В самое сердце

Колокольчик над дверью маленькой чайной лавки звенел ровно в три часа дня. Время, когда у Фёдора заканчивались уроки. Иван, идеально выглаженный, в строгом фартуке, уже не глядя на дверь, начинал прогревать чайник. Он знал: сейчас на высокий табурет у стойки заберется взъерошенный школьник с бездонными глазами. — Ваши волосы сегодня сияют ярче, чем обычно, Иван Александрович, — с порога начал Фёдор, подпирая щеку ладонью. — Вы так красивы.. Иван едва заметно вздрогнул, едва не пролив кипяток. Он привык к вежливости, к этикету, но эти прямолинейные комплименты от подростка каждый раз выбивали его из колеи. — Фёдор, ваш чай, — сухо ответил Гончаров, выставляя чашку. — И вот ваш десерт. Фёдор расплатился, пододвинул тарелку с пирожным обратно к Ивану и мягко улыбнулся: — Это вам. Сладкое помогает от усталости. И... улыбайтесь чаще, вам очень идет. Прежде чем Иван успел возразить или вернуть подарок, парень уже выскочил за дверь, оставив после себя аромат чая и легкое замешательство. Вечером, когда Иван уже собирался закрывать лавку и протирал витрины, Фёдор появился снова. Он выглядел уставшим, но в руках держал одну единственную алую розу. — Это снова вам, — он протянул цветок, смотря снизу вверх. Официанту было до крайности неловко. Он, взрослый человек , мастер своего дела, чувствовал себя нескладным подростком под этим взглядом. — Фёдор... это лишнее, — тихо сказал Иван, но розу принял. И тут его взгляд зацепился за ворот школьного пиджака. Грязное пятно, засаленные рукава, пара пуговиц держались на честном слове. Гончаров, будучи перфекционистом и мастером этикета, не выдержал. — Кто следит за твоей формой, Фёдор? — спросил он, хмурясь. — Никто, — просто ответил парень, пожав плечами. — Я живу один. Родители... далеко. Мне хватает времени только на уроки и на то, чтобы зайти к вам. Сердце Гончарова болезненно сжалось. Этот мальчишка, который осыпал его цветами и комплиментами, сам возвращался в пустую квартиру, где некому было даже заварить ему чай или постирать одежду. — Снимай пиджак, — вдруг твердо сказал Иван. — Что? — Фёдор моргнул. — Пятно старое, если не застирать сейчас, испортишь вещь навсегда. Я живу в десяти минутах отсюда. У меня есть нужные средства. Пошли. Фёдор послушно пошел за ним, непривычно притихший. Когда они вошли в безупречно чистую квартиру Гончарова, Иван сразу же отправил гостя на кухню, а сам занялся вещами. Он видел, как Фёдор с любопытством и какой-то тихой грустью оглядывал уютную обстановку. — Садись, — Иван указал на стул. — Я сейчас приготовлю нормальный ужин. И только попробуй сказать, что ты не голоден. Фёдор сел, наблюдая, как Иван уверенными, отточенными движениями хозяйничает на кухне. — Вы такой замечательный, Иван Александрович, — тихо произнес он. — Я знал, что у человека с таким вкусным чаем и сердце…доброе. Гончаров, стоя спиной к нему, почувствовал, как к лицу приливает жар. Он ничего не ответил, лишь сильнее сосредоточился на нарезке овощей, но на мгновение на его губах всё же появилась та самая улыбка, о которой просил Фёдор. Пока школьная форма крутилась в барабане стиральной машины, Фёдор сидел на кухне, облаченный в домашнюю одежду Ивана. Светлая рубашка была ему впору, они оказались одного роста, но на Фёдоре она смотрелась иначе: менее строго, почти по-детски уютно. Иван поставил перед ним тарелку с горячим домашним рагу. Запах пряных трав и мяса заполнил комнату. Заметив, что Достоевский замер, глядя на еду, как на какое-то сокровище, Иван вздохнул и, поддавшись необъяснимому порыву, сам взял вилку. — Ешь, Федя. Тебе нужны силы, — тихо сказал он и поднес кусочек к губам парня. Фёдор осторожно принял еду из его рук. Это была самая вкусная еда в его жизни,каждом движении Гончарова чувствовалась забота, которой Фёдор был лишен годами. Он смотрел на Ивана с такой неприкрытой нежностью, что тому стало не по себе. Гончаров понимал: этот мальчик влюблен. Но для Ивана Фёдор был лишь «юным и глупым» подростком, который начитался романтических книг и наделил обычного работника чайной несуществующими качествами. Иван не мог ответить на эти чувства, но и оттолкнуть, видя эту болезненную потребность в тепле, не находил в себе сил. Когда стирка закончилась, Иван переложил вещи в режим сушки, а затем аккуратно выгладил каждую складку на школьном пиджаке. Он делал это с тем же профессионализмом, с каким заваривал чай, стремясь к совершенству во всем. — Всё готово, можешь переодеваться, — сказал Иван, заходя в комнату с вешалкой в руках. Он не успел дойти до шкафа. Фёдор быстро подошел со спины и крепко обхватил его за талию, прижавшись щекой к лопаткам. — Спасибо, — прошептал Фёдор. — За всё. Вы даже не представляете, как мне... холодно одному. Иван замер. Он чувствовал, как бешено бьется сердце парня. Фёдор, зажмурившись, мечтал лишь об одном. Чтобы Иван повернулся и поцеловал его. Хотя бы один раз, чтобы запечатать это мгновение. — Если что, ты обращайся, — Иван медленно, но настойчиво накрыл ладони парня своими, расцепляя хватку. — И не трать больше деньги на подарки для меня, хорошо? Тебе нужно лучше питаться, а не покупать розы. Он осторожно убрал руки Фёдора со своей талии, пытаясь восстановить дистанцию. Но Достоевский не отступил. Он лишь крепче вцепился в края рубашки Ивана, не желая отпускать этот единственный источник тепла. Его пальцы дрожали. Ему было всё равно на логику, на разницу в возрасте,хоть и года так в два, или на «правильность». Ему просто было нужно, чтобы кто-то посмотрел на него не как на случайного прохожего, а как на кого-то, кто достоин любви. И Иван, при всей своей холодности, был единственным, кто подарил ему это ощущение, пусть даже просто постирав его форму, и вкусно накормил.

***

После того вечера Фёдор чувствовал себя так, словно с него заживо содрали кожу. Стыд обжигал при каждой мысли об их объятиях, поэтому он стал заходить реже, стараясь переждать, пока чувства утихнут. Но тяга к Ивану была сильнее гордости. В этот вечер он шёл к лавке с непривычно лёгким сердцем. Он выполнил просьбу Ивана: пришёл без подарков. Ему не терпелось поделиться новостями: как они с Дазаем гуляли по набережной, как он сам, следуя советам Гончарова, выбрал в магазине свежие продукты и даже пытался приготовить что-то полезное. Он представлял, как Иван одобрительно кивнёт, как в его глазах промелькнёт та самая похвала, которая была для Фёдора очень важной. Но, едва коснувшись ручки двери, Достоевский замер. За стойкой был Иван. Но он был не один. Рядом с ним стояла девушка, изящная, спокойная, она выглядела в этом интерьере так гармонично, будто была его частью. Они о чём-то тихо переговаривались. Фёдор, не отдавая себе отчёта, на негнущихся ногах прошёл вглубь зала и сел за самый дальний столик в тени. Он опустил голову, позволяя длинным прядям волос упасть на лицо, создавая завесу. Сквозь эту тёмную пелену он смотрел на них. Ревность не пришла сразу,сначала была оглушительная, ледяная пустота. Он видел, как Иван улыбается ей. Не той вежливой улыбкой, которой одаривал гостей, а мягкой, такой влюбленной. Обида сдавила горло. Значит, все эти его старания, его преданность, его «подарки» и чувства были лишь досадным шумом на фоне этой женщины? Девушка собралась уходить. Она легко коснулась плеча Ивана, приподнялась на цыпочки и запечатлела короткий, привычный поцелуй в уголок его губ. Гончаров не отстранился. Он лишь прикрыл глаза на секунду. Для Фёдора этот жест стал финальным ударом. Сердце, казалось, разорвалось в клочья, оставляя в груди лишь липкую ярость и жгучую боль. Слёзы подступили к глазам, и он изо всех сил сжал кулаки под столом, чтобы не закричать. Он чувствовал себя обманутым, хотя Иван никогда ничего ему не обещал. Не дожидаясь, пока Гончаров заметит его присутствие, Фёдор так же молча, тенью, выскользнул из лавки. Холодный ночной воздух не принёс облегчения. Внутри всё клокотало от бессильной злости. Позже вечером, когда Фёдор сидел в своей тёмной комнате, не зажигая света, телефон завибрировал. Пришло сообщение. Иван:«Добрый вечер,а почему ты сегодня не зашёл? Я ждал. Ты в порядке?» Фёдор долго смотрел на экран, а потом дрожащими пальцами набрал ответ: Фёдор: «Я заболел». Это была правда. Только болело у него не тело, а душа, отравленная осознанием того, что его «святыня» принадлежит кому-то другому. Экран телефона снова ожил. Ответ Ивана пришел почти мгновенно: Иван: «Тебе что-то нужно? У тебя сильный жар? Есть кому о тебе позаботиться?» Фёдор смотрел на эти строчки сквозь пелену невыплаканных слёз. Ему хотелось закричать, что ему нужен только он, но вместо этого он напечатал короткое, жалобное: Фёдор: «Никого нет. И лекарств тоже. Горло очень болит... если можно, какой-нибудь сироп». Он не ждал, что Иван придет. Он просто хотел, чтобы тот почувствовал хоть каплю вины, даже не зная причины. Но ровно через полчаса в дверь коротко, по-хозяйски постучали. Когда Фёдор открыл, он выглядел по-настоящему плохо. Лицо горело, не столько от простуды, сколько от переполнявших его эмоций. Глаза опухли, а на щеках остались белесые дорожки от соленых слез, которые он судорожно вытирал кулаками. Иван, стоявший на пороге с тяжелым пакетом и термосом, нахмурился, прикладывая ладонь к его лбу. — Ты весь горишь, Федя, — голос Ивана был строгим, но в нем проскальзывала несвойственная ему тревога. — Ложись немедленно. Иван прошел на кухню, зашуршал лекарствами. Он налил в чашку принесенный чай, с ароматом трав и покоя. Фёдор послушно пил, обжигая губы, и не сводил с Ивана тяжелого взгляда. — Иван Александрович... — прошептал он, когда чашка опустела. — Не уходите. Пожалуйста. Мне... мне очень страшно одному. Кажется, если я усну, я не проснусь. Гончаров замер. Он понимал, что это, скорее всего, преувеличение, но оставить парня в таком состоянии не позволяла совесть. — Хорошо, — выдохнул он. — Я останусь на ночь, пока жар не спадет. Фёдор просиял, хотя тут же спрятал улыбку, притворившись, что ему совсем худо. Он нашел для Ивана свою самую просторную домашнюю футболку и мягкие штаны. Видеть Ивана в своей одежде, в своей квартире, было для Фёдора высшим наслаждением,это создавало иллюзию того, что та девушка была лишь дурным сном. Они устроились на диване. Иван сидел, прислонившись к спинке, а Фёдор, не спрашивая разрешения, уложил голову ему на плечо, притиснувшись всем телом. Ивану было не по себе. Внутри него ворочалось тяжелое чувство, похожее на измену. Перед глазами стоял образ своей девушки, которую он поцеловал пару часов назад, а сейчас он прижимал к себе другого..хрупкого, дрожащего юношу, который ловил каждое его движение. Но оттолкнуть Фёдора сейчас казалось преступлением. Фёдор затих. Он медленно, почти невесомо вел ладонью по плечу Ивана, затянутому в его собственную футболку. Он впитывал его запах ,смесь свежести, дорогого табака и того самого чайного аромата, который всегда исходил от рук Гончарова. «Он пахнет так вкусно...» — мелькнула мысль. Фёдор закрыл глаза, на мгновение забыв об обиде. Он знал, что завтра всё вернется: и ревность, и боль, и та девушка. Но сейчас, в этой полутемной комнате, Иван принадлежал только ему. И Фёдор был готов болеть вечно, лишь бы этот вечер не заканчивался. Иван чувствует себя паршиво. Достоевский придвинулся ближе, и прежде чем Иван успел что-то сказать, сильная ладонь легла ему на щеку, притягивая к себе. Поцелуй был неожиданным. Настойчивым, чуть неуклюжим, как всё, что делал этот мальчишка. Гончаров распахнул глаза от удивления, инстинктивно схватил Фёдора за руку, пытаясь отстраниться, и на миг замер, глядя на него в упор. Но Фёдор не стыдился. В его взгляде не было ни тени смущения, только тёмная, горячая решимость. Он подался вперёд, заставляя Ивана податься назад, и в одно движение оказался сверху, ловко перекинул ногу, и вот Иван уже лежит на диване, а Фёдор нависает над ним, зажав его бёдра своими коленями. Он перехватил запястья Ивана, поднял их над головой и прижал к подушке дивана. — Федя… — выдохнул Иван, но тот уже наклонился и снова поцеловал его глубже, смелее. Гончаров мычал, пытался вырваться, но хватка была крепкой, а губы, настойчивыми. Прошло несколько мгновений, и он почувствовал, как тело предательски расслабляется. Сопротивление угасло, уступив место чему-то тёплому и тягучему, что разливалось под рёбрами. Фёдор почувствовал это, ослабил хватку, отпустил запястья. И медленно, словно давая Ивану выбор, отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Руки Ивана дрогнули, поднялись и легли на талию Фёдора, неуверенно, но всё же обнимая. Достоевский выдохнул с облегчением, уткнулся лицом в шею Ивана, вцепился пальцами в его длинные светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке. Он целовал его шею, горячо, жадно, словно не мог насытиться. Иван запрокинул голову, давая ему больше доступа, и наконец сделал глубокий вдох, когда Фёдор на миг оторвался от его кожи. — Ты всё это выдумал? — спросил старший, тяжело дыша. В голосе его звучала смесь возмущения и растерянности. — Что заболел? Он мягко, оттолкнул Фёдора от своей шеи, заглядывая ему в лицо. — Ну прекрати. — Может быть… — Фёдор улыбнулся — дерзко, без капли раскаяния. Он взял лицо Ивана в обе ладони, большими пальцами погладил скулы. — Как ещё тебя к себе доставить? М? — Ты паршивец, — выдохнул Иван, но в голосе его не было злости. Достоевский наклонился снова. Медленно, глядя блондину прямо в глаза, давая тому возможность отвернуться, если он захочет. Иван не отвернулся. Поцелуй был мягче, чем в первый раз. Более осмысленный. Оторвавшись, Достоевский упёрся лбом в лоб Ивана и тихо сказал: — Давай встречаться? Иван моргнул, глядя на него с той особенной смесью нежности и усталой мудрости, которая делала его старше своих лет. — Фёдор… ты молод и глуп. — А ты что? — Фёдор приподнял бровь, и в его голосе зазвенели обидные нотки. — Два года разницы? Или три? Очень ты опытный..— Он взял ладонь Гончарова и прижал к своей груди, туда, где под тонкой тканью часто и гулко билось сердце. — Я люблю тебя и хочу быть с тобой. Гончаров смотрел на него долго. В вечернем полумраке лицо Фёдора казалось совсем юным, и в то же время таким серьёзным, каким он его ещё не видел. Тот самый мальчишка, что строил из себя взрослого, сейчас смотрел на него без масок, без игры. Иван вздохнул. Медленно поднял руку и провёл пальцами по щеке Фёдора, заправляя выбившуюся прядь ему за ухо. — Ты сведёшь меня в могилу, — сказал он тихо, без улыбки, но с тёплой обречённостью в голосе. — Это значит "да"? — спросил Фёдор, и в глазах его зажглась надежда. Иван не ответил. Вместо этого он сам потянулся к нему и поцеловал, коротко, в уголок губ.

***

На следующий день, ближе к полудню, у ворот престижной частной школы собралась редкостная компания, привлекавшая внимание прохожих. Достоевский стоял, прислонившись плечом к каменному забору, и не отрываясь смотрел в экран телефона. Пальцы его быстро бегали по клавиатуре, а на губах играла лёгкая, почти мечтательная улыбка, которую на его лице видели нечасто. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял Шибусава, идеально прямой, в безупречно сидящем пальто, с аккуратно уложенными волосами. Он поглядывал на Фёдора с лёгкой насмешкой, но молчал, давая тому насладиться моментом. Из школьных ворот наконец показался Дазай. Он шёл ленивой, расслабленной походкой, школьная форма сидела на нём небрежно, рубашка наполовину выбита из брюк. Завидев знакомые силуэты, он слегка приподнял бровь и направился к ним. — И чего Федя такой радостный? — спросил Осаму вместо приветствия, останавливаясь напротив и засовывая руки в карманы. Фёдор даже не поднял головы, только хмыкнул и продолжил печатать, явно поглощённый разговором. Шибусава поправил волосы, откинув непослушную прядь назад, и спокойно ответил: — Со своим парнем болтает. Дазай замер. На его лице промелькнуло удивление, которое быстро сменилось понимающей, чуть хитрой улыбкой. — Да ну? — протянул он, с интересом глядя на Фёдора. — Уломал всё-таки. Фёдор наконец оторвался от телефона, сунул его в карман и посмотрел на Дазая с самодовольной улыбкой, которая могла бы раздражать, если бы не была такой искренней. — А ты сомневался? — спросил он, чуть склонив голову набок. — Ни на секунду, — саркастично усмехнулся Дазай. — Поздравляю. Надеюсь, ты его не слишком замучаешь своей любовью… «вот же идиоты» — Мелькнуло в мыслях Осаму. — Это он меня замучает своей скромностью, — парировал Фёдор, и в его голосе послышалась тёплая нотка. — Боже, ты влюблён, — театрально вздохнул Дазай, закатывая глаза. — Шибусава, тащи ведро, меня сейчас стошнит. Шибусава фыркнул, пряча улыбку. — Сам справишься, я не носильщик. Фёдор толкнул Дазая в плеч, беззлобно, по-дружески, и тот качнулся, но устоял. — Пойдём уже, — сказал Достоевский, разворачиваясь. — Есть разговор. И вообще, дела в клубе! И втроем удалились. Но по правде, Осаму и Тацухик, считали Гончарова умнее.