Bound

Ким Тэхён любит свою мастерскую по одной простой причине: туда никто не приходит без стука. Не то чтобы он был параноиком, просто в мастерской всегда бардак. Тюбики с краской закатились под мольберт, кисти стоят в банке из-под оливок, на полу — въевшийся синий след, который Тэхён уже полгода обещает себе оттереть и каждый раз забивает. На стене висят пять незаконченных работ, и все они смотрят на него с немым укором, особенно та, что ближе к окну, — акрил на холсте, тёмно-синее небо и фигура человека спиной, только плечи и затылок, а лица нет, потому что Тэхён никак не может решить, должен ли этот человек обернуться. Сегодня он работает над набросками для курсового. Тема — «Граница между контролем и хаосом», и Тэхён уже вторую неделю ломает голову, как это изобразить, чтобы не скатиться в абстракцию, которую преподаватели его факультета терпеть не могут. «Художник должен мыслить, а не прятаться за цветовыми пятнами», — вещает старый профессор Ли, и Тэхён с ним в принципе согласен, но от этого легче не становится. Он проводит углём по бумаге, оставляя широкую чёрную полосу, потом ещё одну, пересекающую первую под острым углом. Где-то на четвёртом перекрестье получается что-то похожее на клетку, и Тэхён откладывает уголь, щурится. — Нет, — говорит он вслух, потому что привык разговаривать сам с собой в пустой мастерской. — Слишком буквально. Он мнёт лист и бросает в корзину, где уже лежат семь таких же измятых попыток. Сегодня не идёт. Может быть, потому, что на улице дождь, который зарядил с утра и теперь барабанит по подоконнику, отвлекая. Может, потому, что Тэхён не выспался: они с Чимином засиделись до двух ночи, обсуждая предстоящую вечеринку, на которую Тэхён таки согласился пойти, хотя внутренне уже жалел о своём решении. — Ты будешь веселиться, — сказал тогда Чимин, тыча в него пальцем. — Это приказ. Ты слишком много работаешь, у тебя под глазами синяки, как у боксёра после десяти раундов. — Спасибо за комплимент, — ответил Тэхён, но спорить не стал, потому что Чимин был прав. В последнее время он действительно много работал. Переход из французского университета в Сеульский институт искусств отнял больше сил, чем он предполагал. Пришлось догонять программу, сдавать разницу в предметах, доказывать, что его диплом из ESMOD — не липа, а настоящее образование. Тэхён справился, но внутри остался осадок какой-то постоянной усталости, липкой, как старая смола. Он потянулся, хрустнув позвоночником, и глянул на часы. Почти два. Надо было выдвигаться домой — к Чимину и Юнги, — чтобы успеть переодеться к вечеру. Тэхён не планировал ничего особенного: джинсы, чёрная футболка, может быть, сверху рубашка, если будет холодно. Чимин, скорее всего, нарядится в какой-нибудь блестящий топ, который подчеркнёт его плечи и талию, и будет выглядеть так, будто собрался на фотосессию, а не на пьянку в собственной квартире. Тэхён закатил глаза при этой мысли, но беззлобно. Он собрал рюкзак, сунул туда папку с набросками, блокнот, запасную ручку и пачку сигарет, которую нашёл в ящике стола. Кисти мыть не стал — решил, что завтра с утра, и плевать, что краска засохнет. Иногда можно быть ленивым. В коридоре факультета было пусто. Все нормальные люди уже ушли на обед или домой, только пара омег с младших курсов торчала у доски объявлений, хихикая над чем-то. Тэхён прошёл мимо, кивнув на всякий случай, хотя они его не заметили, увлечённые своим. Он свернул в главный корпус, потому что так короче до выхода. И там, на лестничной площадке между вторым и третьим этажом, нос к носу столкнулся с Чон Чонгуком. Тэхён внутренне сжался — это было рефлекторное, противное чувство, которое появлялось каждый раз при виде альфы. Он не боялся Чонгука. Ну, может, самую малость. Скорее, бесило то, как его тело реагировало само, без спроса: лёгкое напряжение в плечах, учащённый пульс, который он пытался игнорировать, запах можжевельника, ударяющий в нос, — и этот запах почему-то не хотелось называть неприятным, хотя Тэхён убеждал себя в обратном. Чонгук стоял на две ступеньки выше, поэтому смотрел на Тэхёна чуть сверху вниз. Толстовка с капюшоном, спортивные штаны, кроссовки — будто только что с тренировки. Волосы влажные, прилипли ко лбу. И этот его взгляд — тяжёлый, пристальный, от которого хотелось или вмазать, или отвести глаза. Тэхён выбрал третье: посмотрел прямо. — Чего уставился? — спросил Чонгук. Голос низкий, чуть хриплый, как будто он только что орал на поле. — Изучаю феномен, — ответил Тэхён, не сбавляя шага. — Как можно выглядеть так, будто тебя вытащили из болота, но при этом иметь такой здоровый понт. Чонгук хмыкнул. Не улыбнулся — именно хмыкнул, коротко и без эмоций. — А ты всё такой же острый на язык, да? — сказал он, и в тоне скользнуло что-то, что Тэхён не смог определить. Не издёвка, но и не комплимент. Что-то среднее. — А ты всё такой же мудак, — ровно ответил Тэхён и прошёл мимо. Плечо почти коснулось плеча Чонгука. Почти — но Тэхён специально чуть отодвинулся, чтобы не было даже случайного контакта. Кожа всё равно заныла в том месте, где воображаемое прикосновение могло бы случиться, и Тэхён мысленно обозвал себя идиотом. Он не обернулся. За спиной было тихо — Чонгук не пошёл следом, не окликнул. Просто стоял там, на лестнице, и смотрел вслед. Тэхён это чувствовал затылком, между лопатками, на пояснице — именно там, где заканчивается позвоночник и начинается что-то совсем уж инстинктивное. — Урод, — прошептал Тэхён, когда завернул за угол, и выпустил воздух, которого, оказывается, задерживал. Он вышел на улицу под дождь, достал сигарету, прикурил с третьей попытки — ветер мешал. Никотин разлился по лёгким, успокаивая дрожь, которая, как он надеялся, была только от холода. «Просто встретил врага, — сказал он себе. — Ничего нового. Бывало и хуже». Чонгук не лез в драку, не цеплялся словами, даже не оскорбил в ответ на «мудака». Это было странно. Обычно после их стычек воздух искрил так, что можно было спичку зажигать. А тут — просто хмыкнул и всё. Тэхён докурил до половины, затушил о край урны и зашагал к остановке. Вечеринка. Ещё эта вечеринка, на которой, он знал, Чонгук тоже будет. Потому что Чонгук и его футбольная команда появлялись везде, где было питьё и свободный доступ. А Юнги, при всей своей любви к уединению, иногда устраивал сборища, на которые звал всех подряд — и близких друзей, и знакомых знакомых, и просто симпатичных людей, потому что Чимин любил танцевать и требовал антураж. Тэхён чувствовал, как внутри закручивается тугой узел предвкушения и тревоги. Два этих чувства так переплелись, что он уже не понимал, чего на самом деле хочет: чтобы Чонгук туда пришёл или чтобы его там не было. «Ничего не хочу, — решил он твёрдо, садясь в автобус. — Хочу только пережить этот вечер и вернуться домой. Всё». Автобус тронулся, за окном поплыли мокрые улицы, и Тэхён уставился в стекло, глядя, как капли дождя собираются в ручейки и стекают вниз, оставляя прозрачные дорожки. В отражении он видел своё лицо — бледное, с синевой под глазами, которую Чимин назвал «боксёрской». — «Надо выспаться», — подумал Тэхён. Но знал, что сегодня ночью спать ему вряд ли придётся.

***

Вечеринка началась ещё до того, как Тэхён переступил порог. Гул басов просачивался сквозь закрытую дверь, заставляя вибрировать косяки. Тэхён остановился на лестничной клетке, переминаясь с ноги на ногу, и в сотый раз пожалел, что согласился. — Ну, чего встал? — Чимин подтолкнул его в спину. — Заходи давай, не морозь нас. Чимин выглядел так, как Тэхён и предполагал: чёрные облегающие джинсы, шелковая рубашка цвета вишни, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая ключицы и тонкую золотую цепочку. Волосы уложены назад, лоб открыт, глаза подведены — но аккуратно, едва заметно. Пахло от него персиками и корицей, и этот запах сейчас смешивался с десятками других, доносившихся из квартиры. — Ты уверен, что мне сюда надо? — спросил Тэхён в последней попытке спастись. — Тэхён, — Чимин взял его за подбородок и повернул к себе, заглядывая в глаза. — Ещё одно слово — и я скажу Юнги, что это ты съел его гречку с овощами, которую он хранил на обед. — Это была подстава, — беззлобно огрызнулся Тэхён, но дверь всё-таки открыл. Внутри было душно. Сразу, с порога, на него накатила волна звуков и запахов: музыка, голоса, смех, хлопанье банок, запах пива, виски, дешёвого парфюма и чьих-то духов, слишком сладких, до тошноты. Тэхён поморщился, но шагнул внутрь. Квартира Юнги и Чимина была просторной — большая гостиная, отдельная кухня, два балкона. Обычно здесь царил порядок, Чимин любил раскладывать всё по полочкам, а Юнги любил, чтобы Чимин был доволен, так что в их доме было уютно. Сейчас уют заканчивался там, где начинался коврик у входной двери. Дальше царил хаос. В гостиной уже толпилось человек двадцать. Кто-то сидел на диванах, кто-то стоял у окна, кто-то танцевал посреди комнаты, хотя никакого танцпола не было. Тэхён узнал нескольких альф с футбольной команды — высоких, плечистых, с одинаковыми стрижками и одинаковыми ухмылками. Узнал пару омег с художественного факультета — они махали ему из угла. Кивнул им, но подходить не стал. — Я на кухню, — крикнул он Чимину, который уже был увлечён разговором с каким-то незнакомым альфой. На кухне было чуть тише. Юнги стоял у плиты и что-то помешивал в кастрюле, игнорируя вечеринку как таковую. Увидев Тэхёна, он кивнул в сторону холодильника. — Там пиво. И сок какой-то. Чимин специально для тебя купил. — Я вообще-то пить не планировал, — сказал Тэхён, но всё равно открыл холодильник и взял банку с соком. — Конечно, — Юнги усмехнулся, не оборачиваясь. — Ты всегда так говоришь, а потом до утра сидишь с Чимином и поёте караоке под ютуб. — Это разве плохо? — Я не жалуюсь, — Юнги повернулся, и в его лисьих глазах мелькнуло что-то тёплое. — Просто предупреждаю: Чонгук сегодня будет. И он не один. Тэхён замер с банкой у губ. — И чё мне с того? — Ничего, — пожал плечами Юнги. — Просто ты напрягаешься каждый раз, когда его видишь. Я это чувствую. Он тоже, кстати. — Ничего я не напрягаюсь. — Как скажешь. Юнги отвернулся обратно к плите, давая понять, что разговор окончен. Тэхён допил сок, смял банку и бросил её в мусорное ведро. «Пипец, — подумал он. — Даже Юнги заметил. Значит, я совсем прозрачный». Он вышел с кухни и почти сразу столкнулся с Чонгуком. Тот стоял в дверях гостиной с бутылкой пива в руке и что-то обсуждал с Хосоком — своим старшим братом. Хосок был альфой с запахом солнца и сухой травы, он учился на выпускном курсе и иногда пересекался с Тэхёном в коридорах. Добродушный, улыбчивый, полная противоположность Чонгука. Сейчас он что-то говорил младшему, жестикулируя, а Чонгук слушал с отсутствующим видом, пока не заметил Тэхёна. Их взгляды встретились. Тэхён почувствовал это как удар под дых. Прямо физический толчок, от которого перехватило дыхание. Чонгук смотрел тяжело, почти зло, но в этой злости было что-то ещё — какое-то напряжение, которое Тэхён не мог прочитать. Альфа стоял в простой чёрной футболке, обтягивающей плечи и грудь, джинсах, кедах. Волосы высохли после тренировки и теперь торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья. Тэхён подумал, что это выглядит почти мило, и тут же обозвал себя идиотом. — Тэхён-и, — Хосок заметил его и расплылся в улыбке. — Привет! Давно не виделись. Как учёба? — Нормально, — ответил Тэхён, подходя ближе — специально, чтобы показать Чонгуку, что не боится. — Догоняю программу. — Молодец, — Хосок хлопнул его по плечу, и Тэхён чуть не согнулся под тяжестью альфинской руки. — Ты, главное, если что — обращайся. Младший брат у меня дурак дураком, но я нормальный. — Я слышу, — произнёс Чонгук с каменным лицом. — А ты иди — пиво допей, — отмахнулся Хосок. — Мы с Тэхёном поговорим. Чонгук не двинулся с места. Он смотрел на брата, потом на Тэхёна, потом снова на брата, и в его глазах что-то щёлкнуло. Тэхён не понял, что именно, но запах альфы стал резче, гуще — можжевельник и холодный металл, от которого сводило скулы. — Не с кем тут разговаривать, — бросил Чонгук и ушёл в сторону балкона. Хосок проводил его взглядом и вздохнул. — Не обращай внимания. Он сегодня с утра злой как собака. То ли гон скоро, то ли ещё что. Тэхён внутренне напрягся. Гон. Альфа в гоне — это всегда риск, даже если он не агрессивный по жизни. Но гон Чонгука Тэхёна не касался. Вообще не касался. — Бывает, — ответил он как можно равнодушнее. Дальше вечер потёк своим чередом. Тэхён перебрался в гостиную, нашёл свободный угол на диване, устроился там с новой банкой сока — уже апельсинового, назло себе — и принялся наблюдать. Чимин танцевал посреди комнаты, прижимаясь к Юнги, который поддался на уговоры и даже двигался в такт, хотя выглядел так, будто лучше бы он стоял у плиты. Кто-то играл в карты на кухне — Тэхён слышал азартные крики. Кто-то целовался в коридоре, прижавшись к стене, и не стеснялся. Тэхён допил сок, потом выпил полбанки пива, потому что Юнги сунул ему в руку со словами «хватит кислить, расслабься». Пиво было горьким, невкусным, но оно слегка притупило тревогу, и Тэхён решил, что хуже не будет. — Слышь, художник. Тэхён поднял глаза. Перед ним стоял Ли Джихун — альфа с бизнес-факультета, которого Тэхён знал шапочно. Джихун улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Вечно чистая рубашка, аккуратная стрижка, запах дорогого одеколона, который перебивал его настоящий альфийский запах — какой-то сладковатой специи. Тэхён не доверял людям, которые пахнут слишком хорошо. — Чего тебе? — спросил Тэхён без особого энтузиазма. — Скучаешь в углу, я смотрю. — Джихун плюхнулся рядом, вторгаясь в личное пространство. — Может, сыграем? Там за столом место освободилось. — Я не играю в карты. — А зря. У тебя лицо хорошее, везучее, — Джихун наклонился ближе, и Тэхён почувствовал его дыхание на щеке. — Пойдём, я тебя научу. — Не надо меня учить. — Тэхён отодвинулся, но Джихун положил руку ему на колено — тяжело, настойчиво. — Ты такой нервный. Расслабься, праздник же. Тэхён открыл рот, чтобы послать его куда подальше, но в этот момент рядом материализовался Чимин, вынырнувший из танцующей толпы. — Джихун, — пропел Чимин, но в его голосе звенела сталь. — Ты не находишь, что рука твоя лежит не в том месте? — Я просто дружески, — Джихун убрал руку, но улыбка стала ещё шире. — Ничего такого. — Иди-ка ты, — Чимин указал пальцем в сторону кухни. — Играй там, раз охота. Джихун поднялся, развёл руками — мол, я ничего такого — и ушёл, но перед уходом бросил на Тэхёна короткий взгляд, от которого Тэхёну стало не по себе. Не угрожающий, нет. Оценивающий. Как на вещь, которую решил купить, но ещё не определился с ценой. — Спасибо, — сказал Тэхён Чимину. — Не за что. Этот клоун уже вторую неделю вокруг тебя кружит. — Чимин сел рядом, вытирая пот со лба. — Ты бы поаккуратнее с ним. Юнги говорит, он тот ещё манипулятор. — Я и сам вижу. Чимин хотел что-то добавить, но его отвлек Юнги, который звал его на кухню помогать с закусками. Чимин вздохнул, подмигнул Тэхёну и упорхнул, оставив его одного. Тэхён остался сидеть, разглядывая гостиную. Музыка стала громче, свет притушили — кто-то включил цветные лампы, и комната окрасилась в красный и синий. Люди пили, смеялись, обнимались. Тэхён чувствовал себя чужим. Он как раз подумывал улизнуть на балкон покурить, когда заметил, что Чонгук идёт прямо к нему. Неспешно, как хищник к жертве, но без той показной угрозы, которую Тэхён видел у других альф. Просто шёл. Сквозь толпу, которая расступалась перед ним сама собой — потому что кто захочет стоять на пути у разозлённого альфы под два метра ростом. Чонгук остановился перед Тэхёном, уперев руки в бока. — На выход поговорить надо, — сказал он без приветствия. — Мне с тобой не о чем говорить, — ответил Тэхён, не вставая. — А я не спрашиваю. Чонгук наклонился, схватил Тэхёна за локоть и поднял с дивана — легко, как пушинку. Тэхён рванулся, но хватка была железной. Вокруг затихли, кто-то замер с банкой у рта, кто-то присвистнул. — Пусти, мудак, — прошипел Тэхён. — На улице пущу. Чонгук потащил его к выходу. Тэхён упирался, пинал его по голени, но Чонгук не реагировал — как танк, которому плевать на мелкие помехи. В прихожей Тэхён вцепился в косяк, но Чонгук просто оторвал его руку и вытолкнул на лестничную клетку. Дверь за ними захлопнулась, отрезая музыку и гул голосов. На лестнице было тихо и прохладно. Лампочка под потолком мигала, отбрасывая жёлтые блики на стены. Тэхён отдышался, потирая локоть, на котором уже проступал синяк. — Ты совсем охренел? — спросил он, и голос дрожал от злости. — Руки убрал от меня, понял? — Какого хрена ты клеишься к Джихуну? — Чонгук говорил тихо, но в этой тишине было что-то жуткое. Тэхён вытаращился на него. Потом до него дошло, и он рассмеялся — горько, с надрывом. — Чего? Он клеился, а не я к нему. И какое тебе вообще дело? — Никакого, — резко ответил Чонгук, но его запах ударил с новой силой, и Тэхён понял: врут альфы. Как минимум про «никакого». — Слушай сюда, — Тэхён шагнул вперёд, сокращая расстояние. — Ты мне никто. Вообще никто. Мы не друзья, не знакомые, даже не враги нормальные — ты просто мудак, с которым я случайно учусь в одном универе. Поэтому засунь свою ревность себе в задницу и иди обратно на вечеринку, а я пойду домой. Он развернулся, чтобы уйти, но Чонгук схватил его за плечо и развернул обратно. И в этот момент что-то щёлкнуло — в обоих. Тэхён не знал, кто начал первым. Может быть, он сам. Может быть, Чонгук. Но в следующую секунду он уже вцепился в чужую футболку, а Чонгук прижал его к стене с такой силой, что из лёгких вышибло воздух. — Отпусти, — выдохнул Тэхён, но рук не разжал. — Заставь, — ответил Чонгук, и в его глазах уже не было злости. Там было что-то другое — голодное, тёмное, опасное. Тэхён сжал кулак и заехал Чонгуку в челюсть. Удар получился хорошим — Чонгук дёрнул головой, на секунду ослабил хватку, и Тэхён этим воспользовался, чтобы ударить ещё раз, уже в корпус. Чонгук охнул, но не отступил — ответил толчком, и Тэхён снова влетел в стену, затылком об косяк, от чего в глазах потемнело. — Больно? — спросил Чонгук, тяжело дыша. — А тебе кажется? — Тэхён плюнул ему в лицо. Чонгук замер. На секунду Тэхён испугался — по-настоящему, до дрожи в коленях, — потому что альфа перед ним был на грани. Но вместо того, чтобы ударить в ответ, Чонгук вдруг усмехнулся, вытер слюну с щеки и сказал тихо: — Дурак ты, Тэхён. Совсем дурак. А потом поцеловал. Это не было нежным. Это было грубым, почти злым — Чонгук вжал его в стену, вцепился в затылок, прикусил нижнюю губу до крови. Тэхён зарычал в ответ — да, омега может рычать, когда зол, — и укусил Чонгука в ответ, в шею, прямо над ключицей, там, где билась жилка. Чонгук застонал — низко, протяжно, и этот звук пронзил Тэхёна насквозь, пробежал по позвоночнику электричеством, ударил в пах. Они целовались, кусались, дрались языками. Чонгук запустил руку под футболку Тэхёна, провёл по животу, по рёбрам, сжал талию. Пальцы были горячими, шершавыми, и Тэхён ненавидел то, как его тело реагировало — прогибалось в спине, прижималось ближе, требовало больше. — В подсобку, — выдохнул Чонгук между поцелуями. Тэхён должен был отказаться. Должен был оттолкнуть, послать на хер, уйти. Но вместо этого он кивнул и сказал: — Идём. Они спустились на лифте на первый этаж, прошли через мусорный холл к чёрному ходу. Чонгук толкнул тяжёлую железную дверь, и они оказались в подземном паркинге. Тэхён не спрашивал, куда они идут. Шёл за спиной альфы, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Чонгук свернул в боковой коридор, которого Тэхён раньше не замечал. Узкий, с трубами под потолком, с бетонным полом, усыпанным строительной пылью. В конце коридора была дверь — облезлая, с ржавой ручкой. Чонгук дёрнул её, та не поддалась. — Чёрт, — выдохнул он, дёрнул сильнее, и дверь поддалась — с хрустом, с визгом петель, открывая тёмный проём. — Ты уверен, что сюда кто-то не зайдёт? — спросил Тэхён, заглядывая внутрь. — Сюда никто никогда не заходит, — ответил Чонгук, шагнул в темноту и потянул Тэхёна за собой. — Это кладовка для хрени, которой сто лет не пользовались. Внутри и правда было тесно. Стопки старых стульев, перевязанные верёвками коробки, на которых кто-то маркером написал «зимняя резина», сломанный вентилятор в углу. Пахло цементом, мышами и чем-то ещё — старым железом, ржавчиной, временем. Единственный источник света — голая лампочка под потолком на длинном проводе, которую Чонгук дёрнул за шнур. Загорелась — тускло, желтовато, выхватывая из темноты лица, пыльные углы, их собственные тени на стене. Чонгук повернулся к Тэхёну, и в этом свете его лицо выглядело чужим — резкие скулы, твёрдая линия челюсти, глаза, которые стали почти чёрными. Он молчал. Тэхён молчал тоже. Секунда, другая, третья — и они снова сцепились, как будто между ними не было этих нескольких минут ходьбы и молчания. Теперь поцелуй был другим. Не тем, злым, на лестнице. Теперь в нём было что-то отчаянное — как будто оба понимали, что переходят черту, и остановиться уже не могут, не хотят, не будут. Чонгук прижал Тэхёна к стене — не грубо, но твёрдо, одной рукой придерживая за затылок, второй сжимая его бедро. Тэхён обхватил его за шею, запустил пальцы в мокрые волосы, потянул, заставляя наклониться ниже. Чонгук зарычал — тихо, с хрипотцой, и Тэхён почувствовал этот звук губами, грудью, животом. — Раздевайся, — сказал Чонгук, отрываясь от его рта, и голос был низкий, почти неузнаваемый. — Сам раздевайся, — ответил Тэхён, но пальцы уже тянули край чужой футболки вверх. Они раздевали друг друга — быстро, неловко, стаскивая футболки через головы, расстёгивая пуговицы, молнии. Чонгук зацепился ремнём за ручку коробки, выругался, рванул так, что пряжка звякнула об пол. Тэхён почти рассмеялся — от нервов, от напряжения, от того, как абсурдно это всё выглядело: они вдвоём в пыльной кладовке, среди старых стульев, и дерутся с одеждой, как подростки в школьном чулане. Но смех застрял в горле, когда Чонгук стянул с него джинсы вместе с бельём, и Тэхён остался голым — полностью, под этой тусклой лампочкой, перед альфой, которого ненавидел три года. Он не прикрывался. Не отворачивался. Стоял, вжавшись спиной в холодную стену, и смотрел, как Чонгук сбрасывает последнее — боксеры, — и сердце пропустило удар. Потому что Чонгук был красив. Тэхён не хотел этого признавать, но сейчас, при этом свете, не мог не видеть: широкие плечи, узкие бёдра, рельефный пресс, тёмная дорожка волос, уходящая вниз, и член — уже твёрдый, влажный на головке, такой большой, что Тэхён на секунду испугался по-настоящему. — Смотришь, — заметил Чонгук, и в его голосе не было насмешки. Констатация факта. — Ты тоже, — ответил Тэхён, и голос не дрогнул. Чонгук шагнул к нему, взял за талию, развернул лицом к стене. Тэхён упёрся ладонями в холодный бетон, чувствуя, как шершавая поверхность царапает кожу. Чонгук прижался к его спине — грудью, животом, бёдрами — и Тэхён выдохнул, потому что тело альфы было горячим, очень горячим, почти обжигающим. — Руки выше, — сказал Чонгук, и Тэхён поднял руки, прижавшись щекой к стене. Он чувствовал каждое движение Чонгука. Сначала пальцы на пояснице — лёгкие, почти невесомые, провели по позвоночнику вверх, потом вниз, до копчика, задержались на ягодицах. Сжали. Развели в стороны. Тэхён замер, когда услышал, как Чонгук сплюнул на пальцы — влажный звук в тишине кладовки показался оглушительным. — Терпи, — коротко бросил Чонгук, и первый палец вошёл внутрь. Тэхён закусил губу. Было больно — не так, чтобы кричать, но неприятно, сухо, хотя Чонгук старался, двигал пальцем медленно, круговыми движениями, добавляя слюну, потом второй палец, потом третий. Тэхён дышал часто, поверхностно, вжимаясь лбом в стену, пока Чонгук растягивал его — терпеливо, почти нежно, и это было странно: ждать нежности от Чонгука. — Ещё, — прошептал Тэхён, сам не понимая, что говорит. — Хватит. Я готов. — Нет, — ответил Чонгук, и добавил четвёртый палец. Тэхён вскрикнул — коротко, сквозь зубы. Внутри всё горело, растянуто до предела, но в этой боли было что-то ещё — глубокая, животная тяга, заставляющая податься назад, навстречу этим пальцам, требовать больше. — Сейчас, — сказал Чонгук, убирая руку. Тэхён услышал, как он сплюнул на ладонь, провёл по себе — раз, другой. — Смотри на меня. Тэхён обернулся через плечо. Чонгук смотрел на него — в упор, не мигая. В его глазах не было злости. Не было нежности. Было что-то первобытное — альфа, который взял, и омега, который позволил. Чонгук вошёл медленно. Так медленно, что Тэхён чувствовал каждую деталь: как головка давит на вход, как растягиваются мышцы, как наполняется пустота. Было больно, но уже не так, как от пальцев — эта боль была глубже, острее, с оттенком чего-то правильного, как будто тело наконец получило то, чего ждало. — Всё, — выдохнул Чонгук, когда вошёл до конца. — Всё, Тэхён. Он не двигался. Стоял, прижавшись к спине, и Тэхён чувствовал, как внутри бьётся чужой пульс — горячий, живой, бешеный. Чонгук дышал в его плечо — тяжело, с хрипом, — и его запах заполнил всё пространство: можжевельник, металл, что-то ещё, острое и сладкое одновременно, от чего кружилась голова. — Двигайся, — прошептал Тэхён. — Пожалуйста. Чонгук двинулся. Первые толчки были глубокими и медленными — как будто он пробовал на вкус, изучал, запоминал. Тэхён прикусил губу, упираясь ладонями в стену, и чувствовал, как бетон холодит пальцы, а внутри, наоборот, жарко, до плавления. Чонгук входил и выходил, входил и выходил, и с каждым разом боль уходила, оставляя после себя тупое, тянущее удовольствие, которое разливалось от низа живота по всему телу. Чонгук ускорился. Его дыхание сбилось, он задвигался резче, жёстче, зарычал, когда Тэхён подался назад, насаживаясь глубже. Теперь он держал Тэхёна за талию — мёртвой хваткой, так что пальцы наверняка оставят синяки, — и вбивался в него с каждым толчком, заставляя бетонную стену мелко вибрировать. — Громче, — потребовал Чонгук, и Тэхён не понял, то ли просит его кричать, то ли сам не может молчать. Тэхён застонал — низко, протяжно, когда Чонгук попал в ту точку внутри, от которой всё тело свело судорогой. Ноги подкосились, он почти повис на руках, и Чонгук подхватил его, приподнял, меняя угол, теперь входя сверху вниз, ещё глубже, ещё острее. — Там, — выдохнул Тэхён. — Ещё там. Чонгук зарычал и вколотился в него с такой силой, что Тэхён вскрикнул — громко, уже не сдерживаясь, потому что сил не осталось. Он кончил, не дотрагиваясь до себя, — просто от толчков, от того, как чужой член давил на простату снова и снова, и мир взорвался белым, а тело сжалось в тугую пружину, и Тэхён почти потерял сознание на пару секунд. Чонгук кончил следом — с глухим, рваным стоном, вцепившись зубами в плечо Тэхёна так сильно, что прокусил кожу до крови. Тёплая жидкость залила внутренности, и Тэхён почувствовал это как последнюю, самую глубокую точку падения. Чонгук кончал долго, толчками, прижимая Тэхёна к себе так, что тот не мог вздохнуть. Потом Чонгук обмяк, опустил голову Тэхёну на плечо, и они стояли так несколько минут — мокрые, липкие, тяжело дышащие, не в силах пошевелиться. Лампочка над ними мигнула, но не погасла. Чонгук вышел первым — медленно, осторожно, и Тэхён почувствовал, как по ноге стекло. Горячее, жидкое, чужое. Он не посмотрел вниз. Просто стоял, уткнувшись лбом в стену, и ждал, когда пройдёт дрожь. Чонгук отошёл к коробкам, нашёл что-то — старую майку, наверное, — молча протянул Тэхёну. Тэхён взял, вытерся, не глядя на альфу. Плечо саднило, там, где Чонгук оставил следы зубов — глубокие, с кровью. Они оделись в тишине. Тэхён натянул джинсы — на мокрое тело, и это было мерзко, липко, неправильно. Футболку, куртку. Чонгук застегнул ширинку, поправил ремень. — Зачем мы это сделали? — спросил Тэхён, глядя в стену. — Не знаю, — ответил Чонгук. Голос сел, звучал хрипло. — Но я бы повторил. Тэхён усмехнулся — горько, одними губами. Выключил лампочку, открыл дверь, вышел в коридор. Чонгук не пошёл следом. Он поднялся на лифте на свой этаж, толкнул дверь квартиры. Из гостиной всё так же доносилась музыка — чуть тише, чем раньше, но всё ещё громко. Кто-то смеялся, звенели бутылки. Тэхён прошёл в ванную, не глядя по сторонам. Заперся, снял одежду, встал под душ. Вода была горячей, почти обжигающей, но даже она не могла смыть то, что он чувствовал. Когда он вышел из душа, на зеркале осела влажная пелена. Сквозь неё Тэхён увидел своё отражение — бледное, с красными глазами, с синяками на талии и бёдрах. И укус на плече — чёткий, почти как метка, только без запаха. Он оделся в чистое, нашёл в шкафу старую толстовку, натянул капюшон. Вышел из ванной — в коридоре никого не было, все были в гостиной. Тэхён прошмыгнул в свою комнату, закрыл дверь, щёлкнул замком. Лёг в кровать, натянул одеяло до подбородка и сжался в комок. Внутри всё ныло — от секса, от стыда, от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя. Из-за стены доносились голоса, музыка, смех Чимина. Тэхён зажмурился и провалился в сон без сновидений.

***

Утром на тумбочке стоял стакан воды и лежала записка. Тэхён сел на кровати, потянулся — всё тело ломило, особенно поясница и плечо. Он взял записку, развернул. Почерк Чимина, круглый, с сердечками вместо точек над «ё»: «Я в универ. Юнги спит ещё, не буди его, он вчера много пил. Завтрак на плите. Ешь, не вредничай. И объяснишь мне всё, когда я вернусь. :) :)» Тэхён скомкал бумажку, потом разгладил и сунул в карман джинсов. Он встал, прошёл на кухню. На плите стояла тарелка с рисом, омлетом и овощами, накрытая другой тарелкой. Тэхён сел за стол, посмотрел на завтрак. Есть не хотелось. Он заставил себя сделать два глотка воды, отодвинул тарелку. В голове было пусто. Мысли не складывались в предложения, только обрывки: запах можжевельника, его пальцы на талии, как он зарычал в плечо, как внутри всё горело после. Тэхён зажмурился, потёр лицо ладонями. «Не думать, — сказал он себе. — Просто не думать». Но внутри уже что-то росло — маленькое, незаметное, чему суждено было изменить всё.