Не тот, кто уходил

К вечеру деревня у воды стала казаться ближе, чем была на самом деле. Сначала её выдал запах: влажная древесина, речная трава, мокрый камень, зелёный чай, разложенный где-то на циновках для просушки, и тонкая горечь лекарственных трав, такая привычная после ночных охот, что Вэй Усянь даже не сразу отделил её от общего дыхания юга. Потом показались крыши — низкие, тёмные от сырости, с бамбуковыми желобами у краёв. Потом белёные стены, местами позеленевшие у самого низа, где вода слишком часто поднималась после дождей. Между домами блестели узкие протоки, а через них перекидывались деревянные мостки, кое-где такие скользкие, что Лань Цзинъи посмотрел на первый же мосток с личной обидой. — Учебная охота, — сказал он. — Конечно. Всё, что начинается с мокрых досок, тревожного письма и деревни, где вода между домами ходит свободнее людей, обычно учебное. — Твари редко читают назначение охоты, — сказал Вэй Усянь. Он шёл впереди, но не слишком далеко, с видом человека, который твёрдо решил вести себя как ответственный сопровождающий и пока держался на одном упрямстве. — В этом их главный недостаток: для учёбы они совсем невоспитанные. Цзинь Лин фыркнул. — А главный недостаток сопровождающих — они считают это шуткой. — Нет, — сказал Вэй Усянь. — Шуткой я считаю только вашу уверенность, что вы не полезете первыми туда, куда лезть нельзя. — А если туда полезет старший? — немедленно спросил Цзинъи. Все посмотрели на Вэй Усяня. Вэй Усянь остановился на мостке, обернулся и очень серьёзно сложил руки за спиной. — Старший сейчас ведёт себя как учитель. Цзинь Лин посмотрел на него ещё внимательнее. — Где? Оуян Цзычжэнь тихо кашлянул в кулак. Лань Сычжуй опустил глаза, но уголки его губ дрогнули. — Я слышал, — сказал Вэй Усянь, указывая на Цзинь Лина. — И запомнил. Это будет внесено в письмо о твоём уважении к старшим. — Попробуй только написать это дяде Цзяну. — Радуйся, что глава Цзян не приехал с нами. — Я радуюсь с того момента, как мы выехали, — буркнул Цзинь Лин. — Это единственное, что делает эту охоту похожей на учебную. Цзычжэнь посмотрел на воду под мостками. Вечерний свет ложился на неё мутным золотом, но в тени домов протоки уже темнели, и местами казалось, что дома стоят не на берегу, а прямо над водой, удерживая себя только привычкой. — Ханьгуан-цзюнь правда не смог приехать? — спросил один из младших учеников, шедших за ними. Сказано было так осторожно, словно он боялся обидеть Вэй Усяня самим существованием вопроса. Вэй Усянь приложил ладонь к груди. — Вы раните меня недоверием. Цзинъи обернулся к младшему. — Не бойся. Он уже привык. — Не поощряй, — сказал Сычжуй. — Кого? — Обоих. Вэй Усянь поднял палец. — Ханьгуан-цзюнь не приехал, потому что это обычная учебная ночная охота, а в Гусу есть дела ордена, от которых даже Ханьгуан-цзюнь не может откоситься. Цзинъи округлил глаза. — Значит, дела правда страшные. — Отчёты, — сказал Вэй Усянь мрачно. — Списки. Проверки. Разборы жалоб. Иногда я думаю, что настоящие чудовища мира заклинателей просто давно научились принимать вид бумаги. — После недавних событий я не могу с этим спорить, — сказал Цзинь Лин. Вэй Усянь просиял. — Вот. Глава Цзинь меня понимает. — Я не говорил, что понимаю тебя. Я сказал, что бумаги — чудовища. Это разные вещи. — Всё равно звучало тепло. — Забери тепло обратно. Сычжуй, который до этого слушал их с терпеливым видом человека, привыкшего к тому, что забота иногда выглядит как перебранка на мокром мостке, мягко напомнил: — Учитель Вэй, вы говорили о правилах перед входом в деревню. — Да, — Вэй Усянь сразу выпрямился. — Правила. Первое: никто не ходит к воде один. Второе: никто не трогает предметы, поднятые со дна, без проверки. Третье: если местные говорят “это просто старая вещь”, вы не верите слову “просто”. Четвёртое: если что-то отвечает из воды, вы зовёте старшего. Цзинъи поднял руку. — А если отвечает вежливо? — Тогда не верите ещё сильнее. Цзычжэнь улыбнулся. — Вежливость подозрительна? — В некоторых местах, — сказал Вэй Усянь, — вежливость просто способ подойти ближе, пока все думают, что она воспитана. — Это звучит как правило Гусу Лань наоборот, — заметил Цзинъи. Сычжуй спокойно сказал: — И поэтому особенно полезно его запомнить. Цзинъи посмотрел на него с уважением. — Вот за это тебя и любят. — За что именно? — За способность сказать почти то же самое, но так, что мне хочется вести себя прилично. — Почти, — сказал Цзинь Лин. Цзинъи сделал вид, что не услышал. У самой околицы Вэнь Нин остановился. Он до этого шёл чуть позади, тихо, почти неслышно, хотя каждый из них прекрасно знал: если что-то действительно полезет из воды, именно его присутствие у дороги станет тем самым запасом прочности, о котором потом никто не станет писать в письме к старшим. На плече у него висела связка дорожных вещей, и из-за этого он выглядел не столько Призрачным генералом, сколько человеком, которого компания младших бессовестно превратила в терпеливую опору. — Я подожду у старого причала, — сказал он. Сычжуй сразу повернулся к нему. — Дядя Нин, деревня ещё далеко от берега. Вам не обязательно оставаться снаружи. Вэнь Нин чуть покачал головой. — Люди и так напуганы. Если я войду вместе со всеми, им станет труднее говорить. Цзинъи нахмурился. — Там сыро. Вэнь Нин моргнул. — Мне не холодно. — Это не значит, что можно стоять как забытый каменный страж в камышах. Вэй Усянь посмотрел на Цзинъи с почти отеческой гордостью. — Вот. Воспитание. — Я не воспитывался у вас, — сказал Цзинъи. — А результат всё равно есть. Чудеса. Сычжуй подошёл к Вэнь Нину ближе. — Мы позовём, если понадобится. И если узнаем что-то важное. Вэнь Нин кивнул. Его взгляд на мгновение задержался на лице Сычжуя — мягкий, тревожный, такой живой в своей неловкой заботе, что Цзинь Лин отвернулся первым, будто это его случайно застали за чем-то слишком личным. — Будьте осторожны, — сказал Вэнь Нин. — Мы всегда осторожны, — сказал Цзинъи. Цзинь Лин и Цзычжэнь посмотрели на него одновременно. Цзинъи пожал плечами. — Внутри. Очень глубоко. Деревня встретила их тихо. Люди у воды поднимали головы, кланялись и отходили в сторону. Никто не окликал их через мостки, никто не пытался заговорить первым. Только взгляды задерживались чуть дольше обычного — на белых одеждах Гусу, на луке Цзинь Лина, на Вэй Усяне, который улыбался так, будто всё ещё собирался быть примерным сопровождающим. Женщина в выцветшем синем халате с подвязанными рукавами несла корзину чайных листьев и свернула за низкую белёную стену. Через несколько шагов Цзинъи увидел такой же синий подол у протоки справа: женщина полоскала ткань, склонившись так низко, что её лицо почти касалось воды. Он остановился. — Что? — сразу спросил Цзинь Лин. — Ничего. — У тебя лицо “ничего” не умеет. Цзинъи посмотрел назад, туда, где женщина с корзиной должна была исчезнуть за стеной. Там никого уже не было, только узкий проход между домами и мокрые следы на досках. — Мне показалось, что она только что была там. Цзинь Лин проследил за его взглядом. — Здесь половина деревни в синих халатах. — Вот именно, — пробормотал Цзинъи. — Очень удобно для деревни, которая хочет раздражать путников. — Цзинъи, — мягко сказал Сычжуй, — запомни, но пока не делай вывода. — Я и не делаю вывода. Я просто заранее недоволен. Вэй Усянь, шедший впереди, даже не обернулся. — Полезное состояние. Главное, не трать его всё сразу. Цзинъи фыркнул, но пошёл дальше. Он сказал себе, что после дороги, сырости, скользких мостков и Вэй Усяня, торжественно изображающего ответственного учителя, любому человеку могло померещиться лишнее движение. Деревня была незнакомой, пути между домами петляли, люди здесь и правда одевались похоже: выцветшие халаты, подвязанные рукава, широкие пояса, соломенные накидки у тех, кто работал у воды. Вечерний свет путал расстояния. Протоки отражали подолы и крыши так мутно, что иногда казалось, будто понизу движется ещё одна деревня. Если бы было что-то серьёзное, учитель Вэй перестал бы шутить. Наверное. Постоялый двор стоял возле дома старосты, чуть выше остальных построек, на каменной площадке, куда вода во время паводков, видимо, доходила последней. Перед входом сушились плащи из грубой ткани, рядом на подставке лежали несколько ножен, аккуратно разложенных так, чтобы лезвия не выглядывали. У порога дежурил ученик в белых одеждах Гусу Лань, слишком ровный даже для Ланя и слишком бледный, чтобы это не бросилось в глаза. Он поклонился сначала Вэй Усяню, потом Сычжую и Цзинъи. — Господин Вэй. Лань Сычжуй-шисюн. Лань Цзинъи-шисюн. Глава Цзинь. Оуян-гунцзы. Цзинъи чуть скривился. — Если ты называешь меня так вежливо, письмо было ещё хуже, чем я думал. Ученик моргнул, но не улыбнулся. Сычжуй тихо сказал: — Лань Чжоу. Докладывай. Лань Чжоу был старше большинства учеников в этой группе, хотя до Сычжуя и Цзинъи ему ещё не хватало опыта. В письме он писал сухо и правильно: учебная охота, просьба прислать старших, один ученик пострадал, угроза не установлена. По лицу теперь было видно, что в письмо он вложил не всё, а только то, что имел право написать, удерживая голос ровным. — Охота была назначена по просьбе деревни, — сказал он. — Несколько жителей жаловались на водяную тень у старого озера за южными домами. След слабый. До вчерашней ночи — без смертей и тяжёлых ран. Мы сочли, что это подходит для учебного выхода. Вэй Усянь кивнул. — Сколько учеников? — Семеро младших и двое старших, включая меня. Маршрут короткий: постоялый двор, южная протока, старый павильон у озера, возвращение до часа Быка. — Кто пропал? — Ло Шэн. Внешний ученик, второй год обучения в Гусу. Он не нарушал построения. Мы шли вдоль протоки. Он был в трёх шагах от группы. Сычжуй чуть поднял глаза. — В трёх? — Да. Цзинъи резко выдохнул носом. Три шага — это не “убежал”. Не “решил проявить храбрость”. Не “полез один туда, куда нельзя”. Три шага в учебной группе — это пространство, которое должно оставаться безопасным. Лань Чжоу продолжил: — Было движение у воды. Не всплеск. Скорее… свет. Он повернул голову, сказал, что видит лицо. Я приказал не подходить. Он сделал шаг назад, но доски под ним были мокрые. Мы услышали, как он вскрикнул. Потом его уже не было. — Следы? — спросил Цзинь Лин. — На мостке — вода. На краю — след ладони. Крови нет. Тёмной энергии почти нет. Вода была холоднее, чем должна быть. Вэй Усянь перестал улыбаться. Не резко. Не так, чтобы это заметил человек со стороны. Просто уголки его губ больше не держали привычную лёгкость. Младшие заметили. И всё равно никто не потянулся к мечу. Пока это ещё оставалось делом. — Вернулся когда? — спросил Вэй Усянь. — Перед рассветом. Сам. У камней за южным мостом. Мокрый, без верхнего слоя одежды, почти без сил. Лекарь деревни сказал, что он переохладился. Духовные каналы не повреждены. Я проверил след тёмной энергии — слабый, неустойчивый. Возможно, след контакта с водяной нечистью. — Возможно, — повторил Вэй Усянь. — Он помнит маршрут, имена, правила, — сказал Лань Чжоу. Пальцы его сжались на рукаве. — Но? Лань Чжоу посмотрел на Сычжуя. — Он отвечает правильно. Цзинъи нахмурился. — Это звучит как плохая новость. — Раньше он не отвечал так, — сказал другой ученик, сидевший у стены. Он был младше, лицо бледное от бессонной ночи, рука лежала на перевязанном запястье. — Простите. Я знаю, после испуга люди меняются. Но Ло Шэн… он всегда говорил слишком быстро. Особенно если рядом старшие. Особенно если рядом Лань Сычжуй-шисюн. Сычжуй не изменился в лице, но Вэй Усянь увидел, как его внимание стало тише и тяжелее. — Он хотел быть похожим на вас, — добавил ученик уже почти виновато. — Постоянно. Завязывал ленту на рукаве по-ланьски, хотя у него не получалось. Исправлял стойку, если вы проходили мимо. Один раз чуть не упал на тренировке, потому что слишком старался поклониться ровно. Цзинъи пробормотал: — Я помню. Сычжуй тоже помнил. Не очень близко, не как своего постоянного младшего, но помнил: худой мальчик с упрямо серьёзным лицом, который краснел, когда его хвалили за внимательность; слишком быстро отвечал на вопросы; иногда путал порядок движений, потому что пытался держаться как “правильный ученик Гусу” и забывал, что правильность без дыхания делает тело деревянным. Ло Шэн. Вэй Усянь спросил: — Сейчас он говорит медленнее? Лань Чжоу кивнул. — Да. Спокойно. Просит прощения за беспокойство. Благодарит за заботу. Не хочет говорить о воде. Боится чистой воды, полированной бронзы и всего, что может отразить лицо. Мы убрали такие вещи из комнаты. — Разумно, — сказал Вэй Усянь. Цзинъи резко посмотрел на него. Вэй Усянь заметил, но только чуть качнул головой: не сейчас. После такого страх отражений был разумен. Если мальчик пропал у воды, если видел в ней “не своё лицо”, если почти утонул или был втянут водяной нечистью, его просьба убрать блестящие вещи была не подозрением, а травмой. Ночные охоты оставляли после себя страхи куда страннее. Люди потом годами не переносили запах гнили, шелест бамбука, детский плач, чёрные рукава, красные ленты, мокрые ступени. Страх сам по себе ещё не был уликой. Именно поэтому от него становилось труднее. — Покажете его? — спросил Сычжуй. Лань Чжоу поклонился. Комнату Ло Шэна выделили в заднем крыле постоялого двора, подальше от шума кухни и входа. У двери дежурил ещё один ученик Лань. Внутри пахло тёплым отваром, мокрой одеждой и горькой травой, которой, видимо, окуривали комнату после возвращения пострадавшего. На низком столике стояла чашка зелёного чая. Бронзовый поднос под ней был накрыт простой тканью. Умывальную воду убрали; таз стоял перевёрнутым у стены. Окно с бумажными створками прикрыли так, чтобы вечерний свет не падал прямо на стол. Всё это выглядело заботливо. Чуть чрезмерно — но люди часто становились чрезмерными, когда пытались помочь и не знали, куда деть страх. Ло Шэн сидел на циновке, укутанный в сухой халат, с распущенными после просушки волосами. Он выглядел усталым и маленьким, как всякий ученик после ночи, в которой его успели потерять. Пальцы держали чашку слишком крепко. По лицу ещё гуляла нездоровая бледность. Когда дверь открылась, он вздрогнул. Не сильно. Достаточно. — Ло Шэн, — сказал Лань Чжоу. — Прибыли господин Вэй и старшие. Мальчик поднял голову. Увидел Сычжуя. И на миг в комнате будто стало очень тихо. Сычжуй ожидал, что он попытается встать. Или поклониться слишком резко. Или сказать что-нибудь сбивчивое, чтобы доказать, что он уже в порядке, что он не подвёл группу, что он достоин быть учеником Гусу Лань, даже если вчера исчез в трёх шагах от строя. Ло Шэн остался сидеть. Не потому что был спокоен. По тому, как он держал чашку, было видно: он цеплялся за её тепло, как за край мостка. Он осторожно сложил ладони перед собой. — Лань-гунцзы, — сказал он. Голос был хрипловатым после холода, но ровным — слишком старательно ровным. — Простите, что доставил хлопоты. Я рад, что вы приехали. Очень хорошая фраза. Очень правильная. Сычжуй опустился напротив него. — Ты ничего дурного не сделал. Главное, что ты жив. Ло Шэн кивнул. — Да. Спасибо. Цзинъи за спиной Сычжуя чуть переступил с ноги на ногу. Цзинь Лин заметил и бросил на него взгляд: что опять? Цзинъи не ответил. Потому что ответ был глупый. Мальчик говорил правильно. После испуга люди часто говорили правильно, как будто цеплялись за слова, пока всё внутри шло трещинами. Вэй Усянь сел сбоку, не слишком близко. — Ло Шэн, я задам несколько вопросов. Отвечай только на то, на что можешь. Если станет тяжело — скажешь, и мы остановимся. — Да, господин Вэй. — Ты помнишь, что случилось у воды? Ло Шэн опустил взгляд в чашку. Его пальцы побелели на глине. — Немного. — Расскажи немного. Он молчал так долго, что Сычжуй уже хотел сказать: не надо. Потом Ло Шэн всё-таки заговорил. — Мы шли по мостку. Было светло от луны. В воде тоже было светло. Я увидел… — он замолчал, сглотнул. — Я увидел лицо. Цзинъи замер. — В воде? — мягко спросил Вэй Усянь. Ло Шэн кивнул. — Не моё. Сначала я подумал, что это кто-то под мостом. Потом оно подняло голову. Не из воды. В воде. Оно смотрело снизу, но как будто стояло передо мной. Я хотел позвать, но… — его дыхание сбилось. — Голос не вышел. Потом доски были мокрые. Я поскользнулся. Вода стала холодной. Очень холодной. Дальше не помню. Он сказал это тихо и ровно, но к концу его начало трясти сильнее. Чашка дрогнула в руках. Сычжуй осторожно накрыл его пальцы своими, не отбирая чашку, просто удерживая. — Дыши, — сказал он. — Всё. Ло Шэн послушно вдохнул. И снова выдохнул. — Простите. — За это не просят прощения, — сказал Цзинъи прежде, чем успел остановиться. Ло Шэн поднял на него глаза. Цзинъи, кажется, сам удивился, что сказал это так резко. Потом нахмурился, потому что отступать было поздно. — Если тебя утащило что-то из воды, это оно должно просить прощения. Желательно перед тем, как его ударят. Вэй Усянь посмотрел на него с одобрением. — Формулировка спорная, но чувство верное. Ло Шэн моргнул. И впервые за всё время почти улыбнулся. Почти. Сычжуй почувствовал это как облегчение — и сразу же как тревогу, потому что облегчение оказалось слишком маленьким для того, каким должно было быть. Но он не стал цепляться за это. Не сейчас. Не после такой ночи. Вэй Усянь поднялся. — Хорошо. Отдыхай. Мы осмотрим место, поговорим со старостой и с твоей группой. К воде тебя пока никто не поведёт. Ло Шэн кивнул. — Да, господин Вэй. Когда они вышли, Цзинъи почти сразу сказал: — Мне не нравится. Цзинь Лин закатил глаза. — Уточни, что именно, пока мы все не умерли от неожиданности. — Он просит прощения так, будто его этому учили для случая, если его утащит водяная тварь. — После испуга люди говорят странно, — сказал Сычжуй. Цзинъи открыл рот, закрыл, потом всё-таки сказал: — Я знаю. И это было хуже всего. Он действительно знал. Они все знали. Цзычжэнь, который до этого молчал, посмотрел на закрытую дверь. — Он боится не только воды. — Он сказал про лицо в воде, — ответил Цзинь Лин. — Было бы странно, если бы он после этого радовался отражениям. — Да, — сказал Цзычжэнь. — Было бы. Но взгляд его скользнул к накрытому подносу, к перевёрнутому тазу, к окну, прикрытому от вечернего света. Вэй Усянь заметил. — Оуян-гунцзы? Цзычжэнь чуть улыбнулся. — Пока ничего. Просто здесь очень старательно убрали всё гладкое. Вэй Усянь кивнул. — Люди часто перестараются, когда хотят помочь. — Да, — повторил Цзычжэнь. И ничего больше не сказал. Староста деревни ждал их в передней комнате постоялого двора. Это был сухой пожилой человек с узкими плечами и голосом, который, казалось, давно привык звучать тише воды. Перед ним стояли чаши с зелёным чаем. Рядом лежал свёрток старых бумаг, несколько деревянных бирок с записями и маленькая лакированная шкатулка, закрытая ритуальным шнуром. Он поклонился слишком низко для деревенского старосты, но не подобострастно. Скорее устало. — Господин Вэй. Старшие ученики. Глава Цзинь. Оуян-гунцзы. Благодарю, что пришли. — Нас позвали ученики Гусу, — сказал Вэй Усянь, садясь. — Расскажите, что у вас происходит у воды. Староста помолчал. За бумажной створкой окна протока плеснула о камни. Кто-то прошёл по мостку; дерево глухо отозвалось под шагами. — Вода здесь всегда забирала, — сказал староста наконец. — Деревни у воды к этому привыкают. Дети падают, лодки переворачиваются, после паводков находят не всех. Цзинь Лин не стал скрывать раздражения. — Заклинателей не зовут из-за обычных паводков. Староста кивнул. — Не зовут. После большого паводка три года назад рыбаки нашли остатки старого торгового судна. Оно лежало в иле, наверное, давно. Часть дерева сгнила. Часть груза сохранилась. Бронзовые вещи, лакированные сундуки, ритуальные предметы. Мы сообщили в город, как положено. Часть забрали чиновники, часть оставили до проверки. После этого у старого озера начали видеть свет. — Какой свет? — спросил Сычжуй. — Лунный, — сказал староста. — Даже когда луна за облаками. Цзинъи открыл рот. Сычжуй едва заметно повернул к нему голову. Цзинъи закрыл рот, но лицо у него осталось красноречивым. Староста продолжил: — Сначала думали, что это болотный огонь. Потом один рыбак сказал, что увидел в воде лицо. Испугался, бросил сеть, три дня не подходил к протоке. Потом женщина у южного мостка сказала то же самое. Потом дети начали бояться старого павильона. Мы просили местных заклинателей посмотреть, но след слабый. Никто не погиб. До вчерашней ночи. — Среди поднятых вещей были зеркала? — спросил Цзычжэнь. Староста посмотрел на него. — Одно бронзовое. Старое, тяжёлое. С узором волн на обороте. Но оно хранится закрытым. Мы не держим такие вещи в домах. — Почему закрытым? — спросил Цзинь Лин. — После находки люди стали тревожиться. В деревне редко пользуются такими вещами. Да и если человек после воды боится отражений, лучше не оставлять их перед глазами. Вэй Усянь постучал пальцем по краю чаши. — Где это зеркало сейчас? — В старом павильоне у озера. Мы перенесли туда часть поднятых предметов, чтобы не хранить их в жилых домах. Павильон закрыт. Ключ у меня. Вэй Усянь посмотрел в окно. Свет уже уходил из деревни. То, что днём было водой между домами, теперь становилось тёмными полосами, в которых вот-вот должна была появиться луна. Деревня у воды, пострадавший ученик, старый павильон, предметы с затонувшего судна и ночь, которая ложилась на протоки слишком быстро, — всё это вместе не нравилось ему куда больше, чем по отдельности. — Покажете, — сказал он. — Но утром. Староста поднял глаза. — Утром? — К воде сегодня никто не идёт. Цзинь Лин вскинул бровь. — Ты? — Особенно я, — сказал Вэй Усянь с видом человека, которого это оскорбляло, но который всё равно признавал справедливость. — Полезный сопровождающий не ведёт младших после дороги к подозрительной воде в темноте. Даже если очень хочет посмотреть на старое зеркало. Цзинъи посмотрел на него с подозрением. — Ты правда сейчас сказал разумную вещь? — Запомни этот миг. — Я испугался. — Значит, урок усвоен. Сычжуй мягко перевёл разговор обратно: — Тогда сегодня — защита постоялого двора, разговоры со свидетелями и письмо в Гусу. Утром осмотрим место пропажи и павильон. Вэй Усянь кивнул. — Никто не ходит один. Даже за водой. Даже на один мосток. Даже “я сейчас вернусь”. Если фраза начинается с “я только”, считайте, что она уже подозрительна. Цзинъи поднял руку. — Это правило против тебя самого? — Все хорошие правила сначала пишутся против меня. — Наконец-то честность. — Не злоупотребляй. Постоялый двор оказался теснее, чем хотелось, но лучше теснота, чем разрозненные комнаты в деревне, где между домами ходила вода. Ученикам Лань выделили две соседние комнаты. Ло Шэна оставили в заднем крыле, рядом с дежурными. Сычжуй и Цзинъи устроились ближе к нему; Цзинь Лин с Цзычжэнем заняли комнату напротив, после короткого спора о том, кто именно “занимает” и почему это звучит так, будто они захватывают крепость. Вэй Усянь поставил талисманы на двери, окна и бумажные створки, потом отправил один сигнальный талисман Вэнь Нину к старому причалу. — Если что-то полезет к нам, зовём дядю Нина, — сказал он. — Если кто-то из вас полезет к чему-то сам, зову Ханьгуан-цзюня письмом и сдаю всех поимённо. — Даже главу Цзинь? — спросил Цзинъи. — Особенно главу Цзинь, он официальное лицо. Цзинь Лин смерил его взглядом. — Попробуй. — Вот видите, — сказал Вэй Усянь младшим ученикам Лань. — Пример того, как не надо разговаривать со старшими. — Учитель Вэй, — сказал Сычжуй, — возможно, вы выбрали не тот пример. — У меня все примеры такие. Зато запоминаются. Цзинъи устроился у окна и тут же недовольно отдёрнул край бумажной створки. — Здесь даже вода звучит так, будто подслушивает. — Вода не подслушивает, — сказал Цзинь Лин, раскладывая вещи. — Она везде. Ей не надо стараться. — Очень утешительно. Цзычжэнь сел у низкого стола, куда Лань Чжоу принёс список учеников и короткую запись о происшествии. Он не стал сразу читать. Сперва посмотрел на завязки свёртка, на то, как бумага была перехвачена шнуром, на угол, потемневший от влаги. — Что? — спросил Цзинъи. — Пока ничего. — Ненавижу, когда ты так говоришь. — Я знаю. — И всё равно говоришь. — Иногда это полезнее, чем сказать лишнее. — Вот поэтому тебя и нельзя оставлять без присмотра. Ты звучишь разумно в самые подозрительные моменты. Сычжуй, проверявший талисман у двери, чуть улыбнулся. — Цзинъи. — Что? Я проявляю заботу. Цзинь Лин фыркнул. — У тебя забота всегда выглядит как обвинение. — Зато её трудно пропустить. Вэй Усянь прислонился плечом к косяку и на мгновение позволил себе просто смотреть на них: на Цзинъи, который звенел громче любого сигнального талисмана; на Сычжуя, тихо проверяющего защиту; на Цзинь Лина, который ворчал, но положил свой меч так, чтобы до него можно было дотянуться одним движением; на Цзычжэня, уже заметившего что-то в бумаге, но ещё не решившего, стоит ли говорить. Дети выросли. Это было и хорошо, и ужасно неудобно для сердца. За окнами постоялого двора деревня медленно темнела. Вода между домами принимала последний свет и делала его глубже, холоднее, чем он был на самом деле. Где-то у протоки смеялись дети, но смех быстро стих, будто его проглотили мокрые стены. Из кухни потянуло рисом и зелёным чаем. Над мостками поднялся прохладный ветер, шевельнул бумажные створки и принёс с собой запах камышей, сырого дерева и той же горькой травы. Цзинъи ещё раз посмотрел в окно. На дальнем мостке стоял старик с длинной палкой и показывал кому-то дорогу к южным домам. У чайной лавки, если приглядеться, сидел старик с такой же палкой и строгал её ножом, не поднимая головы. Цзинъи потёр переносицу. После дороги, сырости и ответственного Вэй Усяня человеку могло показаться что угодно. Сейчас они поспят. Утром разберутся. Учебная охота, в конце концов. Обычная.