неделимые

В шестнадцать лет Чонгуку впервые снится странный сон: размытый образ человека, в котором он узнаёт свою родственную душу. Уже утром на его запястье проступают очертания двух ветвей глицинии.

Их стебли переплетаются между собой, тянутся длинными древесными лентами по коже, словно никогда и не существовали порознь. Соцветия опущены вниз, прикрытые ещё совсем молодой листвой, сквозь которую едва угадывается будущий оттенок лепестков. Чонгук удивляется, но с восхищением в глазах осторожно проводит кончиками пальцев по цветочной лиане, медленно поглаживает её, так, будто пытается через это прикосновение почувствовать свою родственную душу, увидеть её, посмотреть в глаза и улыбнуться, протягивая руку для приветствия. Но ничего не происходит. На часах – предрассветные 5:00 утра. Он вздыхает, прячет ладонь под подушку, плотнее натягивает одеяло на плечи и закрывает глаза, стараясь вспомнить обрывки туманного сновидения, но безуспешно. Перед взором всё ещё стоит силуэт высокого парня с тёплой квадратной улыбкой и крошечной родинкой на носу, единственной деталью, оставшейся в памяти. Надо поспать. Сегодня Богём наверняка не оставит его в покое, до изнеможения загоняя на тренировке перед национальными. Но мысли всё равно упорно, навязчивым потоком лезут в голову, и Чонгук совсем не хочет в них разбираться. Глициния на его запястье выглядит особенно красиво, переплетаясь двумя древесными лианами в сложный узор. Его постоянно тянет коснуться татуировки: провести по ней пальцами, осторожно обвести контуры, скользя по зелёным листьям такого утончённого, воздушного растения. На тренировке он почти не следит за игрой, часто отвлекаясь на собственную руку. Юноша не злится даже тогда, когда Богём, недовольно бурча себе под нос что-то вроде «придурок», снова отправляет подачу не ему, а Минхо. Чонгук над ним лишь потешается, отступая на пару шагов, и снова смотрит на метку. Как вдруг его осеняет резкая мысль: «Их что… двое?!» Это казалось невозможным. Чонгук был абсолютно уверен: у всех на запястье только по одному цветку. У Минхо – яркий одуванчик, у Тэсона-сонбэ – благородная лилия, у Сону – полевая ромашка, а у Богёма – гордый чертополох, такой же упрямый и колючий, как и он сам. Юноша теряется в догадках, но спросить не у кого, и даже мама качает головой и спокойно говорит, мол, поживём – увидим, не такая уж это проблема. Но Чонгук считает иначе. Он пытается выяснить все детали этого странного обстоятельства, пока однажды ответ не находит его сам. В библиотеке, среди высоких стеллажей с учебниками, он случайно натыкается на старую книгу о цветочных татуировках и связях, которые они дарят. Она кажется большой, толстой и увесистой, но нужные строки он находит довольно быстро и ещё больше удивляется, когда узнаёт: цветы могут распуститься только в том случае, если все три соулмейта окажутся рядом. Эта мысль оставляет внутри горечь разочарования. Чонгук вовсе не хочет иметь двух родственных душ – тут бы с одним поладить, – и уж тем более не представляет, как они смогут существовать вместе, под одной крышей, в одной жизни. Погружённый в мысли, он идёт домой, понуро опустив голову, пинает мелкий гравий под ногами и старается не смотреть по сторонам, и невольно вскрикивает, когда на его плечо вдруг ложится чья-то тяжёлая рука. – Ну надо же, малявка совсем один в такое время суток? – с лёгкой усмешкой произносит Тэсон-сонбэ, но тут же убирает руку и машет в знак приветствия. Чонгук видит на его запястье распустившуюся изящную лилию, также усмехается, но снова смотрит себе под ноги, не скрывая своего отчаяния в голосе, прежде чем решается задать мучающий его вопрос: – Тэсон-сонбэ, что бы Вы сделали, если бы у Вас была не одна родственная душа, а две? – Разумеется, искал бы вторую! А что такое? – мужчина выглядит совершенно спокойным, но, заметив уныние в глазах вечно позитивного «взрослого ребёнка», начинает переживать. Такой бывший подопечный ему совсем не нравится, и смотреть в эти грустные «глаза-бэмби» становится почти невыносимо. Совсем не к лицу ему была печаль. – Что случилось? – У меня два соулмейта, Тэсон-сонбэ, и я просто не представляю, что мне с этим знанием делать. Младший выглядит так, будто вот-вот разрыдается, и в его глазах старший уже различает заметные отблески слёз. Но ведь всё не так плохо? Удивление на его лице становится очевидным, и внезапное, непонятно откуда взявшееся рвение подталкивает его вперёд. Мужчина подходит ближе, опускает руки на подрагивающие плечи и по-отечески обнимает юношу, успокаивая его в своих тёплых сильных руках. – Не расстраивайся, Чонгук-и. Два соулмейта – это ведь не плохо. – Мне придётся колесить по белому свету в поисках их? А что, если мы все будем искать друг друга, но так и не найдём? Я буду коротать всю жизнь в одиночестве? Тэсон смеётся, замечая беспокойство в больших тёмно-карих глазах, блестящих от непролитых слёз. Чонгук больше не прижимается, не смотрит так обречённо и обиженно, но всё же поднимает взгляд вверх, расстраиваясь из-за полученного ответа. И правда, на что ему теперь рассчитывать? Третий ведь всегда лишний? Юноша тяжело вздыхает, принимает из рук мужчины бутылку с водой и кивает, мол, всё, успокоился. Хотя Тэсон ему ни на секунду не верит. – Чонгук, не лучше ли тебе расслабиться? Если судьба выбрала для тебя этих людей, значит, вы непременно встретитесь. Тем более, нет ничего невозможного – выход есть всегда. Старшеклассник улыбается, кивает, вытирает с щёк влажные дорожки и совсем не смотрит в ореховые глаза напротив. Сонбэ ведь всегда рядом: выручит, поможет, иногда пошутит, и на душе сразу становится легче. Поэтому Чонгуку совсем не стыдно назвать бывшего тренера своей опорой и верным другом, который вот уже который год подряд даже не пытается от него отделаться.

В свои семнадцать лет Чонгук думает, что два соулмейта – это не так уж и плохо.

Может, даже хорошо, что он пока их не встречал, да и старался больше не думать об этом. По крайней мере, все мысли давно были сосредоточены на приближающихся национальных соревнованиях, на которые они поставили одну общую цель – победить, стать чемпионами и доказать всем своё превосходство, слаженность и боевой дух. От таких слов Богёма все смеялись, но, как бы странно это ни звучало, именно они всегда бодрили команду, и Чонгук совсем не был исключением. Он с надеждой в груди ждал этого события – их победы и, возможно, встречи с соулмейтами, хотя в глубине души не позволял себе (если только самую малость) на это рассчитывать. Слова Тэсона-сонбэ в тот день действительно смогли его подбодрить. Поэтому перед самым отъездом юноша приглашает того в кафе и дарит ему небольшой деревянный брелок – с аккуратно выжженными двумя роскошными лилиями, что, переплетаясь, так красиво олицетворяют их связь. Тот вечер надолго остаётся в памяти: улыбка бывшего тренера, пожелание победы и тёплые объятия на прощание, которые Чонгук не спешит разрывать.

Ночь перед поездкой в Сеул становится одной из самых невыносимых за всю его жизнь.

Метка на руке горит безбожно, будто под кожей медленно проводят раскалённой иглой, заново вычерчивая цветочный узор. Чонгук срывается на громкий всхлип, не в силах сдержать слёзы, когда замечает, как правая ветвь глицинии начинает оживать. Её стебель выходит из «спячки»: осторожно изгибается, будто тянется вверх. Соцветия приоткрываются, являя бледный сиреневый оттенок, который неуверенно проступает сквозь зелень. Следом, уже не принося дискомфорта, пробуждается левая ветвь. Она повторяет движение правой, поднимается следом, и Чонгук невольно задерживает дыхание, проводя пальцами по гордо изогнутым линиям татуировки. «Когда же это закончится?!» – мелькает в голове, и в следующую секунду сознание вновь проваливается в глубокий сон, а вместе с ним приходит непривычный покой, оставляя на щеках лишь влажные дорожки, которые высохнут через пару минут, будто их и не было. Но вместо слёз остаётся боль. Хоть и не такая адская, какой она была ночью, и почти незаметная, Чонгук всё же её чувствует. Запястье словно сдавливает изнутри, а на вчерашней глицинии появляются новые фиолетовые крапинки, медленны окрашивающие соцветия в приятный лавандовый оттенок, который очень радует глаз. – Богём? – Чонгук произносит это тихо, едва слышно за болтовнёй Сону и Минхо, но смотрит на друга с надеждой в глазах и одновременно с какой-то печалью. Пак лишь поворачивает голову, одним взглядом задавая вопрос, и Чон, едва на это решившись, продолжает: – Кто твой соулмейт? Богём молчит недолго, но всё равно не видит смысла рассказывать это Чонгуку. Этого человека он всё равно не знает – какой ему толк от этой информации? Но Пак всё же тихо вздыхает, переводит взгляд к окну и негромко произносит: – Су Джихо. Мы были с ним в спортивном лагере вместе. Там и познакомились. Чонгук кивает, отворачивается к окну, не решаясь продолжить диалог. Богём не заинтересован в этой беседе, да и спрашивать у него что-то ещё бессмысленно: он либо промолчит, либо снова ответит односложным предложением. Хорош Пак только в настольном теннисе, а не в межличностных отношениях. Смешок остаётся неуслышанным, а Чонгук прислоняется лбом к холодному стеклу большого автобуса, всматриваясь в мелькающие за окном рисовые поля. Задремать удаётся только через десять минут – и то не на стекле, а на плече друга, который тоже уснул, используя его кудрявую шевелюру как довольно уютную подушку. Перед самым соревнованием юноша чувствует, как сильно его трясёт. Дрожь проходит по всему телу неприятными волнами, когда соперники смотрят надменно, с издёвкой во взгляде, которая лишь усиливает напряжение. Но он старается не реагировать, прячет дрожь за толикой волнения. Отвлечься не удаётся даже тогда, когда капитан противоборствующей команды подходит слишком близко, пожимая руку Богёму. – Я ненавижу рукожопов, – с нахальной усмешкой заявляет высокий брюнет. – Надеюсь, вы не настолько плохи, как я думаю, ребятки? – Следи за языком, – предупреждающе скалится Пак. – Не дождёшься! – тут же бросает Чонгук и сам удивляется собственной дерзости. – Сегодня победа останется за нами! В по-кошачьи прищуренных глазах соперника он ловит искру, и та вспыхивает в нём самом, разжигая настоящее пламя. За своим невысказанным соперничеством он совсем не замечает, как пять соцветий на одной из двух ветвей глицинии окрашиваются в ярко-лавандовый цвет, а остальные постепенно начинают преображаться, готовые вот-вот показать свою истинную красоту. Судья объявляет начало соревнования. В этот момент перестаёт существовать всё остальное: ни внезапная боль в запястье, ни лёгкая щекотка возле метки больше не имеют значения. Во время игры Тэхён то и дело цепляется взглядом за кудрявого мелкого выскочку: сосредоточенное лицо, большие карие глаза, как у Бэмби, и удивительное упрямство, которое резко контрастирует с его по-детски мягкими чертами лица. За напряжённым матчем внимательно наблюдает и его младший брат-близнец Тэвон. Совсем скоро ему самому предстоит выйти к столу, поэтому он молча оценивает соперников. Засмотревшись, капитан сеульской команды на долю секунды теряет концентрацию и отправляет мяч в сетку. – Блять, – сквозь зубы ругается Тэхён. Во время короткого перерыва между партиями рядом раздаётся строгий голос тренера: – Ким, прекращай рассматривать этого коротышку и займись делом! «Хорошо», – хочется ответить Тэхёну, но взгляд снова невольно возвращается к Чонгуку: он видит, как мелочь снимает налокотник и напульсник с запястья, откладывает ракетку в сторону и, осторожно обхватив пальцами бутылку, делает несколько жадных глотков воды. Ким неожиданно замирает. – Ты видел? – ошеломленно выдыхает он, не сводя взгляда с Чонгука. – У него на запястье глициния. Тэвон тоже присматривается к сопернику и замечает у него знакомую татуировку. – Точно такая же, как у нас, – на его губах расплывается довольная лыба. Он переводит взгляд на старшего брата, затем на противоборствующую команду, слегка прикусывает губу и машет рукой, когда Чон всё же оборачивается в их сторону. Чонгук смущается, но до самого конца игры старается не смотреть им в глаза. Тэвону это, похоже, нравится: смущение юноши, его боевой вид, сила, что таится в этом невысоком парнишке. Чон всю оставшуюся игру чувствует на себе их взгляды, но так и не решается ответить. Лишь после последней отыгранной партии он смотрит им прямо в глаза. Тэхён подходит медленно, немного лениво, и, будто между делом, решает поблагодарить за игру, притягивая к себе и Тэвона. Чонгуку это кажется странным. Особенно когда они оба протягивают руки для рукопожатия, одновременно касаются его запястий – и резко отшатываются назад, чувствуя, как с режущей болью лепестки глицинии вспыхивают ярко-лавандовым светом и полностью раскрываются, устремляясь вверх. От этой завораживающей картины невозможно отвести взгляд, но Чонгук всё равно испуганно поднимает глаза. – Мы наконец нашли тебя, кнопка! Теперь ты наш! – радостно восклицает Тэвон, привлекая к себе внимание других игроков и зрителей, а Чонгук не может понять, что с ним творится, и лишь Тэхён замечает внезапный страх в оленьих глазах, добавляя: – Не пугайся, мелочь, всё хорошо. Но верится в это с трудом, а также с трудом держат собственные ноги, с трудом реальность воспроизводится в сознании, как бы говоря, что, мол, вот, они оба твои, а ты жаловался. Но Чонгук не верит. Он срывается с места, оббегает свою команду и долго бежит, не разбирая дороги, пока не прячется в мужском туалете, прижимаясь спиной к холодной стене. Паника накрывает внезапно, дыхание учащается, а в горле пересыхает. Всё кажется нереальным, словно это происходит не с ним. «Это ведь просто шутка, – истерично мелькает в голове. – Не может же быть, что два соперника-близнеца оказались моими соулмейтами». Нет-нет-нет, судьба не может так издеваться над ним. Это слишком жестоко. Юноша поднимается с холодного кафеля, чувствуя, как невыносимая усталость накрывает его с головой. Всё перед глазами смешивается: краски зала, холод включённого кондиционера, чужие крики и руки, вовремя подхватившие его за поясницу, не дав упасть. Он бы вдоволь посмеялся, если бы на это хватало сил. Но сейчас он смог лишь довериться паре тёплых рук, которые так похожи на объятия Тэсона-сонбэ, и провалиться в забытье. А дальше были только обрывки: голоса на фоне, ругань, чьи-то приятные, мягкие прикосновения, от которых всё в теле расслаблялось, даря то самое невероятное наслаждение. Метку жжёт, но холодные пальцы, скользящие по ней с осторожной нежностью, точно гасили боль лучше любого лекарства. – Мелочь, прости, если бы мы не напугали тебя, ничего бы не произошло. Ты просто с самого начала не заметил, а мы не хотели отвлекать тебя от игры, – недовольно бурчит Тэхён, когда заметил, с какой слабостью Чонгук приоткрывает веки. – Верно, кнопка. Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно добавляет Тэвон. Чонгук не в силах ответить на вопрос. Врач неотложки прописал ему хороший отдых, сон и витамины, которые точно помогут сохранить иммунитет. Это кажется лишним: просто усталость и боль метки, ничего больше. Но всё же он приподнимается на кровати, смущённо смотрит на близнецов, протягивает руки и те понимают без слов. Татуировки на их запястьях такие же утончённые, нежные, воздушные, а кожа, словно бархат под пальцами, который так приятно ласкать пальцами, и Чонгук совсем не может от них оторваться. Слабость всё ещё держит тело, но он не желает оставаться один. И братья Ким, кажется, тоже. Тэхён делится впечатлениями от игры, отмечая сильные стороны команды-соперников. Тэвон же больше интересуется самим Чонгуком: его жизнью, хобби, целями и планами. В глазах обоих близнецов Чон видит некое восхищение, удовольствие от беседы и лёгкие искры интереса. Но если в старшем брате он замечает полыхающий огонь, уверенность и излюбленную надменность, то младший смотрит мягче, с заметной смущённой добротой. Теперь становится очевидно, какая из двух ветвей глицинии кому принадлежит. Чонгук посмеивается, вслушивается в каждое их слово, всё понимает и до сих пор не может насытиться их вниманием. К этим близнецам его тянет так запредельно, что не хочется отпускать их ни на секунду. Но к вечеру они всё же уходят из гостиницы, где разместили участников соревнований из Пусана, пообещав зайти утром и посмотреть его игру. Он кивает, отворачивается к окну в надежде уснуть, но внутри снова поднимается дикий восторг. Чонгук достаёт из сумки мобильник, которую принес Богём перед сном, и с дрожью в пальцах набирает номер Тэсона-сонбэ. Тот отвечает немного сонно, устало, но на звонок бывшего подопечного у него всегда находятся силы, поэтому разговор затягивается. Юноша, сбиваясь и запинаясь, рассказывает о близнецах, о соревновании, о метках и уже не скрывает страха об их общем будущем. Но мужчина и тут находит слова поддержки, говоря очевидное: «Просто плыви по течению, Чонгук-и, всё будет хорошо». И в этот раз юноша верит, что да, всё будет хорошо. Он ведь нашёл их – и они его не бросят! Усталость накрывает внезапно. Он закрывает глаза, чувствуя прохладу от приоткрытой форточки, и постепенно проваливается в сон. С тех пор всё действительно идёт хорошо. Пусть победа и не досталась им, пусть лихорадка накрыла его и не дала закончить то, к чему он так стремился, Чонгук всё равно чувствует себя свободным, словно какие-то оковы, долго державшие его, наконец сорвались с запястий. Расставаться с братьями Ким оказывается тяжелее, чем он думал. Мысль о долгой разлуке тяжестью оседает на сердце, но он прекрасно понимает: учебу никто не отменял. Его обещание вернуться каждый день проносится в голове у Тэхёна, и тот с тоской вычёркивает даты в календаре. Полтора года – ничто по сравнению с их «вечностью», но старший близнец чувствует, как что-то внутри него медленно выгорает. Каждый вечер он касается метки на запястье, хоть так мечтая прикоснуться к Чонгуку, вновь ощутить под пальцами его гладкую кожу и запах персикового геля для душа. Тэвон, на удивление, расставание переносит куда легче, чем его брат. Почти каждый день Чонгук звонит им по видеосвязи в KakaoTalk, рассказывает о жизни в Пусане, а потом с щенячьим визгом делится, как прошла первая тренировка у Тэсона-сонбэ. И только это имя вызывает в братьях жгучую ревность. Они смотрят на совместные фото их малыша и бывшего-нынешнего тренера с плохо скрываемой злобой, хотя постепенно всё же успокаиваются, замечая, как на руке мужчины цветёт та самая изящная лилия, которой иногда восхищается Чонгук. Ревность никуда не исчезает – просто становится тише. Было бы куда лучше, если бы он фотографировался только со своими любовниками. Однажды Тэхён отважился произнести это вслух, за что получил звание: «ревнивый дурак». Чонгук шутливо улыбается – и в этот момент влюбляется в него ещё сильнее: в смущённого, раздражительного и надутого, как маленькое дитя. Тэвон же казался ему куда спокойнее, и он действительно чувствовал уют рядом с ним. Младший близнец был нежен, всегда касался осторожно, боясь повредить или сделать что-то не так, и эта его забота пробуждала в Чонгуке настоящую, такую же сильную любовь. И только со временем он осознал, насколько они ему нужны. И что пути назад уже нет – да и не хочется возвращаться.

Чонгуку двадцать, и он окончательно понимает, что полностью утонул в любви и желании быть рядом со своими родственными душами.

Просыпаться утром чуть раньше Тэвона и делать ему кофе с щепоткой корицы. Ходить на тренировки вместе с Тэхёном, в перерывах прятаться по углам, ощущая на коже его чувственные глубокие поцелуи. Вместе с младшим братом готовить ужин для всех троих, изредка приглашая Богёма и Джихо. А со старшим – мыть посуду, устраивая пенные бои и превращая губки в маленькие снаряды. Позже – сидеть втроём перед проектором, закупившись вредными закусками, устраивая ленивые вечера кино, а затем полностью растворяться в их прикосновениях, таких же обжигающих, как тлеющие свечи. Чонгук всегда плавится, как воск, в их ладонях, стонет, чувствуя, как поцелуи с правого запястья плавно переходят ниже и окончательно сжигают всё вокруг, наполняя каждый уголок комнаты неистовой страстью. Близнецы жадные до «своего», но Чонгук совсем не против. В конце концов, он уже давно доверился их рукам и позволил себе окончательно исчезнуть в этом невероятном, всепоглощающем чувстве.

А что ещё нужно для счастья, когда всё самое важное уже рядом?

конец.