Свет и истина в объятиях ночи

Вечер опустился на обитель тихий и благодатный, словно покрывало из тончайшего шёлка. За окнами библиотеки гасла заря, и последние багряные лучи целовали стеллажи, полные древних фолиантов. В глубоком кресле, обитом малиновым бархатом, отдыхал после долгих трудов Пьюр Ванилла. Нынешний его облик разительно отличался от того, каким он был в юные годы: золотисто-шелковые волосы, напоминавшие лепестки орхидеи, отросли до самых ног и струились по спинке кресла тяжёлыми, благоухающими ладаном прядями. Терракотовая метка на челе его более не была простым ромбом - нет, она сияла восьмилучевой звездой, свидетельствуя о глубине постигнутой им мудрости. Очи он держал сомкнутыми по привычке, но всякий знающий ведал: если Пьюр Ванилла откроет их, то взору предстанут два дивных ока - одно небесно-голубое, другое нежно-жёлтое, словно два разных солнца. Одеяние его ныне походило на облачение верховного понтифика: парчовая риза, расшитая золотыми нитями, длинный плащ со шлейфом, на груди - эмблема в виде раскрытой ладони, излучающей мягкий свет. Весь его облик дышал чистотой, состраданием и ангельской кротостью. Однако под всем сим великолепием таилось тело столь хрупкое, что, казалось, любой неосторожный порыв ветра мог сломить его. Пальцы Пьюра Ваниллы, когда он перелистывал страницы манускрипта, дрожали от усталости, а тонкая шея с трудом удерживала голову, отягощённую венцом тяжёлых дум. Он уже третий день подряд работал без отдыха, разбирая архивы и составляя наставления для младших послушников. И вот теперь, на закате, силы окончательно оставили его. -Ах, как же клонит в сон… - прошептал он, и слова его растаяли в полумраке, подобно последним звукам виолончели. Он не заметил, как дверь беззвучно отворилась и на пороге возник Мудрец Истины. Сей он был полной противоположностью хрупкому прелату. Его тесто имело небесно-голубой оттенок - редчайший цвет, говоривший о древнем и чистом происхождении. На голове он носил аккуратный синий колпак с золотой отделкой, из-под которого выбивались короткие, тщательно уложенные пряди. Плащ, ниспадавший с его плеч, был тёмно-синим, усыпанным вышитыми золотом глазами - то были символы его вездесущего знания. Воротник-жабо из тончайшего батиста обрамлял его лицо, придавая облику изысканную элегантность. На груди, поверх камзола, красовался Джем Души - мерцающий кристалл, в котором пульсировал его собственный свет. Но самым примечательным в Мудреце были очи: левый - золотой, точно червонец, правый - тёмно-синий, как глубина океана. Гетерохромия сия придавала его взгляду одновременно мудрость и загадку, властность и нежность. -Что же Вы, сударь мой, довели себя до изнеможения? - произнёс он голосом, в котором слышался мягкий укор. - Вам ли, такому хрупкому, сидеть до третьих петухов над бумагами? Пьюр Ванилла вздрогнул, и длинные золотые волосы качнулись, подобно колышущейся ниве. -Ах, это Вы, - проговорил он с лёгким смущением. - Простите, я не слышал, как Вы вошли. Я только хотел закончить… -Вы всегда «только хотите закончить», - перебил его Мудрец Истины, приближаясь. Каждый шаг его был бесшумен, но исполнен достоинства. - Однако тело Ваше, сколь ни была бы душа Ваша пламенной, не железное. Оно требует отдыха, сударь, и я намерен проследить за сим. Он остановился перед креслом, скрестив руки на груди - так, что Джем Души сверкнул в последнем луче заходящего солнца. Пьюр Ванилла поднял на него свои всё ещё закрытые веки (ибо не смел открыть глаз без нужды) и тихо молвил: -Вы слишком заботливы. Я не стою таких хлопот. -Полноте, - усмехнулся Мудрец Истины, и золотой его глаз полыхнул ласковым огнём. - Если не Вы, то кто же? Неужто я стану печься о чёрствых сухарях, когда есть живой цветок? С сими словами он наклонился и, не спрашивая дозволения, подхватил Пьюра Ваниллу на руки. Тот охнул и инстинктивно обхватил шею Мудреца - столь узкими и слабыми пальцами, что они почти не смыкались. -Сударь! - воскликнул прелат, и розовый румянец залил его бледные щёки. - Поставьте меня! Я не дитя и не немощная дева! -Нет, Вы немощнее всякой девы, - невозмутимо ответствовал Мудрец Истины, направляясь к дивану, застланному пуховыми подушками. - Ибо девы по крайней мере не пытаются доказать свою силу, когда её нет. А Вы, сударь, вечно силитесь казаться крепче, нежели есть на самом деле. Посему я сам возьму на себя заботу о Вашем теле. Он опустился на диван, усадив Пьюра Ваниллу к себе на колени - бережно, словно дорогую китайскую вазу. Длинные золотистые волосы прелата рассыпались по его синему плащу, смешиваясь с вышитыми глазами, и это зрелище было столь живописно, что Мудрец на миг замер, любуясь им. -Вы прекрасны, - вырвалось у него, и в голосе не было ни лести, ни насмешки - одна лишь тихая радость. Пьюр Ванилла опустил голову, пряча лицо в жабо Мудреца. От того пахло лавандой и старыми книгами - запах, который всегда успокаивал его. -Вы смущаете меня, - прошептал он. -Сие и есть моя цель, - ласково ответствовал Мудрец Истины и начал гладить Пьюра по спине поверх парчовой ризы. Ткань была толстой, но даже сквозь неё чувствовалось, как хрупки лопатки прелата - точно крылья подбитой птицы. -Вы голодны? - спросил Мудрец, не прекращая поглаживаний. -Я… не помню, когда ел в последний раз, - признался Пьюр Ванилла, и в голосе его звучала такая беспомощная честность, что у Мудреца сжалось сердце. -Сие негоже, - строго сказал он. - Вам, с Вашим хрупким сложением, надлежит питаться не реже четырёх раз в день, а лучше пяти. Я распоряжусь. Он коротко хлопнул в ладоши, и дверь тотчас отворилась - на пороге возник слуга в скромном, но опрятном одеянии. -Чаю с ромашкой и липой, - велел Мудрец Истины. - А также пирогов с яблоками, творожников, мёду в сотах и того варенья из лепестков роз, что прислали из южных земель. И поживее, сударь. Слуга поклонился и исчез с быстротой, которой позавидовал бы сам ветер. Пьюр Ванилла же тихонько возразил: -К чему столько? Я съем два пирога - и довольно -Два пирога - смехотворная малость, - отрезал Мудрец. - Вы съедите всё, что я прикажу. Иначе я буду кормить Вас с ложечки, как младенца. И не думайте, что я шучу. По тону его ясно было, что он не шутит. Пьюр Ванилла вздохнул и покорился судьбе. Вскоре слуга внёс поднос. Мудрец Истины собственноручно принялся угощать прелата: отщипывал кусочки пирога, макал их в мёд и подносил к губам Пьюра. Тот ел, запивая ароматным чаем, и постепенно тепло разливалось по его худому телу, возвращая утраченные силы. -Вы не должны так со мной возиться, - пробормотал Пьюр Ванилла, когда Мудрец вытер ему губы накрахмаленной салфеткой. - Я не Ваша обуза. - А Вы и не обуза, - ответствовал Мудрец, и золотой его глаз засиял особенно ярко. - Вы - моя отрада. Истина сия проста, как две копейки, но Вы, будучи мудрым не по годам, никак не желаете её принять. Он отставил поднос в сторону, освободив обе руки, и заключил Пьюра Ваниллу в кольцо своих объятий. Хрупкое тело прелата утонуло в широкой груди Мудреца - казалось, он целиком помещался там, точно птенец в гнезде. -Скажите, - начал Мудрец, зарываясь лицом в золотистые волосы Пьюра, - отчего Вы всегда прикрываете очи? Ведь они у Вас прекрасны: одно - неба, другое - солнца. Зачем скрывать такую красоту? Пьюр Ванилла молчал долгую минуту, потом ответил: -Стыжусь. Стыжусь того, что они разные. В детстве надо мной смеялись. Говорили, что я - отродье нечистой силы, ибо у нормальных людей очи одного цвета.(так ребят спокуха,это в моем ау,так спокуха🤤🤤) -Глупцы, - с чувством произнёс Мудрец Истины. - Гетерохромия - знак избранности. Взгляните на меня: мой левый глаз золотой, правый - тёмно-синий. И кто посмеет назвать меня отродьем? Я сам себе закон. Он осторожно, кончиками пальцев, коснулся век Пьюра. -Откройте их, - попросил он мягко, почти шёпотом. - Для меня. Я хочу видеть Ваши очи. Пьюр Ванилла долго колебался, но наконец решился. Ресницы его дрогнули, и он приоткрыл глаза - сначала чуть-чуть, потом шире. И Мудрец Истины увидел: левый глаз был небесно-голубым, словно летнее небо над полем, а правый - нежно-жёлтым, точно первый одуванчик. В них светилась такая кротость и такое доверие, что у Мудреца перехватило дыхание. -Чудо, - выдохнул он. - Вы - живое чудо, Пьюр Ванилла. И, не дожидаясь ответа, он поцеловал сначала один глаз, потом другой. Прямо в полуоткрытые веки. Пьюр Ванилла ахнул и замер, не смея шелохнуться. -Вы дрожите, - заметил Мудрец, чувствуя, как тело прелата бьёт мелкая дрожь. - Вам холодно? -Н-нет, - выдавил Пьюр Ванилла, и голос его сорвался на фальцет. - Я… я просто… никто никогда не целовал мои глаза. -Тогда я буду первым, - улыбнулся Мудрец Истины, и улыбка его была столь искренна, что золотой глаз засиял, словно маленькое солнце. - И не последним. Я намерен делать это всякий раз, когда увижу Вас. Привыкайте, сударь. Пьюр Ванилла покраснел до корней своих длинных волос. Он попытался отстраниться, но Мудрец держал его крепко - не больно, но надёжно. -Не убегайте, - сказал он. - Я ведь не кусаюсь. Если только Вы сами не попросите. -Просить я не буду! - испуганно воскликнул прелат. -Ну и ладно, - миролюбиво ответствовал Мудрец. - У нас впереди целая вечность. Можете просить, а можете не просить - я никуда не тороплюсь. Он помолчал, поглаживая Пьюра по спине, а потом заговорил снова - серьёзно, без тени шутки: -Знаете, сударь, я ведь не сразу понял, что Вы мне дороги. Долгое время я считал Вас всего лишь… симпатичным созданием. Хрупким, нежным, но не более. А потом однажды увидел, как Вы заступаетесь за обиженного послушника - сами еле стоите на ногах, а голос твёрд, как булат. И тогда меня пронзило. Я понял: эта хрупкость - не слабость. Это сосуд, в котором заключена сила, во сто крат большая, чем в моих мускулах. Пьюр Ванилла слушал, и слёзы медленно текли по его щекам. Он не пытался их вытирать - пусть текут. Слёзы эти были светлыми, как первый снег. -Я никогда не слышал таких слов, - прошептал он. - Никогда. Все видели во мне только прелата, только символ, только… вещь. А Вы видите меня. -А кого же ещё мне видеть? - усмехнулся Мудрец Истины, смахивая большим пальцем слезу с левой щеки Пьюра, потом с правой. - Вы - не вещь, Вы - человек. Самый настоящий, живой, тёплый. И я Вас ни за что не отдам. Он крепче прижал к себе хрупкое тело прелата и принялся тихонько раскачиваться - взад-вперёд, словно убаюкивая младенца. Пьюр Ванилла закрыл глаза (на сей раз не от стыда, а от блаженства) и позволил себе расслабиться полностью. Впервые за долгие годы он чувствовал себя в безопасности. -Я, кажется, засыпаю… - пробормотал он сонно. -И прекрасно, - отозвался Мудрец. - Спите, сударь. Я постерегу Ваш сон. Ни один злой дух, ни один недобрый помысел не посмеет потревожить Вас, пока я рядом. -Обещаете? - прошептал Пьюр Ванилла, уже почти не размыкая губ. -Обещаю, - ответствовал Мудрец Истины, и в голосе его звучала клятва. - Слово Мудреца, которое равно слову любящего сердца. Пьюр Ванилла выдохнул - так глубоко и облегчённо, словно всю жизнь задерживал дыхание. Он ещё теснее прижался к широкой груди Мудреца, и длинные золотистые волосы его окончательно укрыли их обоих, точно шёлковое покрывало. -Позвольте мне… - начал Мудрец и, не дожидаясь ответа, принялся ласкать хрупкое тело. Его ладони, тёплые и чуть шершавые, скользили по спине прелата поверх парчовой ризы - медленно, мерно, словно он выводил невидимые письмена на дорогой ткани. - Вы так напряжены, сударь мой. Расслабьтесь. Я здесь. Я никуда не уйду. Пальцы его поднялись выше, к плечам - таким узким, что Мудрец мог бы обхватить каждое одной рукой. Он мял их бережно, разминая затвердевшие от долгого сидения мышцы, и Пьюр Ванилла невольно застонал - тихо, сквозь зубы, но в этом звуке было столько доверия, что у Мудреца перехватило дыхание. -Вот так, - прошептал он, склоняясь к самому уху прелата. - Вы позволите мне снять с Вас верхнее одеяние? Оно слишком тяжёлое для Вас. Вы и так утомлены сверх меры. Пьюр Ванилла кивнул, не открывая глаз. Он чувствовал, как ловкие пальцы Мудреца расшнуровывают завязки на спине, как парча сползает с его плеч, открывая тонкую льняную рубашку. И тут же поверх рубашки легли тёплые ладони - уже без всякой ткани, живое тепло к живому телу. -Вы холодны, как мрамор, - с тревогой заметил Мудрец Истины, проводя руками по всей спине Пьюра, от шеи до пояса. - Отчего же Вы не сказали, что мёрзнете? -Я… я не замечал, - честно признался Пьюр, и зубы его начали выбивать мелкую дробь - то ли от холода, то ли от волнения. - Когда Вы рядом, я забываю о всём. Мудрец Истины не ответил, но его руки задвигались быстрее и сильнее, растирая худую спину, разгоняя кровь. Он гладил каждый позвонок, каждое ребро (рёбра эти проступали столь явственно, что Мудрец мог бы пересчитать их вслепую), и при этом что-то тихо напевал - старинную колыбельную, в которой не было слов, одна лишь мелодия. -Лягте на спину, - попросил он наконец, и Пьюр Ванилла покорно откинулся на подушки, глядя на Мудреца снизу вверх своими гетерохромными очами (теперь он не прятал их, ибо стыд уступил место безграничному доверию). - Я хочу согреть Вашу грудь. Она столь же холодна, как и спина. И он принялся ласкать грудь прелата - нежно, почтительно, словно касался святыни. Кончиками пальцев он чертил круги вокруг терракотовой звезды на лбу, спускался к вискам, к скулам, к подбородку. А потом - губами. Он целовал закрытые веки (сперва левый, небесно-голубой, потом правый, нежно-жёлтый), кончик носа, ямочку над верхней губой, подбородок, шею - туда, где билась тонкая, словно птичья, жилка. -Вы - моя истина, - шептал Мудрец между поцелуями. - Вы - мой свет. Вы - всё, что у меня есть драгоценного. Пьюр Ванилла плакал - беззвучно, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с поцелуями. Он не пытался их вытирать, и Мудрец слизывал их, солёные и тёплые, и снова целовал, и снова гладил - теперь уже живот, плоский и впалый, и бока, где кожа была столь тонка, что виднелись голубые прожилки вен. -Вам нужно есть больше, - с притворной строгостью заметил Мудрец, но голос его дрожал от нежности. - Я лично прослежу за этим. Каждый день. Каждый час, если потребуется. -Вы будете меня кормить? - сквозь слёзы и смех спросил Пьюр Ванилла. -Да, - твёрдо ответствовал Мудрец Истины. - С ложечки. И укрывать по ночам. И ласкать до тех пор, пока Вы не перестанете дрожать. А Вы не перестанете дрожать никогда, потому что я не перестану Вас ласкать никогда. Он накрыл хрупкое тело своим плащом - тёплым, пахнущим ладаном и сухим вином, - и привлёк Пьюра к себе, позволяя тому уткнуться лицом в ложбинку между воротником-жабо и голой шеей. -Усните теперь, - прошептал он. - Усните, моё сокровище. А я буду Вас обнимать и гладить, пока Вы не проснётесь. И даже потом не перестану. Пьюр Ванилла уже не мог ответить - сон сморил его, быстрый и глубокий, как омут. Но даже во сне он улыбался и время от времени издавал тихие, удовлетворённые звуки, когда руки Мудреца находили особенно напряжённое место и разминали его, прогоняя остатки боли и усталости. Мудрец Истины долго ещё водил пальцами по золотым волосам прелата, спутанным и шелковистым, по его плечам, рукам, ладоням (таким маленьким, что умещались целиком в одной его руке). И думал о том, что счастье - вот оно, лежит на его груди и дышит тихо-тихо, как ребенок. За окном взошла луна - полная, круглая, серебряная. Её холодные лучи проникли в комнату, но, коснувшись фигур на диване, почему-то согрелись. Они освещали синий плащ Мудреца с узором из глаз и золотистые волосы Пьюра Ваниллы, струившиеся по бархату подушек. Казалось, сама ночь залюбовалась этой картиной: два существа, столь разных - один властный, статный, с гетерохромными очами; другой хрупкий, нежный, похожий на ангела, сошедшего с витража, - слились в единое целое. Мудрец Истины что-то шептал в ухо спящему прелату - слова утешения, слова любви, слова истины. А Пьюр Ванилла улыбался во сне - улыбкой безмятежной, как у ребёнка, который знает, что завтра его не разбудят побоями и криком, а лаской и поцелуем. Так они и просидели до самого утра. Мудрец не сомкнул глаз, но и не чувствовал усталости. Он смотрел на лицо спящего, на его прикрытые веки (под которыми угадывались два дивных цвета), на терракотовую звезду на челе, на тонкие, как стебли тростника, пальцы, вцепившиеся в его камзол. И думал: «Боже, сколь же я счастлив, что нашёл это сокровище. И сколь же глуп, что искал его так долго». Солнце поднималось всё выше, и его лучи уже не робко заглядывали в окно, а смело врывались в комнату, золотя каждую пылинку. Пьюр Ванилла лежал, прильнув щекой к груди Мудреца Истины, и слушал, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокоительно. Ему казалось, что он мог бы лежать так вечность, не двигаясь, не говоря ни слова, просто чувствуя тепло и защиту. — Вы не спите, сударь? — тихо спросил Мудрец, и его голос прозвучал хрипловато — всю ночь он не сомкнул глаз. — Не сплю, — ответил Пьюр, поднимая голову. Его длинные золотистые волосы соскользнули с плеча и рассыпались по груди Мудреца, точно солнечные струи. — Я боялся, что если засну снова, то проснусь — а Вас уже не будет. И всё окажется сном. — Какой же Вы ещё глупец, — с бесконечной нежностью произнёс Мудрец Истины, проводя ладонью по щеке прелата. — Разве я похож на сон? Попробуйте ущипнуть меня — я не исчезну. — Не смею, — улыбнулся Пьюр. — Вы можете рассердиться. — На Вас? — Мудрец усмехнулся, и золотой его глаз засиял ярче утреннего солнца. — Никогда. Вы — единственный человек в мире, на которого я не способен сердиться. Даже если Вы ущипнёте меня до синяка. Он взял тонкую руку Пьюра, поднёс к своим губам и поцеловал каждый пальчик по очереди — медленно, благоговейно, словно перебирал чётки. Пальцы были холодны, и Мудрец дышал на них, согревая дыханием. — Ваши руки точно лёд, — озабоченно сказал он. — Вы непременно должны сегодня выпить горячего шоколаду с имбирём. И съесть тарелку овсяной каши с мёдом. И суп из тыквы. И… — Вы меня задавите заботой, — перебил Пьюр, но в голосе его слышалось одно лишь счастье. — Задавить заботой невозможно, — наставительно ответствовал Мудрец. — Можно только недодать заботы. А я намерен дать Вам столько, сколько Вы сможете унести. И даже больше. Он приподнялся на локте, чтобы лучше видеть лицо прелата. Утренний свет падал на Пьюра, делая его похожим на старинную фреску: терракотовая звезда на лбу сияла, словно только что нарисованная золотом, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щеки, а губы — припухшие от поцелуев — были цвета лепестков чайной розы. Мудрец залюбовался и невольно выдохнул: — Вы красивее всякой иконы. Я бы молился на Вас, если бы не боялся, что это будет грех. — Грех — не молиться на то, что свято, — тихо возразил Пьюр, и его гетерохромные очи (небесно-голубой и нежно-жёлтый) смотрели на Мудреца с такой любовью, что у того перехватило дыхание. — Тогда я буду молиться на Вас каждый день, — серьёзно сказал Мудрец Истины. — И каждую ночь. И каждый час между. Он осторожно, словно боясь раздавить, привлёк Пьюра к себе и начал целовать его волосы — лёгкими, порхающими поцелуями, невесомыми, как крылья мотылька. Пьюр зажмурился от удовольствия и позволил своим пальцам зарыться в жабо Мудреца, в его синий плащ, в складки камзола. — Вы пахнете… утром, — пробормотал Пьюр, вдыхая аромат. — Свежестью, мёдом и чем-то ещё… я не могу понять. — Это истина, — улыбнулся Мудрец. — У меня всегда был запах истины. Но теперь, кажется, он смешался с Вашим запахом, и получилось что-то новое. Что-то, чему нет имени. Они замолчали, слушая, как за окном щебечут птицы, а вдали лает собака. Мир просыпался, но для них двоих время остановилось. — Мудрец Истины, — вдруг позвал Пьюр тихо-тихо, почти шёпотом. — Что, сударь мой? — Я хочу Вам кое-что сказать. — Пьюр смутился, закусил губу, и его щёки залились розовым румянцем. — Я… я никогда раньше этого не говорил никому. Даже себе боялся признаться. — Говорите, — мягко подбодрил Мудрец, поглаживая его по спине. — Я слушаю. И я не уйду, что бы Вы ни сказали. Пьюр Ванилла глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в ледяную воду, и выпалил: — Я люблю Вас. Не как друга, не как наставника, не как защитника. А как… как единственного человека на всей земле, без которого я не могу дышать. Я понял это сегодня ночью, когда Вы гладили мои волосы. Мне показалось, что я умер и попал в рай. И я испугался, что рай — это только сон. Но Вы сказали, что не сон. Значит, я и вправду в раю. Слёзы потекли по его щекам — крупные, светлые, солёные. Мудрец Истины не стал их вытирать. Он наклонился и слизал каждую, одну за другой, целуя влажные дорожки. — Вы — мой рай, — прошептал он, когда слёзы кончились. — И мой ад, потому что без Вас я горю. И моя истина, потому что с Вами я не могу лгать. Я тоже люблю Вас, Пьюр Ванилла. Любил с той самой минуты, как увидел Вас в библиотеке — согнувшегося над рукописью, с пером в дрожащей руке, с тенью усталости под глазами. Я тогда подумал: «Вот оно. Вот то, ради чего стоит жить». Пьюр всхлипнул и уткнулся лицом в грудь Мудреца, не в силах вымолвить ни слова. А Мудрец обнял его так крепко, как только осмеливался (чтобы не причинить боли), и принялся раскачивать, словно малое дитя. — Тише, тише, — шептал он. — Всё хорошо. Мы вместе. И теперь уже навсегда. Они пролежали так ещё около часа — пока солнце не поднялось высоко и не стало припекать сквозь занавески. Пьюр успокоился, только изредка всхлипывая и прижимаясь к Мудрецу, а тот гладил его по волосам и напевал старинную балладу о рыцаре, который спас прекрасную душу из темницы. — Знаете, — неожиданно сказал Пьюр, поднимая голову, — я ведь никогда не завтракал в постели. В детстве нам не разрешали, а потом я привык обходиться чашкой чая на ходу. — Сегодня будет первый раз, — решительно заявил Мудрец Истины. — И не последний. Я позову слугу. — Нет! — испуганно воскликнул Пьюр, хватая его за руку. — Не надо! Они увидят меня… таким… растрёпанным, неодетым, с заплаканными глазами… Стыдно! — Ах, сударь, — рассмеялся Мудрец, и смех его был подобен звону колокольчиков. — Какая же Вы стеснительная! Хорошо, тогда я сам принесу Вам завтрак. Я не слуга, но для Вас я готов стать кем угодно. Поваром, горничной, нянькой — выбирайте. — Останьтесь, — прошептал Пьюр, цепляясь за его камзол. — Не ходите никуда. Я не голоден. Я хочу только Вас. — Это неправильно, — нахмурился Мудрец, но глаза его улыбались. — Вы должны есть. Ваше хрупкое тело нуждается в пище, как в воздухе. Но… — он вздохнул, — хорошо. Останусь. Но тогда Вы съедите всё, что принесут слуги, когда я их позову. И не пикнете. — Обещаю, — серьёзно кивнул Пьюр. Мудрец Истины хлопнул в ладоши дважды — громко и властно, так, что комната наполнилась звоном. Через минуту в дверь постучали. — Войдите, — велел Мудрец, прикрывая Пьюра своим плащом (чтоб не смущался). Слуга вошёл, низко поклонился, не поднимая глаз. — Завтрак на двоих, — распорядился Мудрец. — В постель. Всё самое нежное: каша манная с клубникой, круассаны с шоколадом, горячий шоколад со сливками, взбитые сливки отдельно, фрукты — персики и виноград. И мятный чай для сударыни… в смысле, для сударя, который здесь лежит. Живо. Слуга поклонился ещё ниже и вышел, а Пьюр хихикнул из-под плаща: — Вы назвали меня «сударыня»! — Оговорился, — смутился Мудрец, что случалось с ним крайне редко. — Но Вы простите. Вы так нежны, что слова сами путаются в голове. — Я не обижаюсь, — Пьюр высунул нос из-под синей ткани. — Мне даже приятно. Вы заботитесь обо мне, как о самой драгоценной даме. — Вы дороже всех дам мира, — серьёзно ответствовал Мудрец Истины. — И всех королей. И всех сокровищ. Вы — единственный. Завтрак принесли быстро, и Мудрец собственноручно усадил Пьюра повыше, подложив под спину подушки, и начал кормить его с ложечки — кашей, клубникой, макая круассаны в шоколад и поднося к самому рту. Пьюр покорно ел, и с каждым глотком розовел всё больше. Иногда Мудрец вытирал ему губы салфеткой, иногда сам слизывал капельку шоколада с уголка губ, и тогда Пьюр замирал, боясь дышать. — Вы чудесный, — сказал Мудрец, когда тарелки опустели. — Съели почти всё. Сегодняшний день я засчитываю Вам как успех. — А что будет, если я не съем всё в другой раз? — лукаво спросил Пьюр. — Тогда я буду кормить Вас вдвое дольше, — нахмурился Мудрец. — И буду читать Вам нравоучения о пользе овсяной каши. Вы этого не переживёте. — Я лучше съем, — поспешно согласился Пьюр. Они рассмеялись оба. Смех был лёгким, счастливым, беззаботным — таким, каким смеются только в те редкие минуты, когда душа совершенно спокойна. После завтрака Мудрец предложил Пьюру прогуляться в саду — воздух был свеж и напоён ароматом цветущих лип. Пьюр с радостью согласился, но когда попытался встать, ноги его подкосились — слишком долго он лежал, слишком слаб был от недоедания и бессонницы. — Я так и знал, — сокрушённо вздохнул Мудрец Истины. — Не волнуйтесь, сударь. Я Вас понесу. — Не надо! — запротестовал Пьюр, но Мудрец уже подхватил его на руки — легко, будто перышко. — Что скажут слуги? — Скажут, что их господин проявляет благородство, — невозмутимо ответствовал Мудрец, открывая дверь на веранду. — А если скажут что-то другое, я их уволю. Всех до единого. Он нёс Пьюра через сад — медленно, осторожно, стараясь не наступить на острые камешки. Пьюр обвил руками его шею, прижался щекой к воротнику-жабо и слушал, как птицы поют свои утренние песни. Роса ещё не высохла на траве, и солнце играло в каждой капле, рассыпая радужные брызги. — Красиво, — прошептал Пьюр. — Как в сказке. — Это Вы красивы, — поправил Мудрец. — А сад — так, зелёная декорация к Вашей особе. Они дошли до старой скамьи под раскидистой ивой. Мудрец опустился на неё, усадив Пьюра к себе на колени, и они долго смотрели, как ветер колышет золотистые пряди прелата, смешивая их с зелёными ветвями. — Знаете, — нарушил молчание Пьюр Ванилла, — я никогда не думал, что буду так счастлив. Я считал, что счастье — это ровное, спокойное состояние, без радостей и без печалей. Но сейчас я чувствую, что моё сердце готово выпрыгнуть из груди. И мне не страшно. Мне даже нравится. — Это и есть истинное счастье, — сказал Мудрец Истины. — Оно не спокойное. Оно бурное, как море. Но если Вы со мной, Вы никогда не утонете. Я буду Вашим берегом. Он поцеловал Пьюра в висок, потом в щёку, потом в подбородок, потом — в самый кончик носа. И Пьюр засмеялся — звонко, по-детски, счастливо. — Я люблю Вас, — выдохнул он. — А я люблю Вас, — ответил Мудрец. И они сидели так под ивой, пока солнце не перевалило за полдень, и ветер играл с их волосами, и птицы пели для них одних. Никто не смел потревожить их покой — ни слуги, ни случайные прохожие. Потому что это было их время. Время двух любящих сердец, нашедших друг друга в этом огромном и не всегда ласковом мире. А вечером они вернулись в комнату, и Мудрец Истины уложил Пьюра в свою постель (впервые за долгое время — не на диван, а в настоящую кровать, с пуховыми перинами и шёлковыми простынями). Он сам разул его, сам снял с него парчовую ризу, оставив в одной льняной рубашке, сам укрыл одеялом до самого подбородка. — Спите, — велел он, садясь рядом. — Я буду сидеть тут, на стуле, и стеречь Ваш сон. — А Вы? — сонно спросил Пьюр. — А я высплюсь завтра, — улыбнулся Мудрец. — Когда Вы будете бодрствовать. А пока я буду смотреть на Вас. Это лучше всякого сна. Пьюр хотел возразить, но не смог — веки его сомкнулись сами собой, и он провалился в сон — без сновидений, без тревог, тёплый и глубокий. А Мудрец Истины сидел, не шелохнувшись, и думал о том, как хорошо, что он когда-то, много лет назад, выбрал путь мудрости. Потому что именно этот путь привёл его сюда — к этому хрупкому, золотоволосому созданию, которое стало его истиной, его любовью, его жизнью. За окном зажглись первые звёзды, и самая яркая из них упала — на счастье.