Устал

(История написана под песню "Совергон - устал".

Для полного погружения, рекомендую поставить ее на фон)

Ноябрьский Сеул задыхался по-настоящему: выхлопными газами, пылью от вечных строек и въевшимся в асфальт холодом. Джонхан сидел на полу в гостиной их общежития, прислонившись спиной к дивану, и смотрел в одну точку. Точкой был выключенный телевизор. В его отражении он видел собственное лицо, которое ему порядком надоело за двадцать девять лет. На коленях лежал раскрытый ноутбук. На экране - пустой текстовый документ. Курсор мигал, как сволочь, издевательски, отсчитывая секунды его творческого бессилия. — Блядь, — сказал он в пустоту. Пустота не ответила. Зато из коридора послышались шаги. Шаркающие, тяжёлые - так ходит человек, который только что проснулся, хотя на часах было два часа дня. В дверном проёме возник Сынчоль. Человек, который умудрялся выглядеть одновременно как плюшевый медведь и как тот, кто сейчас кому-то втащит. Сейчас перевешивало первое - волосы торчали в разные стороны, треники были мятые, футболка с логотипом какого-то древнего тура, которую он носил как реликвию. — Ты чего орёшь? — хрипло поинтересовался Сынчоль, почёсывая затылок. — Я подумал, тут Чан диван перевернул. — Дино на репетиции, — не оборачиваясь, ответил Хан. — Ты вообще знаешь, который час? — Час, когда мне наливают кофе, — Сынчоль прошлёпал на кухню, даже не взглянув на ноутбук. — Тебе налить? — Нет. — А чего ты орёшь тогда? — Соло пишу. Сынчоль хмыкнул. Звук был такой, будто он не поверил, но решил не спорить. Джонхан услышал, как зашумела кофемашина, как звякнула кружка, как лидер пробормотал что-то нечленораздельное, наткнувшись на открытую дверцу шкафа. Через минуту Сынчоль вернулся, держа в одной руке кружку, а в другой - телефон, в который он тут же уткнулся. Он сел на диван, прямо над Юном, свесив одну ногу. — Чё пишешь? — спросил Сынчоль, не поднимая глаз от экрана. — Песню. — Текст? — А что ещё, хореографию блять? Сынчоль фыркнул. Наконец оторвался от телефона и заглянул Джонхану через плечо. — Там пусто. — Я знаю. — Это концепт? Тишина как метафора? — Это пиздец какая метафора, Чоль. Отъебись. Сынчоль хохотнул, откинулся на спинку дивана и сделал большой глоток кофе. Он явно не понял, что Джонхан не шутил. Или понял, но решил не лезть. Как всегда. Джонхан не знал, какой вариант бесил его больше. Он закрыл ноутбук и положил ладонь сверху. Холодный пластик. Отражение в телевизоре всё ещё было там. У него были тёмные круги под глазами и рот, сжатый в тонкую линию. «Кажется, устал», — стучало в голове. Он хотел написать песню. Не для альбома, не для фанатов, не для того, чтобы её разобрали на цитаты и сделали двадцать восемь тысяч эдитов с замедленной съёмкой. Просто свою песню. Что-то, что жглось изнутри и просилось наружу. Он думал об этом уже месяц, с тех пор как менеджер сообщил, что дата ухода в армию назначена. Думал и не писал: откладывал, забывал, снова думал. И вот теперь сидел на полу с пустым документом и ощущением, что внутри него перегорела лампочка. Он хотел написать про них. Про этих придурков, с которыми он прожил больше, чем с собственной семьёй. Про то, как они были никем в зелёной трейни-комнате, пахнущей пóтом и рамёном. Про то, как стали кем-то. Про то, что между «никем» и «кем-то» пролегла целая жизнь, которую никто не видел. Но слова не шли. Потому что, если начать - придётся вспоминать всё. И хорошее, и то, о чём он не говорил никому и никогда. Сынчоль допил кофе, поставил кружку на подлокотник и сполз с дивана. — Ладно, я в душ. Если родится шедевр - позови, прочитаю. — А если не родится? — Тогда роди что-нибудь другое. Ты же ангел, у тебя должно получаться. Сынчоль ушёл, даже не заметив, как Хан вздрогнул от слова «ангел». Не заметил, как пальцы сильнее сжали крышку ноутбука. В душе зашумела вода. Джонхан снова остался один. Он опять открыл ноутбук. Курсор всё так же мигал. За окном начинал моросить дождь - мелкий, ноябрьский, противный. Он положил пальцы на клавиатуру.

«Кажется, устал. У меня солнце на плечах...»

Остановился. Посмотрел на первую строчку. Всего семь слов, но они уже весили как бетонная плита. Он знал, о ком это. О человеке, который сейчас мылся за стенкой и даже не подозревал, что Джонхан до сих пор помнит тот разговор. Душный вечер 2015-го, неделя до дебюта, крыша старого здания компании. Они тогда стояли вдвоём, смотрели на огни Сеула, и Хан сказал: «Я тебя не брошу с этим. Вместе потащим». А Сынчоль тогда посмотрел на него с такой благодарностью, что у Джонхана внутри что-то перевернулось. Он подумал: «Я ему нужен». Тогда он поверил в это. Девять лет спустя он уже не был уверен, что Сынчолю вообще есть до него дело. Кроме как налить кофе и попросить прочитать текст, который никогда не будет написан. Юн усмехнулся. Криво, невесело. — Ну что, ангел, — пробормотал он себе под нос, — Пиши давай. Ты же обещал.

Следующий день. Студия Уджи.

Джонхан приехал в компанию не потому что хотел работать. Дома было слишком тихо. Сынчоль дрых после ночной смены на радио, остальные разбрелись кто куда - у кого репетиция, у кого запись, у кого личные дела. Джонхан остался в гостиной один на один с открытым ноутбуком и двумя строчками:

«Кажется, устал. У меня солнце на плечах.

Я его не уроню, ведь я тебе пообещал».

Он перечитал их раз десять. Хорошие строчки - честные. Но что дальше? Он просто сидел и пялился на экран, пока не понял, что ещё немного - и он захлопнет ноутбук и больше никогда его не откроет. Поэтому он взял себя в руки и поехал в компанию. Может, Уджи что подскажет, он же гений, он же лучший, он же всегда знает, как надо. В студии на седьмом этаже пахло растворимым кофе и пылью от аппаратуры. Уджи сидел в своём кресле, поджав под себя одну ногу, и нарезал семплы. Наушники болтались на шее, из динамиков тихо играл какой-то незаконченный бит. — О, хён, — Уджи обернулся на звук открывшейся двери. — Ты какими судьбами? У тебя ж вроде выходной. — Выходной, — согласился Джонхан, усаживаясь на диван. — Но я тут подумал... Можно я тебе кое-что покажу? — Показывай. Джонхан открыл ноутбук, нашёл файл, развернул экран. Уджи придвинулся ближе, сощурился, вчитался в две строчки. Потом перечитал ещё раз. — Ну... — Уджи откинулся в кресле, почесал подбородок. — Начало сильное, не спорю. «Солнце на плечах» — красиво. Но…. Джонхан уже знал это «но». Оно висело в воздухе, как топор. — Но слог простоват, — продолжил Уджи. — Для соло, тем более твоего первого, хочется чего-то более... изысканного, что ли. Чтобы метафора на метафоре. А тут как будто дневниковая запись. — Понял, — сказал Джонхан. — Ты не обижайся. — Я не обижаюсь. — Я просто как продюсер говорю. Если хочешь, можем вместе поработать над текстом. Я помогу, подтянем. — Я подумаю, — ответил Джонхан и закрыл ноутбук. Он не обижался. Правда не обижался. Ему было... все равно. Как будто он протянул человеку что-то очень личное, а тот повертел в руках, хмыкнул и вернул обратно. И самое паршивое - Уджи прав. Джонхан не умел писать «изысканно». Он умел писать как чувствовал. А чувствовал он усталость. Они ещё немного посидели. Уджи включил бит, начал объяснять концепцию следующего альбома. Джонхан кивал, задавал вопросы, даже что-то предложил по аранжировке. Обычный рабочий разговор. Но в голове у него крутилась одна строчка. Не для альбома - для него самого. — Ладно, я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Не буду тебя отвлекать. — Ты меня не отвлекаешь. Заходи в любое время, реально. — Зайду. В коридоре Джонхан остановился, прислонился к стене и достал телефон. Открыл заметки и напечатал:

«Я песни отдам на листах, можешь их бросить в костёр».

Он не знал, откуда взялся образ. Просто вспомнил, как много раз писал тексты, которые никто никогда не видел. Целая папка на старом ноутбуке, который давно сдох. Может, оно и к лучшему. Может, все эти слова должны были сгореть. Никто бы их всё равно не оценил.

Три дня спустя. Вокальная студия.

Было около десяти вечера. Джонхан сидел в маленькой вокальной студии на пятом этаже - там, где стоял старенький синтезатор и продавленный диван. Он пришёл сюда, потому что дома опять было шумно: Мингю и Вону играли в приставку, Сынкван комментировал каждое их действие с дивана, Вернон пытался читать книгу под этот ор. Сосредоточиться было невозможно. Здесь было тихо. Только гудела вентиляция под потолком. Джонхан сидел за синтезатором, наигрывал мелодию одной рукой и пытался придумать следующий кусок. После той встречи с Уджи он три дня не открывал файл. Боялся, что всё, что он напишет, будет «простовато». Но сегодня что-то сдвинулось.

«Я песни отдам на листах, можешь их бросить в костёр...»

Он напел строчку под аккорд. Звучало. Пальцы сами потянулись дальше. Костёр - что дальше? Что бывает, когда бросаешь что-то в костёр? Искры.

«Глянь, как красиво искрят, дети приходят в восторг».

Джонхан усмехнулся. Ну да, дети. Участники. Те, кто никогда не слышал его версию трека, которую он когда-то принёс Уджи. Тогда взяли текст Докёма, и все пришли в восторг. Включая самого Джонхана - текст реально был хороший, Докём написал круто. Но та, первая версия... Он помнил, как стоял за дверью и слушал, как остальные хвалят демку. Как смеялись, как кричали «вау», как хлопали Докёма по плечу. А его версия осталась за дверью. И никто о ней не узнал. Дверь скрипнула и Джонхан обернулся. На пороге стоял Докём - собственной персоной. Растрёпанный после репетиции, в растянутой футболке, с бутылкой воды в руке. — О, хён, ты тут, — Докём улыбнулся своей фирменной улыбкой, от которой у всех становилось теплее на душе. — Я свет увидел, думал, кто-то забыл выключить, а это ты. — Я. Решил посидеть, поработать. — Над чем? — Докём без приглашения зашёл и плюхнулся на диван. Тот жалобно скрипнул. — Соло? — Соло. — Покажешь? Джонхан помедлил. Но Докём смотрел так искренне, так заинтересованно, что отказать было невозможно. И он показал. Четыре строчки на экране ноутбука. Докём прочитал. Потом прочитал ещё раз, уже вслух, распевая слова: — «Глянь, как красиво искрят, дети приходят в восторг»... Слушай, а это круто! Очень... по-твоему. — Что значит «по-твоему»? — насторожился Джонхан. — Ну, просто. Без выпендрёжа. Честно, — Докём пожал плечами. — Мне нравится. Правда. Джонхан лишь кивнул, не понимая что означает слово «просто». — Слушай, — вдруг сказал Докём, садясь прямее. — А можно я тебе кое-что скажу? Просто как друг, не как главный вокалист. — Ну? — Не слушай никого, когда пишешь. Вообще. Даже Уджи, — Докём усмехнулся. — Он гений, но он всё меряет продюсерской линейкой. А песня - она не про линейку. Она про то, что вот здесь, — он постучал себя по груди, — Горит. Джонхан посмотрел на него. Докём редко говорил серьёзно - он вообще был человеком-солнцем, вечным двигателем, источником шуток и громкого смеха. Но сейчас он был серьёзен. — Я один раз не послушал, — продолжал Докём, — Когда писал текст для того трека. Помнишь? Давно ещё, в период трейни. Уджи сказал: «берём версию Докёма». И все такие: «Вау, Докём, круто!» А я стоял и думал: блин, ребята, вы бы видели, что хён написал. Джонхан замер. — Ты знал? — тихо спросил он. — Я увидел файл случайно. Ты забыл закрыть ноутбук в общей комнате, — Докём смотрел ему прямо в глаза. — Там было хорошо, хён. По-другому, не так как у меня, но хорошо. Я потом хотел тебе сказать, но ты уже сделал вид, что ничего не было. И я не стал. В комнате повисла тишина. Вентиляция гудела. Джонхан чувствовал, как в груди разворачивается что-то тугое, завязанное в узел много лет назад. Не обида, а скорее, облегчение. Все эти годы кто-то, оказывается, знал. — Спасибо, — сказал он наконец. — Не за что, — Докём хлопнул его по колену и встал. — Пиши давай. И помни: без выпендрёжа. У тебя так лучше всего получается. Он ушёл, оставив после себя запах пота и ощущение тепла. Джонхан проводил его взглядом, потом повернулся к синтезатору и напечатал следующую строчку:

«Слово приносит тепло, но слово не кинешь на стол»

Докём сейчас принёс ему тепло. Но слова, даже самые тёплые, не материальны. Их нельзя положить перед собой как доказательство. Их нельзя предъявить Уджи или кому-то ещё. Они либо есть и греют, либо их нет. Он сохранил файл и впервые за несколько дней почувствовал, что песня пишется не зря.

Неделю спустя. Кафе рядом с компанией.

С Джошуа они договорились встретиться в маленькой кофейне через дорогу. Просто выпить кофе, поболтать, развеяться. Джонхан пришёл первым, занял столик у окна, заказал американо. Ноутбук с собой он теперь таскал везде - привычка, от которой трудно избавиться. Песня не отпускала. Она росла, дышала, требовала внимания, как капризное растение, которое нужно поливать каждый день. Джошуа пришёл ровно через пять минут - элегантный, с идеальной укладкой, в пальто, которое стоило как половина зарплаты стажёра. Американец до мозга костей, даже спустя столько лет в Корее. — Надеюсь ты недолго меня ждал — он сел напротив, заказал латте на английском, потому что бариста явно понимал, и повернулся к Джонхану. — Ты что-то хмурый. Всё нормально? — Нормально. Просто не высыпаюсь. — Соло? — Соло. — Покажешь? И Джонхан показал. Потому что дурацкая надежда внутри всё ещё теплилась - а вдруг? Вдруг Джошуа, его близкий человек, его одногодка, с которым они прошли через всё, услышит и поймёт? Джошуа прочитал. Поставил ноутбук на стол, отхлебнул латте. — Слушай, идея классная, но... Опять это «но». Джонхан уже начинал его ненавидеть. — ...мне кажется, тут ритм хромает, — продолжил Джошуа. — Вторая и третья строчки как будто выбиваются. Может, попробуешь их переписать? Чтобы шло ровнее? Джонхан молча кивнул. — Ты не обижайся, я же помочь хочу. Я знаю, как это важно для тебя. Если надо - давай вместе посидим, подумаем над ритмикой. — Я сам, — сказал Джонхан. — Спасибо за предложение. Джошуа кивнул и перевёл разговор на другую тему: концерты, погода, новая гитара, которую он заказал из Штатов. Джонхан поддерживал беседу, улыбался, даже пошутил пару раз. Когда они допили кофе и разошлись, Джонхан открыл ноутбук прямо на ходу и записал:

«Звёздочки в глазах и наковальня над башкой.

Много написал, но только ты не веришь в слог».

Джошуа не поверил. Не в песню - в него. В то, что он сам справится. В то, что его текст может быть достаточно хорошим без чужой правки. Джошуа хотел помочь, но его помощь выглядела как недоверие. А Джонхан устал доказывать. Звёздочки в глазах - это то, что видят фанаты. Блеск, сияние, магия сцены. А наковальня над башкой - это реальность. Груз ожиданий, которые на них повесили. Сначала компания, потом фанаты, потом они сами на себя. И чем выше забираешься, тем тяжелее эта наковальня. Через пару дней он вернулся к этим строчкам и добавил:

«Нужно дело доказать, нужен повод наказать.

Танцевать на глазах и украсить их фасад».

Это было про компанию. Про бесконечные правки, согласования, «переделайте вот здесь», «это не подходит концепции», «это слишком мрачно для айдола». Нужно постоянно доказывать, что ты чего-то стоишь. А если не докажешь - тебя накажут. Может, не напрямую. Может, просто не выпустят твою песню, не включат в альбом, задвинут в дальний ящик. И ты продолжаешь танцевать на глазах у всех. Продолжаешь украшать фасад. Потому что фанаты не должны видеть трещин.

Ещё через несколько дней. Комната отдыха, поздний вечер.

Было около часа ночи. Джонхан сидел в комнате отдыха один - все уже разъехались, только он задержался. На столе перед ним стоял остывший чай и лежал ноутбук с открытым файлом. Песня росла. Медленно, болезненно, как будто он вытягивал её из себя по капле. Сегодняшний день выдался тяжёлым. Интервью для японского телевидения, где их всех рассадили по местам, как кукол, и заставили улыбаться в течение трёх часов. Сынчоль сидел рядом, смеялся в нужных местах, клал руку ему на плечо для камер - и тут же убирал, как только выключался свет. Наверное, не специально. Наверное, просто так выходило. Но Джонхан замечал. После интервью они вернулись в компанию, и Сынчоль сразу ушёл к реп-юниту - у них была запись. Джонхан остался один. Он посмотрел в заметки телефона, нашёл строчку, которую записал ещё неделю назад на репетиции Хоши, и вставил в текст:

«Наши взгляды сквозь толпу, твоя вечная печаль.

Всё ещё люблю, ведь я тебе пообещал».

Первая часть - про двух людей. Про Сынчоля, чей взгляд он ищет в толпе, но находит только тогда, когда Сынчолю что-то нужно: фансервис, поддержка, компания, чтобы выпить. И про Хоши, чью «вечную печаль» знает только он один. Хоши, который вне сцены - тихий, тактильный, депрессивный. Который приходит к нему ночью и молчит. Которому не нужны слова, нужно просто присутствие. Вторая часть - про Сынчоля. «Всё ещё люблю, ведь я тебе пообещал». Это было горько писать. Потому что любовь никуда не делась. Она всё ещё была там, внутри, скрученная в тугой комок вместе с обидой и усталостью. Он любил его. Они все его любили. Но любовь - это не только тепло. Иногда это ещё и ноша. Солнце на плечах - это и есть любовь. Тяжёлая, горячая, которую нельзя уронить, потому что обещал.

На следующий день. Больница.

Всё случилось внезапно. Минхао свалился с температурой под сорок прямо во время репетиции. Хоши заметил первым - Хао начал путаться в движениях, потом остановился и просто стоял, покачиваясь. Вызвали скорую. Остальные хотели ехать, но менеджер сказал: «Только один. Не надо толпой в больницу». Поехал Джонхан. Просто потому что он уже был в коридоре, когда всё случилось. И потому что он старший. И потому что так было надо. В больнице пахло лекарствами и хлоркой. Минхао положили в отдельную палату, поставили капельницу, сказали: «Острый ларингит плюс осложнение, голосовые связки воспалены, нужен покой». Джонхан сидел на стуле рядом с кроватью и смотрел, как Хао спит. Маленький, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он просидел так шесть часов. Медсёстры менялись, приходил врач, что-то говорил про динамику. Джонхан кивал, задавал вопросы, записывал рекомендации. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что даже не заметил, как за окном стемнело. Минхао проснулся около десяти вечера. Открыл глаза, обвёл палату мутным взглядом, остановился на Джонхане. — Хён... — голос был хриплый, почти шёпот. — Ты ещё здесь? — А где мне ещё быть? — ответил Джонхан. — Домой езжай. Я в порядке. — В порядке он. Ты чуть голос не потерял, придурок. Минхао слабо улыбнулся. Он выглядел маленьким и беззащитным, и Джонхан вдруг вспомнил тот самый момент - когда Хао только приехал в Корею, не знал языка, был чужим среди всех. Он держался, но Джонхан видел, как ему тяжело. И старался быть рядом. Сейчас всё повторялось. Только теперь Хао мог потерять не просто место в группе, а голос. Свой главный инструмент. То, ради чего он приехал в чужую страну и пережил всё это дерьмо. — Я испугался, — вдруг сказал Минхао. — Когда перестал говорить. — Всё будет нормально. Врач сказал, связки восстановятся. — Ты врёшь? — Я никогда не вру, — сказал Джонхан. И это была почти правда. Минхао закрыл глаза и через минуту снова уснул. Джонхан посидел ещё немного, а потом тихо вышел в коридор, достал телефон и записал:

«А на улице пасмурно, пусть плачет мой город.

Ты чихала от насморка, я забуду твой голос».

«Забуду твой голос» - это был страх. Самый большой страх того дня. Что он может забыть, как звучит голос Минхао. Что Хао больше не сможет петь. Что всё может закончиться вот так - в один день, в больничной палате, из-за дурацкой простуды. На улице действительно было пасмурно. Сеул моросил дождём, и Джонхан подумал: пусть плачет. Пусть город плачет за него, потому что он сам не может.

Четыре дня после больницы. Общежитие, кухня, час ночи.

Минхао выписали через два дня. Голос вернулся - слабый, хрипловатый, но вернулся. Первое, что он сказал, когда вошёл в общежитие: «Кто сожрал мой рамён, я же оставлял». Джонхан, услышав это из коридора, выдохнул. Жить будет. Но песня не отпускала. Теперь она жила в нём постоянно - как второй пульс, как фоновая программа, которая работала, даже когда он не думал о ней специально. Строчки приходили в странные моменты: в душе, пробке, пока чистил зубы. Он записывал их в телефон, на салфетки, на обратную сторону сценария для интервью. Сегодня он не спал. Просто не мог. Лёг в час, провалялся два, встал и пошёл на кухню. Включил чайник, достал кружку, сел за стол. Из коридора послышались шаги. Лёгкие, почти бесшумные. Так ходил только один человек. — Не спится? — спросил Вону, появляясь в дверях кухни. Он был в пижаме с какими-то нелепыми медведями и выглядел так, будто тоже не спал уже очень давно. — Не спится, — согласился Джонхан. — Чай будешь? — Буду. Вону сел напротив. Чайник закипел, Джонхан разлил кипяток по кружкам, достал пакетики с ромашкой. Вону наблюдал за его движениями молча - он вообще много молчал. Просто он был из тех людей, которым слова нужны не всегда. Они пили чай в тишине. За окном моросил дождь - такой же противный, как в день, когда Минхао попал в больницу. Джонхан думал о песне. О той строчке, которую он записал в заметки, но ещё не вставил в текст.

«Моей юности восток и твоей скромности покой».

Восток. Как тот фильм, который они когда-то смотрели с Верноном. Давно, в трейни, когда всё было проще. Джонхан тогда только пришёл в компанию, и они нашли друг друга странным образом - через кино. Сидели в общаге, включали старые фильмы на английском, и Вернон переводил. «Юность востока» - какая-то артхаусная хрень, которую никто, кроме них двоих, не понял. Но Джонхан запомнил. Запомнил, как они сидели вдвоём на продавленном диване, ели чипсы и чувствовали себя не трейни, которые должны стать айдолами, а просто двумя пацанами, которые смотрят кино. А «скромности покой» - это про Вону. Про человека, который сидел сейчас напротив, грел руки о кружку и молчал. Джонхан знал: Вону не открывается почти никому. Он вежливый, красивый, с идеальной осанкой и идеальным лицом, но внутрь пускает единиц. Джонхан был в их числе. Может, единственный, перед кем Вону мог просто быть - без шуток, без масок, без необходимости что-то изображать. — Хён, — вдруг сказал Вону. — У тебя всё нормально? — Нормально. А что? — Ты уже неделю ходишь как в воду опущенный. Я не лезу, но... если надо поговорить - я здесь. Джонхан посмотрел на него. Вону сидел всё так же прямо, но в глазах была тревога. — Я песню пишу, — сказал Джонхан. — Для соло. И она... она тяжёлая. Я не ожидал, что будет так тяжело. — Про что она? — Да так… — Хан не знал, что сказать. Он не хотел говорить, о чем она. Хотел, чтобы они услышали ее сами. — О пути. Вону кивнул. Он не стал спрашивать «покажешь», не стал советовать. Просто сказал: — Когда допишешь - я хочу услышать. Если ты захочешь показать. — Покажу, — сказал Джонхан. И впервые за долгое время — это обещание не казалось ему тяжестью. Они допили чай. Вону ушёл спать, а Джонхан остался на кухне, открыл ноутбук и вставил в текст ещё две строчки:

«Твои шрамы на руках и мои строки над тобой».

Шрамы. Не его шрамы - Джуна. Он помнил тот день. Год назад, может, чуть больше. Джуна тогда жёстко хейтили в сети - за что, Джонхан уже не помнил. Всегда находилась какая-то хрень. И Джун, всегда спокойный, всегда философски настроенный, вдруг сломался. Джонхан зашёл к нему в комнату без стука и увидел. Джун сидел на кровати, закатав рукав, и на предплечье были свежие порезы. Джун тогда поднял на него глаза - пустые, стеклянные. Джонхан ничего не сказал. Просто сел рядом, забрал то, чем Джун это делал, выкинул в мусорку и обнял его. Долго, крепко, пока Джун не начал дышать нормально. Они никогда это не обсуждали. Никто в группе не знал. Только Джонхан. А «строки над тобой» - это другая история. Докём. Где-то три года назад они сидели в студии, Докём предложил «в шутку» написать трек про их дружбу. Начали накидывать текст, смеялись, дурачились. А потом шутка переросла в разговор по душам. Докём высказал всё - как он боится подвести группу, как ему тяжело быть главным вокалистом, как он иногда ненавидит свой голос. Джонхан слушал, кивал, а сам не сказал ничего. Просто слушал. Докём потом благодарил его за «совет», хотя совета не было. Джонхан просто был рядом. Его строки остались при нём. «Строки над тобой» - это про то, что он всегда пишет для других. Всегда думает о других. А сам остаётся неуслышанным. Чай остыл. Джонхан закрыл ноутбук и пошёл спать. Завтра был новый день. И новый кусок песни, который ещё предстояло вытащить наружу.

Пять дней спустя. Студия реп-юнита.

В студию реп-юнита он попал случайно. Шёл мимо, услышал громкие голоса, заглянул. Там были все четверо: Сынчоль, Вернон, Мингю и Вону. Сидели над текстом для нового трека, спорили. Мингю что-то доказывал Сынчолю, размахивая телефоном. Сынчоль слушал с каменным лицом. Вернон что-то печатал в ноутбуке, не обращая внимания на обоих. Вону заметил Джонхана первым и кивнул - приглашая войти. — ...а я тебе говорю, эта строчка не работает! — Мингю почти кричал. — Она звучит как цитата из пацанского паблика про мотивацию! — А ты предложи лучше, — огрызнулся Сынчоль. — Если такой умный. — Я и предлагаю! Но ты не слушаешь! Джонхан сел на свободный стул у стены. Смотрел на них и думал: вот они, лидеры. Сынчоль - лидер группы и реп-юнита. Хоши - перфоманс. Уджи - вокал и главный продюсер. Три человека, от которых зависит всё. И каждый из них замечает только ошибки. Сынчоль - ошибки в текстах. Хоши - ошибки в движениях. Уджи - ошибки в звуке. Они не хвалят, не говорят «ты справился». Они просто ищут следующий косяк и тыкают в него носом. Джонхан знал это на своей шкуре. И Мингю сейчас знал. Спор продолжался ещё минут десять. В итоге Сынчоль продавил своё - как всегда. Мингю замолчал, откинулся на спинку стула и уставился в потолок с видом человека, который только что проиграл битву. Чоль и Вернон решили выйти проветриться. Потом Мингю заметил Джонхана. — О, хён. Давно ты тут? — Достаточно. — Слышал всё? — Слышал. Мингю вздохнул. — Иногда мне кажется, что я вообще зря лезу. Надо просто кивать и делать что говорят. — Не зря, — сказал Джонхан. — Твои тексты хорошие. — Ага. Только Чоль их вечно переписывает. — Он всех переписывает. Это не значит, что твои плохие. Мингю промолчал. Потом вдруг сказал - тихо, явно не для чужих ушей: — Знаешь, меня однажды бросила девушка с такими словами: «К чему бандит этой принцессе?» Прикинь? Прямо так и сказала. Я тогда ещё трейни был, без гроша в кармане. А она из богатой семьи. Ну и... слилась. Сказала, что я никто и никогда никем не стану. Джонхан посмотрел на него. Мингю - высокий, красивый, успешный айдол, у которого есть всё. Но внутри, видимо, до сих пор сидел тот самый трейни-пацан, которому сказали, что он никто. — Она ошибалась, — сказал Джонхан. — Я знаю, — Мингю улыбнулся, но улыбка вышла кривоватой. — Просто до сих пор помню. Глупо, да? — Не глупо. Такое не забывается. Мингю кивнул и ушёл. А Джонхан достал телефон и записал:

«Басота и нищета. К чему бандит этой принцессе?»

И сразу следом - то, что думал уже несколько дней, но не мог сформулировать:

«Он ошибок насчитал. Их хватит для холодной мести».

Ошибок. Сынчоль насчитал. Хоши насчитал. Уджи насчитал. Вся троица лидеров, которая только и делает, что указывает на промахи. Они не злые. Они просто так устроены. Но Джонхан устал. Устал от того, что его ошибки считают, а успехи - нет. «Холодная месть» - это про песню. Про то, что он напишет всё это, положит на музыку, и это будет его месть. Дома он дописал этот кусок:

«Вот последний реверанс, слова коснутся мягче кисти.

Это песня не о нас, но всё-таки о личном».

«Последний реверанс» - потому что он устал кланяться. Устал быть удобным. Устал делать вид, что всё в порядке. «Слова коснутся мягче кисти» - это про то, как он хочет донести всё это. «Это песня не о нас, но всё-таки о личном» - самая честная строчка во всём тексте. Потому что формально это его соло. Его чувства, его история. Но на самом деле - о них. Обо всех тринадцати. О каждом, кто оставил след. Хороший или плохой. Тёплый или болезненный.

Через два дня. Танцевальная студия, ночь.

Он знал, что найдёт Хоши здесь. Полночь, все давно разъехались по домам, но свет в танцевальной студии горел. Хоши всегда задерживался. Всегда работал на износ. Всегда считал, что сделал недостаточно, даже когда тренер говорил «идеально». Джонхан вошёл без стука. Хоши стоял посреди зала, глядя на себя в зеркало. Не танцевал - просто стоял и смотрел. Его лицо в отражении было чужим - не тем Хоши, которого знали фанаты. Не тигром, не солнышком, не главным энерджайзером группы. — Привет, — сказал Джонхан. Хоши обернулся. Секунда - и маска вернулась на место. Улыбка, ямочки на щеках, блеск в глазах. — О, хён! А ты чего не дома? — Тебя искал. — Меня? Зачем? Джонхан подошёл ближе. Сел на пол, прислонившись спиной к зеркалу. Хоши посмотрел на него сверху вниз, потом тоже сел - напротив, скрестив ноги. — Ты когда в последний раз спал больше пяти часов? — спросил Джонхан. — В 2016-м, кажется, — хохотнул Хоши. — Я серьёзно. Хоши перестал улыбаться. Взгляд стал тяжёлым. Таким, какой он позволял себе только наедине с Джонханом. — Я не могу, хён. Если я остановлюсь, всё развалится. Перфоманс - это я. Если я не буду на двести процентов, кто тогда? — А кто тогда ты? — спросил Джонхан. — Без перфоманса, без сцены, без образа «Тигра». Кто ты, когда никто не смотрит? Хоши долго молчал. Смотрел в пол. Потом поднял глаза: — Я не знаю. По-моему, я забыл. Джонхан ничего не сказал. Просто протянул руку и сжал его плечо. Хоши выдохнул - длинно, прерывисто, как человек, который держал дыхание очень долго. — Почему ты один это знаешь? — спросил он тихо. — Почему только ты видишь меня... таким? — Потому что я тоже это умею, — ответил Джонхан. — Быть для всех кем-то и никем для себя. Они просидели так ещё час. Молчали, иногда перебрасывались короткими фразами. Джонхан рассказывал про песню, про то, как тяжело она идёт. Хоши слушал, кивал, не советовал ничего. Просто слушал. Когда Джонхан вернулся домой, он дописал последний кусок:

«Я расстроил многих, но есть и другое мнение.

Идущий по дороге не учёл немного времени.

Оставил наследство, но по пути порвал крыло.

Я сделал твоё детство, только потерял своё».

«Расстроил многих» - это про них всех. Про то, что он недостаточно хороший автор, недостаточно хороший лидер, недостаточно хороший друг. Но «есть и другое мнение» - его собственное. Он имеет право злиться, обижаться, устать. «Идущий по дороге не учёл немного времени» - про него самого. Он так долго молчал, что потерял счёт времени. Год за годом. Гастроли, альбомы, интервью. Он шёл по этой дороге и не заметил, как она закончилась тупиком. «Оставил наследство, но по пути порвал крыло». Наследство - это SEVENTEEN. Это парни, которых он вырастил. Это группа, которая стоит на ногах. А порванное крыло - это он сам. Ангел, который больше не может летать. Прозвище, которое раньше было комплиментом, а теперь ощущается как издёвка. «Я сделал твоё детство, только потерял своё» - про Дино. Про то, как он, восемнадцатилетний, учил тринадцатилетнего пацана завязывать шнурки, есть палочками, не бояться сцены. Про то, как он стал ему старшим братом, отцом, матерью - всем. И где-то по дороге перестал быть собой.

Три дня спустя. Студия Бомджу.

Текст лежал в заметках телефона уже готовый. Полностью. От первого слова до последнего. Джонхан перечитывал его каждый вечер перед сном, как ритуал - открывал файл, пробегал глазами по строчкам, проверял, не разонравилось ли. Не разонравилось. Наоборот - с каждым днём он всё острее чувствовал, что сказал именно то, что хотел. Именно так, как хотел. Но показать кому-то из участников... Нет. Не сейчас. Может, вообще никогда. Он представил, как Сынчоль прочитает про «взгляды сквозь толпу» и поймёт, что это про него. Про то, что Джонхан всегда ищет его глаза, а находит только тогда, когда нужен фансервис или собутыльник. Представил, как Джошуа дойдёт до строчки «много написал, но только ты не веришь в слог» и обидится. Или не обидится, что ещё хуже - просто не поймёт, что это о нём. Представил, как Уджи снова скажет «простовато». Представил, как Хоши прочитает «твоя вечная печаль» и закроется ещё сильнее, потому что не готов, чтобы кто-то ещё знал. Нет. Они услышат эту песню, когда он сам будет готов. А готов он будет не сейчас. Может, через месяц. Может, когда уйдёт в армию. Армия. Дата уже была назначена - через три недели. Мысль об этом вызывала странную смесь опустошения и облегчения. Он уйдёт - они останутся. И песня останется - как его голос, который будет звучать, даже когда его самого не будет рядом. С этим решением он пришёл к Бомджу. Бомджу был вторым продюсером группы, правой рукой Уджи и, по совместительству, единственным человеком в компании, который умел держать рот на замке. Они работали вместе уже много лет, и Джонхан доверял ему больше, чем большинству людей в этом здании. Бомджу не перебивал, не давал советов, пока его не попросят, не рассказывал никому, кто и что записывал в его студии. Студия Бомджу находилась на четвёртом этаже и была меньше, чем у Уджи, но уютнее: тёплый свет, растения на подоконнике, старое кресло, в которое проваливаешься как в объятия. Когда Джонхан вошёл, Бомджу сидел за пультом и перебирал какие-то демки. — О, Джонхан-а, — он обернулся и тут же заметил выражение лица гостя. — Что-то случилось? — Не случилось. Нужна помощь. — Садись. Джонхан сел в то самое кресло. Помолчал, собираясь с мыслями. Бомджу ждал. — Я написал песню. Для соло. Она готова, — Джонхан говорил медленно, подбирая слова. — Но я не хочу, чтобы кто-то из группы слышал её сейчас. Я хочу записать её, а выпустить... когда уйду. Чтобы они услышали без меня. Бомджу откинулся в кресле. Снял очки, протёр их краем футболки. — Сильно, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, что это бомба? — Понимаю. — Они же будут в ярости, что ты не показал. — Знаю. — И ты всё равно хочешь? — Да. Бомджу посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Показывай текст. Джонхан открыл заметки в телефоне и протянул ему. Бомджу читал молча. Очень медленно. Иногда возвращался к предыдущей строчке, иногда задерживался на одной фразе дольше, чем на остальных. Джонхан следил за его лицом. На нём не было привычного продюсерского прищура - только сосредоточенность. А потом - что-то ещё. Что-то похожее на боль. — Блядь, — выдохнул Бомджу, дочитав. — Джонхан, это... — Не говори «простовато» пожалуйста. — Какое «простовато»? Это гениально. Это самое честное, что я читал за последние годы, — Бомджу положил телефон на пульт и потёр лицо ладонями. — Ты понимаешь, что ты здесь рассказал? — Понимаю. — Про всех…про… — Про всех, — перебил Джонхан. — Я знаю, про кого каждая строчка. Я это писал. Я не хочу обсуждать, кто что подумает. Я хочу просто записать. Ты поможешь? Бомджу кивнул. — Записываем прямо сейчас, — сказал он, разворачиваясь к аппаратуре. — Пока ты не передумал. Они работали четыре часа. Бомджу подобрал минималистичную аранжировку - только гитара, немного баса и тихий бит, почти как сердцебиение. Джонхан стоял в вокальной будке, сжимая листок с текстом, и пел. Первый дубль он запорол. Голос дрогнул на строчке «твои шрамы на руках». Слишком близко и больно. Он остановился, выдохнул, попросил начать заново. Второй дубль получился лучше. На третий Бомджу сказал: «Достаточно. Дальше только хуже будет, поверь моему опыту». Они сидели в студии и слушали запись. В колонках голос Джонхана звучал иначе, чем он привык слышать себя в мониторах на концертах. Там он всегда звучал ярко, мощно, как и положено вокалисту. Здесь - тихо. Когда запись закончилась, Бомджу долго молчал. Потом снял наушники и повернулся к Джонхану. — Я понял, — сказал он. — Только сейчас. — Что понял? — Про что эта песня. Вернее, про кого. И почему ты не хочешь показывать им сейчас. Джонхан ничего не ответил. — Ты прощался, — тихо сказал Бомджу. — Ты написал им письмо на случай, если не вернёшься. Или если вернёшься, но уже другим. Или если они изменятся, пока тебя не будет. — Может быть, — сказал Джонхан. Горло сдавило. — Я никому не скажу, — Бомджу посмотрел ему прямо в глаза. — Файл будет у меня. Когда ты уйдёшь, я передам его тому, кому ты скажешь. — Спасибо. — Не за что. Это твоя песня. Я просто помог ей родиться. Джонхан вышел из студии в половине первого ночи. Глаза болели от усталости. В горле першило после четырёх часов пения. Но внутри было странное, непривычное спокойствие. Как будто он наконец выдохнул после долгой задержки дыхания.

Общежитие. Кухня. Половина второго ночи.

Когда Джонхан открыл входную дверь, он ожидал тишины. В половине второго все нормальные люди должны были либо спать, либо сидеть по комнатам с телефонами. Но общежитие никогда не подчинялось законам нормальных людей. На кухне горел свет. Оттуда доносился смех, звон посуды и характерный голос Мингю, который, судя по интонациям, опять что-то готовил и параллельно рассказывал историю. Джонхан хотел пройти мимо - тихо, вдоль стеночки, сразу в спальню, - но не успел. — О, Хан-хён! — голос Докёма перекрыл весь остальной шум. — Заходи! Мы тут рамён едим! Мингю сварил целую кастрюлю! Джонхан замер в коридоре. Поздно. Заметили. Он сделал глубокий вдох, натянул на лицо нейтральное выражение и шагнул на кухню. За столом сидели все. Сынчоль на своём законном месте во главе стола. Хоши рядом с ним, закинув ноги на соседний стул. Джошуа и Вону о чём-то тихо переговаривались у окна. Минхао сидел с кружкой чая и смотрел в телефон. Вернон с кем-то переписывался. Сынкван нарезал кимчи. Докём стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Мингю раскладывал рамён по тарелкам. Дино сидел прямо на столешнице, болтая ногами, и смеялся над шуткой, которую Джонхан не слышал. Не хватало только Джуна и Уджи. — Хён, ты где был? — спросил Дино, заметив его первым. — Мы думали, ты спишь уже. — В компании, — ответил Джонхан. Голос прозвучал глухо. Он сделал ещё шаг, и свет кухонной лампы упал на его лицо. Сынкван поднял глаза, и его рука с ножом замерла над кимчи. — Хён, ты плакал? Вопрос прозвучал резко. Слишком громко в притихшей кухне. Все головы повернулись к Джонхану. Смех оборвался. Хан стоял в дверях кухни и понимал, как выглядит. Красные глаза. Припухшие веки. У него всегда было так после долгой записи - сосуды лопались от напряжения. Но они не знали, что он записывал. Они видели только результат. Заплаканного человека, который вернулся домой в половине второго ночи. — Что случилось? — Сынчоль уже поднялся со стула. Его голос стал жёстким - не злым, а командирским, которым он говорил с менеджерами, когда кто-то из участников был в беде. — Кто-то тебя тронул? — Нет. Никто. — Тогда почему... — Я в порядке, — перебил Джонхан. — Ты не в порядке! — Сынкван отложил нож и шагнул к нему. — Ты пришёл домой в час ночи с красными глазами. Что случилось. — Запись была, — сказал Джонхан. — Долгая. Глаза устали. — Хён, — подал голос Хоши. Он смотрел так внимательно, что Джонхану стало не по себе. Хоши знал его слишком хорошо. — Ты записывал соло? — Да. — И как? — Нормально. В кухне повисла тишина. Все переглядывались. — Ты можешь нам сказать, — тихо произнёс Вону. — Если что-то не так. Мы же семья. Семья. Джонхан чуть не усмехнулся. Да, они были семьёй. Самой странной, самой шумной, самой любящей семьёй, которую только можно представить. И именно поэтому он не мог рассказать им сейчас. Не мог вывалить на них весь этот текст, все эти признания, все эти годы молчания. Потому что семья имеет право знать правду, но семья имеет право и не знать её, если правда причинит боль. — Я правда в порядке, — сказал он и улыбнулся. Улыбка вышла не идеальной. — Ладно, — сказал Сынчоль. — Но, если что - ты знаешь, где нас найти. — Знаю, — сказал Джонхан. — Я спать. Устал. — Спокойной ночи, хён, — хором отозвались несколько голосов. Он развернулся и пошёл в спальню. За спиной снова начинался гул. Джонхан закрыл дверь в спальню, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Из глаз текли слёзы - тихие, почти беззвучные. Усталость накрыла с головой, как волна. Они хотели помочь. И он ничего им не сказал. Потому что правда была слишком большой. Потому что он любил их слишком сильно, чтобы позволить им узнать, как сильно он устал их любить. Через десять минут он поднялся с пола, умылся в ванной, надел пижаму и лёг в кровать. Телефон на тумбочке мигнул уведомлением. Бомджу: «Файл готов» «Жду твоих указаний» «И, Джонхан...» «Это лучшее, что ты когда-либо делал» Джонхан прочитал сообщение, отложил телефон и закрыл глаза. Песня была готова. Через три недели он уйдёт в армию. А они услышат её.