Прикинь, я проиграл

***

Гул трибун всё ещё стоял в ушах — липкий, густой, будто впитавшийся в бетонные перекрытия «РЖД Арены». Последние болельщики разошлись больше часа назад, но стадион не спешил затихать: где-то гудела поливочная машина, работники сворачивали рекламные баннеры, а в воздухе, смешиваясь с запахом свежескошенного газона и остывающей резины, витал призрак недавнего торжества. Лёша стоял посреди поля, засунув руки в карманы ветровки, и провожал взглядом парня в униформе, что брезгливо, двумя пальцами, поднял с травы чьи-то трусы, измазанные коричневым. «Ну, обосрались, что», — прозвучало в голове голосом капитана стримеров. Шатен невольно улыбнулся. Матч, отгремевший сегодня вечером, был буквально выстрадан каждым из них. Сам Лёха, положим, не особо напрягался — но всё же посещал тренировки в течение трёх месяцев подготовки. Не все, конечно, от силы три-четыре, но посещал же. «Просто будь где-нибудь рядом», — в перерыве одной из первых тренировок бросил Парадеев, даже не глядя на него. И внутри у Лёхи опять что-то по-дебильному ёкнуло, тут же отозвавшись старой, привычной болью под рёбрами. Игрок из Кореша был никакой, спору нет, но рядом он находился. Куда бы ни отходил Саша в перерывах, Лёха почти сразу оказывался поблизости — не навязываясь, но и не отдаляясь. Так, как нужно. Так, как нужно было ему. Матч выдался эмоционально истощающим для всех. То злость от пропущенного гола сжимала горло, то неописуемая радость от первого забитого Сашей мяча взрывалась внутри фейерверком. Лёха сам офигел, как быстро в тот момент нагнал друга, оказавшись первым в его объятиях, врезаясь в мокрую от пота футболку и разделяя этот момент чистого триумфа. А потом пошли жёсткие стычки с командой блогеров. Кореш почти сразу ушёл с поля и выходил только на замены, но комок тревоги всё равно сжимался где-то в животе, стоило увидеть агрессивную игру Парадеевича. — Ты, бля, хоть других пощади, прёшь как танк, Новки тебя уже шугается, — во время короткой заминки Лёха подошёл к Саше. Плечи блондина были напряжены, дыхание сбито, а светлые пряди волос прилипли ко лбу. — Может, замену? — Нет, — резко оборвал тот. Заметив немой упрёк в обеспокоенных карих глазах, Саша всё же смягчился. — Это мой матч. Я должен отыграть от начала и до конца. Прозвучавший свисток не дал Лёше озвучить свои мысли, и до самого завершения серии пенальти на языке вертелось только одно слово. «Идиот». А ведь матч действительно выдался ярким, даже Лёха, со своей скамейки запасных, видел это во всех красках. Саша носился по полю как заведённый, выкладываясь на полную, без остатка. Не просто так, не ради очередного видео или хайпа. Кореш слишком хорошо его знал, чтобы не заметить эту отчаянную, почти яростную самоотдачу. Парадеев играл так, словно от этого матча зависел не какой-то глупый спор с Ильёй, а вся его жизнь. Каждый подкат, каждый рывок, каждый заблокированный удар — Лёша ловил себя на том, что не может отвести взгляд, даже когда сидел на лавке, сжимая в руках край скамьи до побелевших костяшек. Но время шло, силы таяли. Команда стримеров держалась до последнего, зубами цеплялась за каждый момент, однако к финальному свистку все уже валились с ног. И, к сожалению, они всё же проиграли. Дальше всё завертелось быстро и немного скомкано. Ещё до основного награждения успели вручить несколько индивидуальных статуэток: Илья забрал «Лучшего игрока», и это было ожидаемо — он реально тащил весь этот матч. Бустеру достался «Лучший завоз», и тот, едва получив награду в руки, со смехом вручил её Сатиру — мол, ты вёл весь этот кордебалет, тебе и отдуваться. Ведущий, раскрасневшийся и счастливый, поднял статуэтку над головой под одобрительный гул трибун. А потом настал черёд главного трофея. Команду блогеров, всей их шумной толпой, пригласили на небольшой пьедестал. Они полезли туда, пихаясь и галдя, кто-то уже вскидывал руки, кто-то обнимался. И вот в этот момент Лёха, повинуясь какому-то секундному, чисто «корешевскому» порыву дурачества, схватил с лавки чью-то запасную футболку блогеров и натянул поверх своей, стримерской. Два слоя, два цвета. С гиканьем и хохотом он ворвался в толпу победителей, ему тут же засвистели, захлопали по плечам, чьи-то руки уже тянули его в центр, вписывая в этот триумф, а кто-то и вовсе приобнял — кажется, Эдисон — и хлопнул по спине. И в этот момент, среди всего этого гвалта, Лёша вдруг поймал взгляд. Саша стоял чуть в стороне, вместе с остальными стримерами, ожидая, когда их тоже позовут для общего фото. Он просто стоял, глядя прямо на Лёху, и улыбался. Беззлобно, тепло, с той самой лёгкой прищуренностью, от которой у Лёши всегда сладко замирало внутри. Лёша улыбнулся в ответ и уже собирался отвернуться, но что-то внутри едва заметно царапнуло. В этой улыбке на долю секунды мелькнуло что-то ещё — слишком быстро, чтобы успеть осознать. Тень, отголосок чего-то спрятанного. Лёха моргнул, и оно исчезло. А в следующую секунду с него стащили футболку. Кто-то из блогеров с победным криком сдёрнул трофейную тряпку, скрутил в ком и швырнул обратно, в сторону стримеров. Кореш, отдуваясь и отшучиваясь, отступил к своим. Проходя мимо Саши, он демонстративно, с чувством, потоптал сдёрнутую футболку ногой. Жест вышел детским, но однозначным: своих не предаю. Парадеев, заметив это, хмыкнул и покачал головой, но ничего не сказал. Только улыбка стала чуть шире. А потом было общее фото. Обе команды в одном кадре, плечо к плечу, — вспышки, крики «Спасибо за матч!», и как-то незаметно, между одним кадром и другим, Саша словно растворился в воздухе. И вот команда победителей уже давно ушла с поля в раздевалки. Илья Яцкевич, сияя так, что, казалось, ещё немного — и он начнёт подсвечивать коридоры, подозвал Лёху и остальных стримеров к блогерам, предлагая отпраздновать совместную победу. — Вышло ахуенно! — эмоции Ильи до сих пор бурлили. Глядя на него, Деревяшкин и сам невольно заражался этим оптимизмом. Была у Яцкевича такая особенность — неосознанно делиться своим теплом и светом со всеми вокруг. — Давайте теперь каждый год так, а? Сань? — он оглянулся по сторонам. — А где он? Хотелось бы и Лёше знать, куда черти увели капитана его команды. Горилыч лишь пожал плечами, предположив, что тот, вероятно, отдувается перед журналистами, которые выжидали у выхода с поля, точно гиены. Но прошёл уже час, а Парадеев так и не объявился. Лёха ещё раз осмотрел поле. Под светом прожекторов, уже притушенных до дежурного режима, идеальный газон казался ненастоящим, будто приглашал выйти и сразиться ещё раз. Тяжело выдохнув, шатен взъерошил влажные волосы. На часах — 23:15. Наверняка все разъехались. Блогеры, пусть и не всем составом, где-то уже открыли символическую бутылку шампанского — пить вряд ли будут, но для эффекта точно. Стримеры, как понял Лёша из обрывков разговоров, тоже собирались куда-то заехать. Дипинс упоминал бар, Аньчик с Даноном умотали в сторону парковки, а Горилыч молча пристроился к блогерам, ожидая, что Лёха последует за ним. Поэтому, когда Кореш вдруг отказался, Данила удивлённо на него посмотрел. — Ты чего? — мгновенно посерьёзнел он. Когда дело касалось друзей, Горилыч становился на редкость внимательным, и его угрожающий вид сейчас напоминал скорее доброго Винни-Пуха из советского мультика. — Поранился или ещё что? — Не, всё норм, — Лёша мотнул головой. — Просто… э-э-э… надо тут разобраться кое с чем. Забыл кое-что на стадионе. Горилыч прищурился. Он всегда с легкостью определял ложь своего друга и этот момент не стал исключением. Точнее, это был не совсем обман, скорее, завуалированная истинная причина. Допытываться Данила не стал, за что Кореш был ему несказанно благодарен. Однако на последок Горилыч всё же одарил Лёшу своим «особенным» взглядом, от которого хотелось провалиться под землю. И вот Лёха снова бродит по пустым коридорам, заглядывая едва ли не в каждую открытую дверь. Зачем? Он и сам не мог толком объяснить. Просто ему жизненно необходимо было отыскать среди холодных бетонных стен своего друга. Что-то внутри подсказывало: Саша специально исчез так быстро, чтобы ни с кем не пересекаться. Но какая тому причина — обида? Чувство вины? Нет, Саша не такой. Он слишком спокойный, уравновешенный, чтобы вот так бесследно пропадать. Это скорее в духе самого Лёхи, и оттого становилось по-настоящему не по себе. «А вдруг что-то случилось?», — пронеслось в голове. Перед глазами тут же вспыхнула рана, которую Парадеев получил, сцепившись с Эдисоном. Царапина, конечно, но всё же. «А если он ещё сильнее повредил колено?», — вдогонку прилетела вторая мысль. Кореш вспомнил моменты матча, где Саша раз двадцать точно неудачно приземлялся или сталкивался с противниками, и каждый раз чужая боль отдавалась в нём собственной. Сам того не заметив, Лёша снова оказался у раздевалки стримеров. Он уже заглядывал сюда полчаса назад, но ноги почему-то привели обратно. Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло прохладой из-за кондиционеров, которые всё ещё молотили на полную, выстужая помещение до состояния морга. В тишине слышно было, как где-то далеко капает вода в душевой. Внутри горел тусклый свет — не все лампы, а только ряд над дальними шкафчиками. Воздух пах остывающей разгорячённой тканью, гелем для душа и едва уловимой сыростью. На лавке, ссутулившись и уперев локти в колени, сидел Саша. Уже переодетый в простую серую футболку и спортивные штаны, с всё ещё влажными после душа волосами, которые темнели на висках и чуть завивались на кончиках. Живой. Целый. И, кажется, даже не рыдающий. Напротив — когда Лёша замер на пороге, Парадеев поднял голову и улыбнулся устало, но искренне. — Ты не уехал? — проговорил он, кивая на место рядом с собой, как бы приглашая присоединиться. — Я думал, вы уже празднуете. — Ну ты ведь тоже не уехал, — пробурчал Лёха, проходя внутрь и плюхаясь на лавку. Вышло чуть обиженнее, чем хотелось бы, и шатен мысленно отвесил себе оплеуху. На что вообще обижаться-то, придурок? Саша на секунду замер, вглядываясь в профиль друга, а затем едва слышно рассмеялся. Смех у него был низкий, почти интимный в этой пустой тишине. — Что смешного? — повернулся к нему Лёша. Зелёные глаза блондина всё ещё были слегка прищурены от растянувшейся улыбки, и внутри у Кореша всё снова вдребезги разлетелось. — Я думал, тебя украли эти журналюги. — Нет, — успокоившись, ответил Саша. — Мы с ними мило побеседовали, а потом… — он запнулся на мгновение, но, встретив выжидающий взгляд карих глаз, всё же закончил, — захотелось побыть одному. Осознать всё это. Лёша понимал. Те, кто не знал Сашу, могли бы решить, что речь идёт исключительно о поражении и грузе капитанской ответственности. Но Деревяшкин прекрасно знал: Парадеев до чёртиков не умел выражать свои настоящие чувства. Все эти «осознать», «побыть одному» были лишь обёрткой, за которой пряталось что-то гораздо более уязвимое. — Прикинь, — тихо проговорил Саша, не глядя на него. На губах снова появилась улыбка — только теперь горькая, с тем самым вкусом поражения. — Я проиграл. Чуть-чуть не хватило, Лёх. Кореш молча похлопал себя по плечу — нарочито громко, шлёпнув ладонью по ткани ветровки. Саша непонимающе изогнул бровь. — Давай, — Лёша кивнул на собственное плечо. — Можешь поплакать мне в плечо, никто не видит. На секунду Парадеев застыл, а потом вдруг прыснул, тряхнув головой. По-настоящему, уже без горечи, без негатива. Лёша улыбнулся краем губ и, подавшись чуть вперёд, случайно задел коленом колено Саши. Не отдёрнулся, оставил это касание как молчаливую поддержку. — Ну вот, уже больше похоже на настоящую улыбку, — заметил он удовлетворённо. — Почему ты остался? — спросил Саша, отсмеявшись и вытирая уголок глаза большим пальцем. Вопрос прозвучал неожиданно прямо. Лёша фыркнул. — Идиот. — Я? Почему? — Я всю игру хотел это сказать, — он легонько пихнул друга плечом. — Сам же сказал: «будь рядом». Вот я и остаюсь. Саша моргнул, переваривая, но Кореш не дал ему вставить слово. Прорвало. Он сам не заметил, как продолжил, уже горячее: — Мы команда, Сань. Вообще неважно, кто начал этот спор и чья была идея. Поражение — оно общее, слышишь? Мы вместе в него влетели, вместе и выгребать будем. Никто тебя не винит. Горилыч не винит, все стримеры не винят, а я уж тем более. Так что хватит тут сидеть и киснуть одному, понял? Ты не один проиграл. Парадеев слушал молча, только желваки чуть дрогнули. Он отвёл взгляд в пол, будто разглядывал трещину в бетоне, и глухо, почти нехотя, обронил: — Знаю. Просто… привык тащить всё сам. Забываю иногда, что не один. И сразу же, словно испугавшись собственной откровенности, поднял руку и взъерошил Лёше волосы — по-свойски, запустив пальцы во влажные пряди. — Всё ещё мокрый, дурак, — проговорил он негромко, почти ворчливо. — Простудишься. Хоть бы высушил. Лёша замер от этого простого жеста, потому что от него внутри разлилось совершенно неуместное, давно забытое тепло. Раньше, года четыре назад, они вообще были жутко тактильными: Саша мог запросто приобнять за плечи, потрепать по голове, Лёха постоянно тыкал его в бок, заваливался рядом на диван и клал ноги на чужие колени. Тогда это было естественно, не пахло ничем, кроме дурачества. Но с годами прикосновения истаяли, а теперь вот одно касание чужих пальцев в волосах отозвалось дрожью по позвоночнику. Совсем не по-дружески. — Раньше ты чаще так делал, — вырвалось у Лёши тихо, почти шёпотом. Слова повисли в воздухе. Сашина рука замерла на его затылке. Он не убрал её, только посмотрел внимательнее. — Раньше много что было по-другому, — ответил он ровно, но в голосе мелькнула какая-то осторожная нота. — Мне казалось, что это… лишнее. Перестало быть простым. Понимаешь? Лёша понимал, ещё как понимал. Поэтому и сидел сейчас, боясь спугнуть момент, чувствуя, как колотится сердце. — И что теперь? — спросил он хрипловато. — Сейчас тоже лишнее? Саша медленно убрал ладонь, но лишь для того, чтобы переместить её Лёше на плечо, чуть сжав. — Не знаю. Ты мне скажи. Лёша нервно хмыкнул, отводя взгляд, и, чтобы разрядить повисшее напряжение, резко поднялся с лавки, потянулся всем телом. Позвоночник отозвался громким хрустом в тишине. Эхо заметалось под потолком. — Какой тебе футбол, — усмехнулся Саша, наблюдая за ним. — Ты такими темпами скоро развалишься. — Я? — возмутился Кореш с деланным задором. — Да я ещё девяносто пять минут отыграть готов! Давай, мистер Генетический Мутант, раз на раз на «РЖД Арене»? Или ссышь? Он с ухмылкой протянул руку, ожидая, что Саша по обыкновению отшутится в ответ. Но Парадеев, похоже, тоже поймал эту странную искрящуюся игривость. Чужие пальцы сомкнулись на запястье — и в следующую секунду Лёха, охнув, потерял равновесие. Его резко дёрнули вперёд, и он рухнул прямо в тёплые, надёжные руки, совсем как тогда, после первого забитого гола. Только теперь никто не кричал, не хлопал по спине, и сердце колотилось где-то в горле, путая мысли. От Саши пахло гелем для душа и чем-то родным, знакомым до ломоты в костях. Лёша ощущал чужие ладони на своей спине, чувствовал, как пальцы чуть подрагивают, сминая ткань ветровки, и понимал: всё, это финиш. — Уверен? — тихо проговорил Саша. Голос прозвучал низко, чуть напряжённо, будто сам боялся ответа. Их лица разделяли сантиметры. Слишком мало, чтобы думать, слишком много, чтобы сделать вид, будто это случайность. Лёша ощущал тёплое дыхание на своей коже, видел каждую золотистую искорку в зелёных глазах и собственными рёбрами чувствовал, как быстро, слишком быстро, бьётся сердце напротив. В голове вихрем пронеслись воспоминания, которые Лёша хранил в своей памяти с пометкой «НЕ ВСКРЫВАТЬ. ЕБАНЁТ!». Вот им по двадцать, они дурачатся на заднем сиденье чьей-то машины, и Саша, смеясь, чмокает его в висок — «дружеский поцелуй, расслабься». Вот ещё один раз, на стриме: Лёха изображает шок, когда Парадеев, под игру на спор, коротко касается губами его губ — и тут же отстраняется с победным «спокойной ночи, малыши». Тогда это ничего не значило. Ну, им так казалось. А сейчас Лёша осознал, что если Саша вдруг его поцелует, обратной дороги не будет. Потому что списать это на игру или дурачество уже не выйдет — внутри слишком сильно всё переворачивалось от одной только близости. Он сглотнул и, не разрывая зрительного контакта, ответил тихо, но твёрдо: — На все сто. И чуть подался вперёд, медленно, давая Саше возможность отстраниться, если тот захочет. Но Парадеев не отстранился. Напротив — его ладонь скользнула с плеча на затылок Лёши, пальцы зарылись в чуть отросшие влажные пряди, и это прикосновение оказалось последней каплей. Поцелуй вышел неспешным, даже осторожным — сначала. Сухие, чуть обветренные после матча губы встретились, скользнули робко, пробно, словно оба не верили, что это происходит на самом деле. Лёша чувствовал, как дрогнула рука Саши на его затылке, и в груди разлилось такое острое, щемящее тепло, что стало почти больно. Это было совсем не похоже на те давние, мимолётные, почти шуточные поцелуи. Сейчас всё иначе: глубоко, нежно, с привкусом соли и мяты, с тихим, сорванным выдохом, который они разделили на двоих. Саша углубил поцелуй — мягко, но настойчиво, и Лёха, прикрыв глаза, ответил, забыв, как дышать. Весь мир сузился до одной точки касания, до ощущения чужих губ, до дрожи в кончиках пальцев, которыми он вцепился в серую футболку напротив. В голове билась одна-единственная мысль: «Наконец-то». Как будто всё, что копилось годами, разом нашло выход. Когда они наконец отстранились — самую малость, ровно настолько, чтобы видеть лица друг друга, — в зелёных глазах плясали золотистые бесенята, а губы Саши изогнулись в той самой улыбке, от которой у Лёши всегда перехватывало дыхание. Только теперь она была другой: без горечи и усталости — наполненная светом. — Это не было похоже на дружеский поцелуй, — выдохнул Лёша с нервным смешком, всё ещё сжимая его футболку в кулаке. — Я и не претендую, — отозвался Саша, чуть сощурившись. — Вообще-то, я давно хотел. Просто ждал подходящего момента. — И дождался, пока мы проиграем на глазах у двадцати с лишним тысяч человек? — Ну, вообще-то нас ещё на стриме смотрело суммарно более трёхсот пятидесяти тысяч… Лёша закатил глаза и легонько ткнул его локтем в бок: — Ой, бля, зазвездился. Может, тебе ещё график посещаемости сюда притащить? Саша тихо рассмеялся — низко, горлово, — и, всё ещё посмеиваясь, притянул Лёшу к себе ещё ближе, так что между ними не осталось и миллиметра. — Я дождался, пока ты сам придёшь. Лёша моргнул, переваривая, а потом уткнулся лбом в его плечо, пряча мгновенно заалевшие уши. Саша потёрся щекой о его макушку. — Знаешь, — проговорил он, всё ещё удерживая Лёшу в кольце рук, — похоже, я всё же одержал победу. — Какую ещё победу? — глухо отозвался Кореш, не поднимая головы. — Мы ж продули. — Не важно, — покачав головой, проговорил Парадеев. — У меня есть ты. Внутри Лёхи всё в очередной раз разбилось вдребезги, но теперь — самым счастливым образом. Он не нашёл слов, просто поднял голову, встретился с ним взглядом и тихо, почти беззвучно рассмеялся — от переполнявшего его счастья, от абсурдности, что на это потребовались годы и целый легендарный матч. Где-то за стенами стадиона работники наконец выключили прожекторы, и «РЖД Арена» погрузилась в ночную тишину, бережно укрывая этот момент, принадлежавший только им двоим.