«Соседи»

Феликс сидел на подоконнике в своей комнате, поджав ноги по-турецки, и смотрел на дом напротив. За окном было темно, но он знал, что Хёнджин дома — свет горел в гостиной. Тень двигалась по стене: вот он прошёл к окну, остановился, повернулся. Феликс замер, хотя знал, что через шторы его не видно. — Ты уже час на него смотришь, — сказал Хан, заходя в комнату без стука. Он опёрся плечом о косяк, скрестил руки на груди. На лице играла лёгкая усмешка — та самая, которая раньше бесила Феликса, а теперь просто раздражала. — Я на улицу смотрю, — не оборачиваясь, ответил Феликс. — На улицу, где дом Хёнджина. — Это лучший вид. Хан усмехнулся, отлепился от косяка, подошёл и сел на край кровати. Пружины скрипнули. — Феликс, — сказал он. — М? — Когда ты уже скажешь ему? Феликс наконец повернулся. Взял с подоконника кружку с остывшим чаем, сделал глоток — горький, неприятный. — Скажу что? — Что он тебе нравится. — Я не знаю, о чём ты, — он поставил кружку, провёл пальцем по краю. — Врёшь. — Немного. Хан вздохнул, потёр переносицу. — Слушай, — сказал он. — Я был таким же дураком. Ждал, боялся, придумывал отмазки. А потом понял, что если не сказать — кто-то другой скажет. — Кто другой? — Феликс нахмурился. — Не знаю. Но лучше, чтобы это был ты. Феликс провёл рукой по волосам, взъерошил их — жест, который он перенял у Хана. — А если он откажет? — спросил он. — Не откажет. — Откуда ты знаешь? — Он смотрит на тебя так же, как я на Йеджи. Феликс повернулся к брату. Хан не улыбался. — Правда? — спросил Феликс. — Правда. — Ты не врёшь? — Не вру. Феликс встал. Подошёл к шкафу, открыл дверцу. Рубашки висели на плечиках — белые, чёрные, синие. Он перебирал их, трогал ткань, но взгляд скользил мимо. — Что ты делаешь? — спросил Хан. — Иду, — Феликс достал светлый свитер — тот, который надевал только по особым случаям. — Сейчас? — Сейчас. — Удачи. — Спасибо. Феликс вышел. На улице было прохладно. Феликс застегнул свитер до самого верха, сунул руки в карманы, перешёл дорогу. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели — он вытер их о джинсы, потом о край свитера. Он постоял у двери секунду, собираясь с мыслями. Потом постучал. Тишина. Шаги. Дверь открылась. Хёнджин стоял на пороге. В старой серой футболке, растянутой на плечах, и домашних штанах. Волосы растрёпаны — он давно не стригся. Вид у него был уставший: под глазами залегли тени, на скулах — лёгкая щетина. Но когда он увидел Феликса, его лицо чуть смягчилось. — Феликс? — он прищурился, как будто сомневался, не мерещится ли ему. — Можно войти? — Заходи. Хёнджин отступил в сторону. Феликс зашёл, прошёл в гостиную. Свет здесь был приглушённым — горела только настольная лампа у дивана. На столике стояла кружка с остывшим чаем, рядом — телефон. Феликс сел на диван, положил руки на колени. Хёнджин сел рядом. Не близко — оставил расстояние. Но Феликс чувствовал его тепло. — Ты чего? — спросил Хёнджин. — Поговорить. — О чём? Феликс молчал. Смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. — Хёнджин, — сказал он. — М? — Ты мне нравишься. Хёнджин замер. Не двигался. Не дышал. — Что? — переспросил он. — Нравишься. Не как сосед. Не как друг. А как... просто нравишься. Хёнджин смотрел на него. Долго. Внимательно. Потом вдруг усмехнулся. — Феликс, — сказал он, откидываясь на спинку дивана. — Что? — Мы уже проходили это. — В смысле? — Ты говорил это раньше. В шутку. — Хёнджин поднял руку, начал загибать пальцы. — «Хёнджин, ты мне нравишься». «Хёнджин, мы должны встречаться». «Хёнджин, я тебя люблю». И каждый раз ты смеялся. Феликс покраснел. Отвёл взгляд. — Это было другое, — сказал он. — Чем? — Я не шучу. — Ага, — Хёнджин скрестил руки на груди. — И в прошлый раз ты тоже так говорил. Помнишь? Ты сидел на этом диване, пил мой чай и сказал: «Хёнджин, ты мне нравишься. Как сосед. Как друг. Как поставщик чая». — Я смеялся. — А я нет, — тихо сказал Хёнджин. Феликс поднял голову. — Что? — спросил он. — Я не смеялся. Я улыбался, чтобы ты не заметил, но внутри умирал. — Почему ты не сказал? — А что я должен был сказать? «Ты шутишь, а я люблю тебя»? Феликс сжал пальцы. — Хёнджин, — сказал он. — М? — Я сейчас не шучу. — Откуда мне знать? — Потому что я пришёл. Потому что я не убежал. Потому что я не смеюсь. — Ты мог прийти вчера. И позавчера. И неделю назад, — Хёнджин покачал головой. — Боялся. — Чего? — Что ты не поверишь. Как сейчас. Хёнджин посмотрел на него. В глазах что-то дрогнуло. — Три месяца назад ты сказал то же самое, — сказал он. — Я пошутил. — А я запомнил. — Зачем? — Потому что хотел, чтобы это было правдой. Феликс подвинулся ближе. Кожаный диван скрипнул. — А сейчас? — спросил он. — Ты веришь? — Не знаю. — Что мне сделать, чтобы ты поверил? — Докажи. — Как? — Скажи что-то, что не скажешь в шутку. Феликс взял его за руку. Пальцы Хёнджина были холодными, но он не отдёрнул. — Я не уйду, — сказал Феликс. — Этого мало. — Я буду рядом. Каждый день. — Этого мало. — Я перестану шутить про это. — Этого мало. — Я люблю тебя. Хёнджин замер. — Что? — переспросил он. — Я люблю тебя. Не в шутку. Не потому, что я просто так решил. А потому, что я не могу не думать о тебе. — Феликс... — Каждый день. Каждую ночь. Когда я рисую — я рисую тебя. Я не говорю тебе, потому что стыдно. Но я рисую. Линии, тени, свет. Когда я пью чай — я смотрю на твой дом. Когда я ложусь спать — я представляю, что ты рядом. И когда ты улыбаешься, я таю. И когда ты грустишь, я хочу обнять тебя. И когда ты смотришь на меня, я забываю, как дышать. Хёнджин смотрел на него. Глаза блестели. — Феликс, — сказал он. — Что? — Ты правда? — Правда. — Ты не врёшь? — Не вру. — Никогда не шути так больше. — Не буду. — Обещаешь? — Обещаю. Хёнджин обнял его. Крепко, по-настоящему — так, что рёбра заныли. Феликс уткнулся лицом в его плечо, вдохнул запах — чай, мята, что-то ещё, что не умел назвать. — Хёнджин, — сказал он. — М? — Ты веришь мне? — Верю. — Почему? — Потому что ты дрожишь. Феликс рассмеялся — нервно, счастливо. — Я боюсь, — сказал он. — Чего? — Что ты исчезнешь. — Не исчезну. — Обещаешь? — Обещаю. Они сидели на диване, всё ещё обнявшись. Феликс чувствовал, как бьётся сердце Хёнджина — ровно, спокойно. Своё собственное колотилось как бешеное. — Хёнджин, — сказал Феликс. — М? — Я никогда не делал этого раньше. — Чего? — Не целовался. Хёнджин отстранился, посмотрел на него. — Серьёзно? — спросил он. — Серьёзно. — Ни разу? — Ни разу. — Даже в школе? — Даже в школе. — Я первый? — Ты первый. Хёнджин снова обнял его. Погладил по спине — медленно, успокаивающе. — Феликс, — сказал он. — М? — Я не буду тебя торопить. — Я знаю. — Когда будешь готов — скажи. — Я готов. — Сейчас? — Сейчас. — Уверен? — Уверен. — Не пожалеешь? — Не пожалею. Хёнджин не поцеловал сразу. Он смотрел. Просто смотрел — в глаза, в губы, снова в глаза. В комнате стало тихо — настолько, что Феликс слышал, как тикают часы на стене. — Ты дрожишь, — сказал Хёнджин. — Немного. — Это не страшно. — Я знаю. — Я рядом. — Знаю. Хёнджин медленно поднял руку и коснулся его щеки — кончиками пальцев, почти невесомо. Провёл по скуле, по краю губ. Феликс замер. Внутри всё оборвалось — сердце, дыхание, мысли. Потом Хёнджин наклонился. Ближе. Ещё ближе. Феликс видел его ресницы, тени под глазами, родинку над губой. Чувствовал его дыхание — тёплое, солоноватое от чая. Их разделяли миллиметры. Хёнджин остановился. Его губы замерли в сантиметре от губ Феликса. Он ждал — может, последнего знака, может, разрешения. Феликс смотрел в его глаза. Видел в них вопрос: «Можно?» И вместо ответа сам наклонился вперёд. Коснулся губ Хёнджина — легко, робко, впервые в жизни. — Закрой глаза, — прошептал Хёнджин. Феликс закрыл. Поцелуй был медленным. Не торопливым. Не жадным. Хёнджин не надавливал, не требовал — он просто целовал, и в этом было всё: три месяца ожидания, сомнения, страхи, надежды. — Дыши, — прошептал Хёнджин, отрываясь на секунду. Феликс выдохнул. Не заметил, что задержал дыхание. — Я дышу. — Не забывай. — Не забуду. Хёнджин снова поцеловал его — чуть глубже, чуть увереннее. Феликс ответил. Неумело, неловко, но искренне. Он чувствовал, как тепло разливается от губ по всему телу — до кончиков пальцев, до самых пяток. — Хорошо? — спросил Хёнджин. — Хорошо, — выдохнул Феликс. — Не больно? — Нет. — Страшно? — Немного. — Чего? — Что это сон. — Не сон, — Хёнджин поцеловал его в лоб, в щёку, в уголок губ. — Ты здесь? — Я здесь. — Обещаешь? — Обещаю. Они сидели на диване, держались за руки, улыбались. Феликс провёл пальцами по своим губам — они горели. Он улыбнулся. — Хёнджин, — сказал он. — М? — Ещё. — Попроси. — Пожалуйста. Хёнджин усмехнулся. Наклонился снова. Поцелуй был уже не первым — но таким же бережным. И сладким. И долгим. Феликс вернулся домой почти в полночь. В прихожей горел свет. Из кухни доносились голоса — Минхо и Чан ещё не спали. Он снял кеды, повесил куртку и прошёл на кухню. Минхо сидел за столом, обхватив кружку с чаем, но не пил — просто смотрел в одну точку. Чан сидел рядом, положив руку ему на плечо. Вторая его рука лежала на столе рядом с кружкой виски. — Феликс, — позвал Минхо. — Да, папа. — Иди сюда. Феликс зашёл на кухню. — Феликс, — сказал Минхо, не поднимая головы. — Да, папа. — Садись. Феликс сел. Минхо молчал. Чан молчал. Тишина затягивалась. — Ты где был? — спросил Минхо. — У Хёнджина. — Поздно. — Мы разговаривали. — О чём? Феликс посмотрел на отца. Потом на Чана. Взял со стола яблоко, покрутил в руках, положил обратно. — Я ему сказал, что он мне нравится, — сказал он. Минхо замер. Кружка застыла в руках. — Что? — переспросил он. — Я ему сказал, что он мне нравится. И он сказал, что я ему тоже. — Вы теперь встречаетесь? — Да, папа. Минхо поставил кружку. Провёл рукой по лицу. — Папа, — сказал Феликс. — Что? — Ты злишься? — Я не злюсь. — А что? — Я волнуюсь. — Я знаю. — Ты не знаешь. — Знаю, папа. — Нет. Ты не знаешь, каково это — смотреть, как твой ребёнок влюбляется в кого-то, кого ты не знаешь. Не знаешь, что у него в голове. Не знаешь, что у него в сердце. Не знаешь, не обидит ли он тебя. Не знаешь, не разобьёт ли он тебе сердце. Минхо говорил быстро, голос дрожал. Кружка в его руках задрожала. — Папа, — Феликс попытался вставить слово. — А ты знаешь, каково это? — Минхо поднял голову. Глаза у него были красные. — Ты знаешь, каково это — просыпаться ночью и думать, что с твоим ребёнком что-то случилось? Что он плачет, а ты не можешь его обнять? Что он боится, а ты не можешь его защитить? — Папа... — Я не хочу, чтобы тебе было больно! — голос Минхо сорвался на крик. — Я не хочу, чтобы кто-то делал тебе больно! Чан сжал его плечо. — Минь, — сказал он тихо. — Нет! — Минхо отмахнулся. — Он должен знать! Он должен знать, что я чувствую! Кружка выскользнула из его рук, ударилась о стол. Чай разлился по скатерти. Чан быстро убрал кружку, вытер лужу. — Папа, — Феликс встал. — Послушай меня. — Я не хочу слушать! — Минхо отвернулся. — Папа. — Я не хочу! — ПАПА! — Феликс повысил голос. Минхо замер. Повернулся к нему. — Он хороший, — сказал Феликс. — Он ждал три месяца. Он не торопил. Он не давил. Он мог поцеловать меня раньше — когда я был пьян. Но не сделал. — Ты был пьян? — Минхо побледнел. — Это было на вечеринке у Йеджи. Я много выпил. Он провожал меня до двери. Я полез к нему целоваться. А он отстранился и сказал: «Нельзя». Минхо закрыл лицо руками. — Боже, — прошептал он. — Он не воспользовался мной, — продолжал Феликс. — Он не сделал ничего, о чём я мог бы пожалеть. Он просто ждал. Три месяца он ждал, пока я скажу сам. Сам. А когда я сказал, он не поверил сначала. Потому что я часто шутил. Но потом понял, что я серьёзно. — Феликс, — Минхо убрал руки от лица. — Он хороший, папа. Я знаю, что ты боишься. Но он хороший. Минхо сидел, смотрел в стол. — Откуда ты знаешь? — тихо спросил он. — Он смотрит на меня так, будто я — единственная причина, по которой он улыбается. — Это не доказательство. — А что доказательство? — Время. — Тогда дай ему время. Минхо молчал. — Папа, — сказал Феликс. — Что? — Я люблю его. Минхо закрыл глаза. — Чан, — позвал он. — Я здесь. — Скажи что-нибудь. Чан взял его за руку. — Минь, — сказал он. — Ты боишься не за него. Ты боишься за себя. — Что? — Ты боишься, что он уйдёт. Что он перестанет тебя любить. Что он выберет кого-то другого. Ты боишься остаться один. — Это неправда. — Правда. Минхо выдернул руку. — Ты не знаешь, что я чувствую. — Знаю. — Не знаешь! — Знаю, Минь. Потому что я чувствую то же самое. Каждый раз, когда ты смотришь на меня с сомнением, я боюсь, что ты перестанешь меня любить. — Чан поджал губы смотря на мужа. Минхо замолчал. — Чан, — сказал он. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю. — И боюсь тебя потерять. — Не потеряешь. — Откуда ты знаешь? — Я здесь. Минхо обнял его. Уткнулся лицом в плечо. — Прости, — сказал он. — За что? — За истерику. — Ты имеешь право. — Но не перед детьми. — Ты все равно имеешь право. Феликс стоял, смотрел на родителей. — Пап, — сказал он. Минхо поднял голову. — Что? — Можно я обниму тебя? — Иди сюда. Феликс обнял его. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — За то, что ты есть. — Я всегда буду. — Обещаешь? — Обещаю. Чан обнял их обоих. — Ну что, — сказал он. — Мир? — Мир, — ответил Минхо. — Иди спать, Феликс. — Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, отец. Феликс вышел. Минхо и Чан остались на кухне. — Ты как? — спросил Чан. — Устал. — Это пройдёт. — Знаю. — Я люблю тебя. — Я знаю. — И виски у меня ещё есть. — Чан. — Шучу. Минхо улыбнулся.