Не остался в стороне, идя наперекор

Хантер Брум с неописуемой яростью в глазах глядел на своего сына. Казалось, будто от этого ужасающего взгляда стены мрачного кабинета начали стремительно сжиматься, грозя раздавить, а кислород вдруг в один миг испарился, не оставив за собой ничего, обрекая меня на мучительно долгую и крайне неприятную смерть.  Время болезненно растягивалось, секунды казались целыми часами, если не сутками. Мистер Брум резко занес руку, намереваясь дать Оливеру сильную пощечину. У меня потемнело в глазах — то ли от страха за лучшего друга, то ли из-за прожигающей меня изнутри ненависти к его отцу в этот миг. Я уже не осознавал, что творил, точно зная лишь одно: я не мог допустить этого, не мог стерпеть. Мой отец, стоящий в углу такого пугающе тесного кабинета, пригвоздил меня суровым взглядом, будто понял, что я хочу сделать, безмолвно запрещая это. Но и то не остановило меня от безумных намерений. Времени оставалось критически мало, и нужно было сделать хоть что-то, хоть как-то помочь! Я, решившись, сорвался с места, стремительно ринулся к беззащитному Оливеру и, закрывая его собой, сам подставилая под этот ужасный удар, встав напротив мистера Брума. Оглушительный звук пощечины будто выстрел раздался в тишине. Щеку обожгло горячим пламенем невыносимой боли. Допрос начался, не успели мы: я, Леон и Оливер, оказаться в кабинете, будто в ловушке. Мою голову никогда не посещала мысль, что у мистера Брума настолько взрывной характер. Он совершенно не давал Оливеру ни малейшего шанса объясниться — перебивал, кричал, оскорблял его настолько бесчеловечно, будто тот и не был его сыном вовсе. Не выдержав бесконечных потоков отборной ругани в свою сторону, Оливер осмелился грубо ответить, за что на него и накинулся мистер Брум. Я первый раз видел, как Брум поднял руку на сына, и это вынести я был не в силах. Оливер как-то говорил мне, что отец предпочитает его не замечать, однако в этот раз абсолютно все пошло не по плану, и я сначала стал свидетелем просто отвратительной сцены, а теперь и ее участником. Я сжал кулаки и опустил взгляд в пол, уже не обращая внимания на жгучую боль. Внутри все кипело, норовясь вырваться наружу. Стоило больших усилий не сорваться и не выместить все эмоции на мистере Бруме, но если бы я это сделал, все стало бы только в разы хуже, хотя, казалось, куда уж больше. — Готье Хитклиф! — с нескрываемым шоком, гневом и ужасом одновременно взревел мой отец, но не сдвинулся ни на миллиметр. Я услышал, как отец и мистер Кагер принялись тихо перешептываться, но не смог разобрать ни слова из их разговора. То ли они действительно так тихо говорили, то ли меня целиком поглотили негативные эмоции. Леон хотел было подойти, но мистер Кагер украдкой одернул его, кладя руку на плечо, и Леону не осталось ничего, кроме как через силу повиноваться. Затылком я ощущал горячее и тяжелее дыхание Оливера, который от шока мог лишь стоять столбом.  Я поднял взгляд, смотря прямо в глаза грозно нависающему надо мной бесчеловечному мистеру Бруму. Мои ногти впивались в ладони чуть ли не до крови, оставляя за собой белеющие следы. Ярости в нем значительно поубавилось, к ней примешалось и непонимание. — Отойди, — суровым, ледяным голосом приказал мне Брум. Наивно было полагать, что я исполню его требование после того, что он сделал. Потирая до сих пор болевшую щеку, я выпалил: — Чтобы вы ударили Оливера? Я не позво… — Готье, ты не должен был, — вдруг меня мягко перебил Оливер, выходя из-за спины и становясь рядом, попутно едва слышно бросив мне на ухо «спасибо» таким благодарным, теплым и приятным тоном, насколько это вообще было возможно. Наверное, эта была самая душевная благодарность, какую я слышал. Настроение в миг поднялось. Оливер продолжил, обращаясь уже к отцу с совершенно иной, отстраненной, интонацией, — отец, я извиняюсь. Наедине делайте со мной что угодно, но Готье не виновен. Я снова встрял в разговор: — Все я должен был. Ни наедине, ни при мне такое неприемлемо. К тому же, Оливер тут ни при чем, я это все затеял, я и должен нести ответственность. Леон не сдержался и в тот же миг оказался справа от меня, громко, без малейшей доли страха произнес: — Нет, рекомендательные письма предложил написать я, поэтому можете сколько угодно бить меня, но их не трогайте. К тому же, мы лишь соблюдали правила приема в Академию, так и что же сделано не так? — Все, — выдал мистер Брум, то ли отвечая на вопрос Леона, то ли просто пытаясь прекратить наши высказывания. Вдруг мистер Кагер встрял в разговор: — Хантер, погоди, а Леон-то отчасти прав, — он улыбнулся с непоколебимым спокойствием на лице, — В правилах Академии Святых и Великих пункт про полукровок действительно присутствует и четко сформулирован. — В свое время это добавил еще Лукиан, и до недавнего времени эта нелепость и грубая ошибка оставалась незамеченной, — сдавая позиции перешел мистер Брум из нападения в защиту. — Лука, если бы слышал, за что ты на ребенка кричишь, — кивнул он в сторону Оливера, — в гробу бы перевернулся, — казалось, мистер Кагер олицетворение спокойствия. На удивление, мой отец тоже держался сравнительно спокойно, хоть и до сих пор сверлил меня недовольным взглядом. Наконец, он тоже выдал изречение: — С ними нам всем явно придется несладко. Нашли лазейку в твоей защите, чего и следовало ожидать от человека из семьи полицейского, — он слегка улыбнулся дяде Леона. — Думаю, удивлены мы все, и я не исключение. Но эти смекалистые личности еще проявят себя в будущем, поверьте на слово, раз обнаружили то, что не заметила даже администрация. А наш Лука уделал тебя и сейчас, Хантер. Лучше смириться, прекрати кричать, и так целые сутки не затолкаешь, — продолжил мистер Кагер, в ответ улыбнувшись отцу. И мистер Брум, что еще недавно кипел от ярости и гнева, от которых сейчас ничего не осталось, быстро прогнулся под напором друзей. Он с явным пренебрежением указал нам на дверь: — Вы свободны, а нам нужно продолжить обсуждения. Впервые я желал остаться в кабинете еще немного, ведь взрослые упоминали в разговоре моего настоящего отца, Лукиана Берко. Хотелось разузнать как можно больше, но сейчас тому было не время. Мы вышли из кабинета. Как только дверь захлопнулась, Оливер накинулся на меня с объятиями, чуть ли не снося с ног. — Спасибо, что заступился. Я это очень ценю, правда, но ты же знаешь, мне гораздо больнее смотреть, как отец бьет тебя, — с той же теплотой, что и ранее, пробубнил Оливер, уткнувшись носом мне в шею и обвив тело руками. — Иначе я не мог, — счастливо улыбнулся я, обнимая его в ответ.   Оливер немного отстранился, смотря на мое покрасневшее от удара его отца лицо. — Сильно болит? — он тихо сказал это с виной в голосе, будто не мистер Брум дал мне какую-ту жалкую пощечину, а сам Оливер избил меня до полусмерти и бросил умирать, не забыв на последок сжечь мой дом и забрать все имущество. — Вообще нет, — я немного слукавил, но боль и правда стала менее ощутимой. — Извини, правда, я не думал, что отец так среагирует, он впервые так сильно разгневался. Я хотел начать возмущаться тому, что Оливер извиняется буквально ни за что, но в конечном итоге просто грустно вздохнул и вновь прижался к нему. Заметив Леона, что просто стоял у стены, неловко переступал с ноги на ногу и с улыбкой смотрел на нас, я жестом поманил его подойти: — Иди сюда, ты же тоже не остался в стороне во время спора. А говоря про правила приема, вообще по тонкому льду ходил. Леон беспрекословно подошел и неуверенно присоединился к объятиям. Мы, изрядно вымотанные за последние несколько изнурительных часов, просто стояли втроем около комнаты, где совсем недавно царила гнетущая атмосфера, а сейчас остался лишь неприятный осадок, и обнимались. Неважно, что было несколько минут назад, неважно, что будет после: главное, что сейчас все хорошо.