Слышишь звон?

Когда ты стремишься к гармонии и тишине, очень сложно жить в суетном человеческом мире, ещё и со способностями к чтению мыслей, чувств и ощущений. Но кто обещал, что будет легко? Да и невелика заслуга, нести гармонию там, где она и так есть. А ты попробуй здесь, где всё несётся и блестит, шумит и звенит. Где так много шумных людей, и среди них — самый громкий и одновременно самый тихий. Он молчалив внешне. Улыбается иногда так, словно не смог удержаться от улыбки, но смеётся редко, говорит мало и спокойно, стоит неподвижно. Только мысли его оглушают громовыми раскатами, никак нельзя от них закрыться. В его мыслях только одна. Одна она — кружащаяся в танце, с ведьминским прищуром. Она — стоящая на окне. Она — уже на нём не стоящая. Шагнувшая. Или упавшая. Нет ответа. Но есть мысли-мысли-мысли. Анжела не тонет в них, давно научилась не тонуть в другом человеке. Она погружается — по собственной воле, ныряет с головой, и глаза блестят, и руки сжимаются, и остаются на спине Бесова длинные полосы от ногтей. Фантомные полосы. Вот только она их чувствует, чувствует его под своими пальцами, как музыкальный инструмент. И готова поклясться — иногда он тоже чувствует, выныривая на мгновение из замкнутого круга, где — только одна, та, которой уже нет. Иногда читать мысли — проклятие. Иногда — спасение. Иногда — не её спасение и не её проклятие. Звенит-звенит-звенит без остановки. Одно и то же имя. Каждое испытание. Каждый вдох. Как извинение. Как прощание, которое всё никак не завершится. Сколько уже лет? У Анжелы звенит в ухе. В том, неслышащем ухе, которое она бережёт от громких звуков, чтобы не корчиться от боли. Не-вы-но-си-мо. Некуда вынести, потому что. Один готзал на всех, один, звенящий чужой силой, чужими мыслями, чужим всем. От Артёма звенит сильнее всего, хочется закричать, зажать руками уши, заплакать, как маленькой девочке, чтобы кто-то большой и взрослый пришёл и всё решил. Но Анжела сама уже взрослая. Большая девочка. Большие девочки не плачут, закрыв уши, глаза и сердце, большие девочки один раз выбирают открыться миру, а дальше всё — пути назад нет. Мир часто звенит, кричит и грохочет, а она как камертон — должна настроить звук, потому что может, потому что не-вы-но-си-мо. Невыносимо прекрасен мир, и она пропускает его через себя, она проводник — сколько берёт, столько и отдаёт, сколько ломает, столько и чинит. Бесов не скрывает своих мыслей от Анжелы, хотя мог бы, наверное, практик он неплохой. Он вообще словно не ждёт от неё подвоха, доверяет почему-то. Опасается он — совершенно иррационально — кудряшку-Дженни, милую Дженни, слишком ласковую и залюбленную, чтобы всерьёз обращать на Бесова внимание. И Бесов мечется. Ему нужно, чтобы внимание обращали все, и побольше, ему нужно, чтобы на него смотрели, чтобы видели, иначе он боится исчезнуть, боится однажды обнаружить, что уже давно, много лет назад вышел в окно, а всё, что было после — конвульсии погибающего разума, картинки, проносящиеся перед глазами, пока тело летит до земли. Анжела перехватывает этот мечущийся взгляд — твёрдо, спокойно, тепло. Она смотрит. Она видит его. Она очень хорошо умеет видеть. Ещё лучше — слышать. Он цепляется за этот взгляд, выдыхает, успокаивается. Его видят. Слышат. Значит, можно и дальше кружить вокруг Дженни, хмыкать и улыбаться, очаровывать, получать белые конверты — там его фото, а значит, он всё-таки существует, да? Дорого, очень дорого ему обходится это внешнее спокойствие и невозмутимость. Дорого, очень дорого Анжеле обходится его внутренний шум. Громко, очень громко звенит в ушах. Гома распускает щупальца энергии. Гома в этом сезоне — стабилизатор. Будь где-нибудь за кулисами практик, который прошёл с Битвой много сезонов, он бы сказал, что такого рода стабилизатор есть в каждом сезоне. Человек, который не даёт особняку и готзалу во время съёмок просто взорваться к чертям собачьим. Создаёт более ровный фон энергии, чтобы экстрасенсы во время испытаний могли увидеть хоть что-то, а не слепнуть от переплетений таких разных, часто конфликтующих сил. Гома сплетает сеть из этих сил, стараясь, чтобы вышло красиво, гармонично. Гома никого не ловит этой сетью, ни к чему — такое плетение просто выглядит красиво. Бесов силу чует нутром. То, как она сплетается, взрывается, перетекает, волнуется вокруг. Он, конечно, старается быть там, где сила посильнее. От Варвары пахнет мхом, корой и немного болотом. Нутро Бесова чует, как качаются внутри неё деревья и шуршит листва. Сила Дженни яркая, броская, но неровная, то вспыхивающая звездой, то гаснущая почти в ноль. Страшно за такую девочку, как бы не погасла совсем. Сила же Анжелы ровная, обволакивающая, тёплая. За неё не страшно. Артём любит, когда не надо бояться. А Анжела любит, когда тихо. Но Бесов не затихает никогда. Думает-думает-думает. Имя внутри него повторяется из раза в раз, и каждая буква как валун падает на грудь. И звенит, всё время звенит в ухе… Бесов звонкий, Бесов громкий, Бесов тихий, Бесов уверенный и неуверенный — скоро он и сам занимает все мысли Анжелы, крутится там, ударяется о стенки черепа изнутри. Ему тесно жить в чьей-то голове, он хочет жить в реальности. И Гома решает этому не противиться.

***

Анжела утягивает его за руку в подсобку, одну из бесконечных подсобок особняка, прямо после съёмок. — Ну ты чего? — Бесов улыбается натренированной телевизионной улыбкой ловеласа, качает сцепленными с Анжелой руками, с любопытством оглядывается по сторонам. — Да так, ничего, — Анжела тоже улыбается, мягко и в то же время остро. Она не оглядывается. Ей плевать, заметили ли, как она закрывает за Бесовым дверь, плевать, как скоро заметят их отсутствие, что было, что будет, чем сердце успокоится. Плевать. Она подходит к Артёму вплотную, поворачивает его лицо к себе и целует — неспешно, вдумчиво. Она не школьница, урвавшая первый поцелуй где-то в пустом кабинете между алгеброй и географией. Взрослая уже, большая девочка, да и он — мальчик взрослый, все всё понимают. Бесов обхватывает её руками — ладони у него большие, горячие, на худой спине Анжелы ощущаются, как ни крути, приятно. Нежно даже как-то. И отвечает на поцелуй. Вежливый мальчик, раз уж девушка просит, как отказать? — Зачем? — Бесов спрашивает серьёзно, разрывая поцелуй и заглядывая в глаза. От взгляда Анжелы всегда становится теплее. От улыбки станет день светлей, от улыбки в небе радуга зажжётся — понятное дело, так и живём, тем и греемся. — Я так хочу, — Анжела пожимает плечами, легко, как ветерок, касается губ снова, и отступает на шаг. — Но если ты не хочешь, то ладно. Она разворачивается, намереваясь выйти из подсобки. Артём хватает её за руку, разворачивает, прижимает к стене. — Этого я не говорил, — возражает он, переводя взгляд с её глаз на губы — и обратно, не зная, что выбрать. Она маленькая в его руках, такая худая, остроскулая, мягкоглазая, живая — целовать её приятно, как греться на солнце. Стоять спокойно она тоже не может — руки то зарываются в короткие волосы Бесова, то ныряют за воротник рубашки, а колено её вдруг неожиданно оказывается у него между ног, трётся о джинсы, и Артём ощущает хитрую улыбку прямо через поцелуй. В голове у него всё ещё слишком много мыслей — но становится меньше, когда проворные пальцы расстёгивают пуговицу на джинсах. Артём перехватывает ладонь, вытаскивает из собственных штанов, прижимает Анжелу плотнее к стене. Ведёт носом по шее, лижет мочку уха. Потом склоняет голову набок, заглядывает в глаза. — Это что за новости такие? — с мягким смешком уточняет он. — Анжи, всё в порядке? — А похоже, что я не в порядке? — она насмешливо ведёт бровью, пожимает плечами, отстраняет его. Руку он отпускает. Чуть напрягается, когда она снова тянется к поясу, но Анжела просто застёгивает пуговицу, которую чуть раньше расстегнула. Поправляет рубашку, оставляет лёгкий, почти дружеский поцелуй на щеке и мгновенно исчезает за дверью. Артём смотрит на стоящую в углу швабру, словно спрашивает у неё, что это было. Но ответа нет. Да и много раздумывать обо всём этом почему-то не хочется. Хочется только повторить. И повторяет. В следующий раз в подсобку затаскивает уже он её. И как-то всё закручивается — незаметно и вдруг, сразу, всё вместе, со всех сторон. Скоро он уже не представляет себя без неё. Скоро он уже думает, что знает её как себя. Она не слышит левым ухом. Это, конечно, совсем не смешно, но она сама смеётся, поворачиваясь правой стороной, словно диковинная птица: «Ещё раз скажи, малыш, бабушка уж не та, плохо слышит». Она смеётся — и он улыбается тоже. И шепчет ей в правое ухо всякие глупости. А в левое — только когда она спит. Только то, что, может, слышать пока и не надо. А в готзале встаёт всегда справа от неё. Пусть через два, три человека, но — справа. Так, чтобы на его слова ей не было нужды оборачиваться. Чтобы и так его было слышно. Она старше его почти на двадцать лет. Но это не чувствуется. Не чувствуется, когда вот так — нос к носу. Когда вот так — в тесном чулане в особняке, после съёмок, когда все там, снаружи, суетятся, передвигают камеры, сматывают провода, смывают макияж. Когда вот так — у него в полупустой холостяцкой квартире, где ритуальные предметы разбросаны тут и там, а в холодильнике — пакет молока и доширак (зачем его вообще хранить в холодильнике?) Не ощущается даже когда они у неё в квартире, где тихо, тепло и уютно, где порядок и вкусно пахнет, а сын уехал к своей девушке в гости, и может вернуться в любой момент, и от этого им волнительно и весело, оба — как старшеклассники. В такие моменты она смеётся особенно звонко, тут же приглушая себя ладонью, а он эту ладонь ото рта убирает, целует тонкие пальцы, прикусывает тихонько, трётся носом. Подхватывает, несёт на кровать, улыбается тихо. Он-то умеет быть тихим, в отличие от неё. Внешне, по крайней мере. Так что нет, разница в возрасте совсем не чувствуется. Иногда только вырывается у неё обращение «малыш» или «милый мальчик», но чаще в шутку, чем серьёзно. И он посмеивается, кивает, соглашаясь. Зачем спорить? Хорошо же…

***

Она смотрит на него, лёжа на животе, из-под вороха тугих кудрей. Он рассеянно чертит на её обнажённой спине какие-то неведомые знаки — на радость ли, на беду — неизвестно. И тишина. Наконец тишина. Он думает обо всём сразу, а значит — ни о чём. Она облегчённо вздыхает. Звон в ухе исчезает. — Обязательно победи, ладно? — просит у него Анжела, перекатываясь поближе, сворачиваясь под боком и кладя голову на плечо. — Тебе нужно, я вижу. — Я постараюсь, — он смеётся негромко, целует её в непослушные тёмные кудри, которые перед каждой съёмкой заливают тоннами лака, а она потом смывает этот лак, ругаясь на чём свет стоит. В такие моменты к ней в душ лучше не залезать, хотя в другие — пожалуйста, чем он обычно и пользуется. — Ты не постарайся, ты победи, — повторяет она настойчиво. — Обещаешь? Они оба знают, что практики настороженно относятся к обещаниям и стараются их не давать. Так наобещаешь чего лишнего — потом спросят. У всех них спросят. Сила легкомыслия не терпит. Но когда она смотрит вот так, словно бы снизу вверх, но на деле — наоборот, и бархатные тёмные глаза блестят и затягивают куда-то в бездну… Как ей такой отказать? Нежной, гибкой, тонкой и звонкой, какой-то нездешней — и всё же лежащей у него под боком, под его рукой, с ним, рядом, так близко… Как отказать? — Я обещаю, — Артём улыбается и лезет целоваться — совершенно никак нельзя от этого удержаться. Анжела улыбается, ерошит короткие волосы у него на затылке, проводит пальцами по белому пятну на голове. Он дышит тяжело, шумно, опускается ниже, шепча какие-то глупости. Но — тишина. Улеглась буря в голове, наступила гармония. Непросто. Больше месяца потребовалось, больше месяца этих встреч, торопливых поцелуев в тёмных коридорах особняка, прячась от камер, совместных ужинов. Его голова на её коленях, или её кудри щекочут ему нос. Кинематографичный, хоть и ни черта неудобный секс на подоконнике, когда она кричит — тонко, коротко, высоко, как птица, а он глушит свои стоны в изгибе её шеи. Долгие прогулки — поздно ночью, чтобы не подкараулили фанаты, не налепили дурацких фоток, ни к чему это. Кофе в постель — кофе Бесов варит, кстати, божественно, после него словно совсем другая жизнь начинается. Много всего. Они этот месяц — почти всегда вместе, уже вплелись друг в друга, вросли. Артём чувствует — нутром чувствует — нельзя эту женщину отпускать далеко. Диковинные птицы летают высоко и быстро. А ему хочется — себе, близко, рядом, и лежать бы вот так вечно, дышать ею. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько живым, как с Анжи. Никогда за всю жизнь, а особенно за последние годы. Думал, уже и разучился, забыл, как это — быть живым. А с ней вспомнил. И больше забывать не хотел. — Анжи, — пауза выразительная, но не драматичная, скорее он опять залип, как свет ночника отражается в её глазах. — Анжи… Я тебя люблю. Переезжай ко мне, а? Можно после Битвы, если хочешь, но если честно, уже плевать. Пусть говорят про нас, что хотят, — не дождавшись ответа, Артём уже тише повторил. — Я тебя люблю, Анжи… Слышишь? — Слышу, милый, — довольно потягиваясь, улыбается Анжела. — И… Что думаешь? — Я не для любви, малыш, — бархатно смеётся Гома, ведёт по его щеке кончиками пальцев — нежно-нежно, смотрит ласково, улыбается, ластится к руке. — Моя душа в этом мире не за этим. Но я очень рада, что ты в порядке. Ожил, наконец. И помни, ты обещал мне победить во что бы то ни стало! Она соскальзывает с кровати легко, как пушинка. Накидывает на плечи халат, и кожа её в темноте, разгоняемой светом фонарей на улице — белая-белая, словно жемчужная, хотя днём Гома белокожей не кажется. Артём поднимается следом, не понимая, что происходит, недоумённо прикусив губу. Молча. Подойти не решается, хотя всё внутри кричит, что нужно это сделать, подойти прямо сейчас, схватить её, прижать к себе, иначе… Что — иначе Артём придумать не успевает. Анжела подходит к подоконнику с открытым по случаю жары окном. Садится. Свешивает ноги на улицу. И спрыгивает. У Артёма обрывается сердце, ноги — ватные, ему хочется закрыть глаза и кричать-кричать-кричать. Почему так. Ну почему. Почему-почему-почему. За что. Что он сделал такого? В голове нарастает звон, который почти оглушает, и это не-вы-но-си-мо. Проходит, кажется, целая вечность. Артём стоит с закрытыми глазами. Он уговаривает себя, что всё это было лишь ошибкой. Сейчас он откроет глаза — и всё будет хорошо, и Анжи будет лежать на кровати, улыбаясь ему так, как умеет только она. Он открывает глаза. Анжи нет. А открытое окно есть. И звон в ушах тоже есть, а вот воздуха в лёгких — нет. «Второй этаж!» — включается разум. И он учится дышать заново, понемногу, и собирает дрожащие конечности, и разжимает непонятно когда стиснутые кулаки. Его квартира на втором этаже. Они всего лишь на втором этаже. И окно прямо над подъездным козырьком. Анжи спрыгнула с высоты дай бог метра полтора. Для деревенской девчонки, которая лихо лазает по деревьям — она ему показывала — сущий пустяк. Это было не самоубийство. Это был удар. По Артёму. Жестокий. И целенаправленный. Что ж, удар достиг цели. На дрожащих ногах он делает шаг к окну. Ещё шаг. Ещё. Жёсткий подоконник под пальцами почему-то совсем не даёт опоры. Анжи идёт прочь по улице. Босая, в лёгком шёлковом халате, выделяется из душной летней темноты ночи как росчерк ало-чёрного птичьего пера. Она не оглядывается. Он не может отвести ошалелого взгляда. Она просто ушла. Ушла, оставив его с обещанием никому уже не нужной победы, пережитым вновь спустя столько лет ужасом и — всё-таки — облегчением. Она жива. Анжи жива. Вон она, с ней всё в порядке, идёт себе. И дойдёт до дома, пусть и босая по Москве, что ж. Живая. Живая-живая-живая — бьётся в голове, подавляя непонятный звон. Не его. Но живая. Что это, чёрт подери, было?! СМС от неё приходит вскоре. «Добралась до дома, всё хорошо. Спокойной ночи, малыш». Никогда больше не будет у него спокойных ночей.

***

Они встречаются в готзале, кивая друг другу, как простые коллеги. Её паутинная энергия больше его не касается, стабилизирует остальных. Он идёт к победе. Он ведь обещал, а с обещаниями люди силы не шутят. Она спокойна. Теперь в его голове — одно лишь имя. Но уже совсем другое. Она заполонила его мысли, она везде, в каждом метре пространства, в каждом движении, в каждом вдохе. А она — проводник. Она проводит через себя. Берёт — и тут же отдаёт. Она может даже порой себя увидеть, но не слышит, как не слышит камертон собственный звук, а только звук настраиваемого инструмента. И пока в его голове — она, только она, всегда она, танцующая, смеющаяся, сверкающая, живая, острая, резкая, мягкая, яркая, безжалостная и ласковая, не-вы-но-си-ма-я — в её ушах благословенная тишина. Ведь его мысли о ней такие громкие, что затмили всех остальных, включая обычно шумную малышку-Дженни. А мысли о себе она не слышит. Тишина. Хорошо. Хорошая работа, Анжи.