‎Игра в молчание

‎ ‎После того понедельника что-то изменилось. ‎       ‎Не между нами — между мной. Я перестала спать по ночам. Не то чтобы я спала хорошо раньше, но теперь это стало системой: ложусь в двенадцать, в час, в два — и лежу с открытыми глазами, глядя в потолок, пока за окном не начинало сереть. ‎       ‎Я прокручивала в голове каждую нашу встречу. Каждое слово. Каждый взгляд. ‎ ‎      Особенно тот, последний, у окна, когда она сказала: «Ты не готова к этому». Она не сказала «это неправильно». Не сказала «это никогда не случится». Она сказала: «Ты не готова». ‎       ‎Будто дело было не в запрете, а во времени. Будто когда-нибудь — может быть, через год, через десять лет, в другой жизни — я могла бы быть готова. ‎ ‎Или она могла бы быть готова показать. ‎       ‎Эта мысль жгла меня изнутри. Я носила её в себе, как горячий уголь, и не могла выплюнуть. ‎ ‎ ‎       ‎Первая встреча по проекту после того разговора состоялась в среду. ‎       ‎Я пришла в кабинет ровно в четыре, как договаривались. Она уже сидела за столом — стопка книг слева, ноутбук справа, чашка с остывшим чаем. На ней была белая блузка с длинными рукавами и тёмные брюки. Волосы снова в пучке, но на этот раз не идеально — несколько прядей выбилось, и она то и дело убирала их за ухо нервным, автоматическим жестом. ‎ ‎— Здравствуй, София. Садись. ‎       ‎Я села на тот же стул, что и всегда, положила перед собой тетрадь. Сегодня я не писала эссе. Сегодня мы должны были разбирать «Преступление и наказание». ‎ ‎— Ты дочитала? — спросила она, не поднимая головы от ноутбука. ‎ ‎— Дочитала. Ещё в десятом классе. ‎ ‎— Тогда перечитай. Я давала список глав. ‎ ‎      Я вздохнула. Взяла книгу, которую она подвинула ко мне — старенькое издание, с пожелтевшими страницами и библиотечным штампом на форзаце. Открыла на нужной странице, сделала вид, что читаю. ‎ ‎На самом деле я смотрела на неё. ‎       ‎Она работала за компьютером, быстро печатая что-то. Я видела её профиль — острый нос, тонкие губы, напряжённая линия подбородка. Видела, как двигаются её пальцы по клавиатуре — быстро, уверенно, точно. Видела, как падает свет из окна на её шею, на ключицу, чуть виднеющуюся из-под ворота блузки. ‎ ‎Я сглотнула. ‎ ‎— София, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Ты смотришь не в книгу. ‎ ‎— А вы не на меня, — ответила я. ‎ ‎      Она подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то — раздражение? Удивление? — и тут же исчезло. ‎ ‎— Читай. У нас мало времени. ‎ ‎— У нас час. Я читаю быстро. ‎ ‎— Тогда читай внимательно. ‎       ‎Я опустила глаза в книгу, но строчки расплывались. Я видела не буквы, а её лицо, отпечатавшееся на сетчатке, как на фотоплёнке. ‎ ‎— Вопрос по второй главе, — сказала она через пять минут. — Почему Раскольников целует ноги Сони? ‎ ‎— Потому что он не может целовать её в губы, — выпалила я, не подумав. ‎ ‎Она замерла. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Ну, — я лихорадочно искала объяснение, но язык работал быстрее мозга. — Он считает себя недостойным. Он хочет поклониться не ей, а тому страданию, которое она олицетворяет. Поцелуй в губы был бы равенством. А он не готов к равенству. Он хочет быть ниже. Чтобы просить прощения. ‎       ‎Она смотрела на меня в упор. Долго. Слишком долго. ‎ ‎— Это нестандартная трактовка, — наконец сказала она. ‎ ‎— Я не умею стандартно. ‎ ‎— Я заметила. ‎       ‎Она встала, подошла к стеллажу, провела пальцами по корешкам книг. Я смотрела на её спину, на то, как блузка облегает её талию, как волосы чуть вьются на затылке. ‎ ‎— Знаешь, в чём твоя проблема, София? — спросила она, не оборачиваясь. ‎ ‎— В том, что я слишком много думаю? ‎ ‎— В том, что ты слишком много чувствуешь и не знаешь, куда это деть. — Она повернулась ко мне. В руках у неё был томик — тонкий, старый, в потёртом переплёте. — Ты направляешь всю свою энергию на разрушение. На конфликт. А нужно — на созидание. ‎ ‎— Это скучно. ‎ ‎— Это трудно. Скучно — это ничего не делать. А созидать — это страшно. ‎       ‎Она подошла к столу, положила передо мной книгу. Я прочитала название: «Стихотворения. Анна Ахматова». ‎ ‎— Прочитай домой. «Мне голос был. Он звал утешно…» и «Я научилась просто, мудро жить…» На следующей встрече обсудим. ‎       ‎Я взяла книгу. Провела пальцами по обложке — шершавой, тёплой от её рук. ‎ ‎— Вы мне доверяете? — спросила я. ‎ ‎Она не ответила. ‎ ‎— Елена Сергеевна, — я произнесла её имя намеренно тихо и увидела, как дрогнули её ресницы. — Вы боитесь, что я испорчу вашу репутацию? ‎ ‎— Я боюсь, что ты испортишь свою жизнь, — тихо сказала она. — Ты слишком умна, чтобы тратить себя на войны. Но ты слишком молода, чтобы это понять. ‎ ‎— А вы старая? — усмехнулась я. — Вам сколько? Тридцать пять? Тридцать семь? ‎ ‎— Это не твоё дело. ‎ ‎— Это моё дело, если вы мой научный руководитель. Я должна знать, с кем имею дело. ‎       ‎Она села на край стола, скрестив руки на груди. В этом жесте было что-то неожиданно живое — не учительское, не постановочное. Просто усталая женщина, которая не знает, как отбиться от навязчивой, дерзкой ученицы. ‎ ‎— Мне тридцать девять, — сказала она. — И я действительно стара для игр, в которые ты пытаешься меня втянуть. ‎ ‎— В какие игры? — Я смотрела на неё в упор. — Я просто задаю вопросы. ‎ ‎— Ты задаёшь вопросы, на которые не должна знать ответов. ‎ ‎— Например? ‎       ‎Она встала, отошла к окну. Дождь кончился, но небо оставалось серым, и свет в кабинете был каким-то больничным, безнадёжным. ‎ ‎— Например, почему я не ношу обручальное кольцо на правой руке, хотя должна, потому что мы с мужем венчаны. Или почему у меня нет фотографий детей на столе. Или почему я согласилась на этот проект, хотя у меня и без него достаточно работы. ‎       ‎Я молчала. Потому что она перечислила именно то, что я хотела спросить. ‎ ‎— Ты не первая, кто пытается меня раскусить, — продолжила она, глядя в окно. — Но ты первая, кто делает это так… открыто. ‎ ‎— А что делают остальные? ‎ ‎— Остальные шепчутся за спиной. Строят догадки. Жалеют или осуждают. ‎ ‎— Я не жалею. И не осуждаю. ‎ ‎      Она повернулась ко мне. В её взгляде не было тепла — но не было и льда. Было что-то третье, для чего у меня не было названия. ‎ ‎— Что же ты делаешь, София? ‎ ‎— Смотрю, — сказала я. — Просто смотрю. Вы сказали, что я не готова. Может быть. Но я не отвожу глаз. Это уже что-то. ‎       ‎Она подошла ближе. Мы стояли друг напротив друга — разделённые столом, но я чувствовала тепло её тела, запах ириса и дождя. Она протянула руку и коснулась страницы книги, которую я держала в руках. Её пальцы были близко — так близко, что я видела каждую линию, каждую морщинку на суставах. ‎ ‎— Ахматова, — сказала она. — Она тоже много смотрела. И много молчала. Иногда молчание — это единственный способ сохранить себя. ‎ ‎— Или потерять, — возразила я. ‎ ‎Она убрала руку. ‎ ‎— Иди домой. Встретимся в пятницу. ‎ ‎— В пятницу у меня тренировка по волейболу. Я в сборной. ‎ ‎— С каких пор? ‎ ‎— С этой недели. Толян сказал, что без меня не справятся. ‎ ‎      Она усмехнулась — впервые за всё время. Коротко, почти беззвучно, но я увидела. Увидела, как дрогнули уголки её губ, как в глазах мелькнуло что-то тёплое, живое. ‎ ‎— Анатолий Петрович умеет прощать, — заметила она. ‎ ‎— Или боится, что я устрою ещё один скандал. ‎ ‎— И то, и другое. ‎       ‎Она снова села за стол, открыла ноутбук. Разговор был окончен. ‎ ‎      Я взяла рюкзак, сунула в него ахматовский томик. ‎ ‎— Елена Сергеевна. ‎ ‎— М? ‎ ‎— Спасибо, что не врёте. ‎ ‎Она не ответила. Я вышла. ‎ ‎ ‎       ‎В пятницу тренировка закончилась в шесть. Я была мокрая, злая и сбитая коленка кровоточила под наколенником. Толян гонял нас так, что к концу занятия я еле стояла на ногах. ‎       ‎Но вместо того, чтобы пойти домой и рухнуть в кровать, я пошла в кабинет литературы. ‎       ‎Дверь была закрыта, но в щели виднелся свет. Я постучала. ‎ ‎— Войдите. ‎       ‎Она сидела за столом, проверяла тетради. На ней был домашний свитер — тёмно-серый, мягкий, с высоким воротом. Волосы распущены — впервые я видела её с распущенными волосами. Они падали на плечи, чуть вьющиеся на концах, и она то и дело убирала их за уши, как тогда, в среду. ‎ ‎— Ты же сказала, тренировка, — удивилась она. ‎ ‎— Закончилась. ‎ ‎— И ты пришла. Зачем? ‎ ‎— Ахматова, — я вытащила томик из рюкзака. — Обсудить. ‎       ‎Она сняла очки, отложила ручку. Посмотрела на меня долгим взглядом. ‎ ‎— Ты могла бы написать мне в мессенджере. ‎ ‎— У меня нет вашего контакта. ‎ ‎— Это легко исправить. ‎       ‎Она взяла телефон, разблокировала, протянула мне. Я приняла его из её рук — тонкий, в сером чехле, почти невесомый. Ввела свой номер, сохранила как «София Р.» ‎ ‎Вернула. ‎ ‎— Не пиши глупостей, — предупредила она. ‎ ‎— А что считать глупостью? ‎ ‎— Сама знаешь. ‎       ‎Я села на стул, открыла книгу на закладке. Она положила телефон экраном вниз — жест, который мог означать что угодно. Стыд? Осторожность? Желание скрыть от меня что-то на экране? ‎ ‎— Читай, — сказала она. — «Мне голос был. Он звал утешно…» ‎       ‎Я начала читать вслух. Мой голос звучал непривычно — тихо, без обычной грубости. Я читала Ахматову, а смотрела на неё. На её лицо, которое медленно менялось — от дежурного внимания к чему-то более глубокому, более личному. ‎       ‎Когда я закончила, в кабинете было тихо. Слышно было только, как тикают настенные часы и где-то далеко, в спортзале, хлопнула дверь. ‎ ‎— Хорошо, — сказала она. — Ты чувствуешь ритм. Но смысл? О чём эти стихи? ‎ ‎— О выборе, — ответила я. — Между тем, что правильно, и тем, что необходимо. ‎ ‎— Разве необходимость и правильность не одно и то же? ‎ ‎— Нет, — я покачала головой. — Иногда необходимое — это то, что разрушает. А правильное — то, что сохраняет видимость. ‎       ‎Она посмотрела на меня так, будто я ударила её. ‎ ‎— Откуда в тебе это? — спросила она тихо. — Такая… взрослая горечь. ‎ ‎— Жизнь, — пожала я плечами. — И книги. Вы же учите нас, что литература — это учебник жизни. ‎ ‎— Учу, — кивнула она. — Иногда жалею. ‎ ‎— О чём? ‎       ‎Она не ответила. Встала, подошла к окну, открыла форточку. В кабинет ворвался холодный воздух, запах мокрого асфальта и уходящего ноября. ‎ ‎— Ты слишком быстро растешь, София, — сказала она в темноту за окном. — Я боюсь, что однажды ты перерастешь меня. А мне будет больно. ‎       ‎Я встала. Подошла к ней. Остановилась в шаге. ‎ ‎— А вам не больно сейчас? ‎       ‎Она обернулась. Мы стояли так близко, что я видела отражение собственных глаз в её зрачках. Видела, как её дыхание участилось. Видела, как её пальцы сжимают подоконник, побелевшие от напряжения. ‎ ‎— София, — выдохнула она. ‎ ‎— Елена. ‎       ‎Я назвала её по имени. Без отчества. Просто Елена. Как равную. Как близкую. Как ту, чьё имя я повторяла про себя по ночам, в темноте своей пустой комнаты. ‎ ‎Она закрыла глаза. Её ресницы дрожали. ‎ ‎— Отойди, — прошептала она. ‎ ‎— Нет. ‎ ‎— Это не игра. Это не флирт. Это — пропасть. ‎ ‎— Я знаю. ‎ ‎— Ты не знаешь. Ты думаешь, что знаешь, но ты не знаешь, каково это — потерять всё. Семью. Работу. Уважение. Детей. ‎ ‎— А вы думаете, что я не теряла? — Мой голос дрогнул. — У меня нет семьи. Нет уважения. Работы — тоже. Мне нечего терять, кроме вас. ‎ ‎Она открыла глаза. В них стояли слёзы. ‎ ‎— Вот это и страшно, — сказала она. — Что у тебя нет ничего, кроме меня. А я — плохой якорь. ‎ ‎— Вы не плохой. ‎ ‎— Ты меня не знаешь. ‎ ‎— Покажите. ‎       ‎Она шагнула назад, упёрлась спиной в подоконник. Дальше отступать было некуда. ‎ ‎— Не сейчас. Не здесь. ‎ ‎— А где и когда? ‎       ‎Она молчала. Я смотрела на неё — на её бледное лицо, на влажные глаза, на дрожащие губы. Я хотела коснуться её. Просто коснуться — плеча, руки, щеки. Чтобы убедиться, что она настоящая. Что это не сон. ‎ ‎— Иди домой, София, — повторила она. ‎ ‎— Скажите что-нибудь ещё. Что-то, что останется со мной на ночь. ‎       ‎Она помолчала. Потом протянула руку и — на секунду, на одно короткое, невозможное мгновение — коснулась моей щеки. Кончиками пальцев. Едва-едва. Как будто гладили крыло бабочки. ‎ ‎— Ты очень красивая, — прошептала она. — И это самое страшное. ‎ ‎Она убрала руку, отвернулась. ‎       ‎Я стояла, не в силах двинуться. Место, где её пальцы коснулись моей кожи, горело. ‎       ‎Я взяла рюкзак, книгу, вышла в коридор. ‎       ‎Дверь за мной закрылась. ‎       ‎Я прислонилась к стене, сползла на пол, закрыла лицо руками. ‎       ‎Сердце билось так, что я слышала его во всём теле — в висках, в горле, в кончиках пальцев. ‎       ‎Она назвала меня красивой. Не «умной», не «способной», не «одарённой». Красивой. ‎       ‎Я не знала, что делать с этим словом. Оно жгло. Оно требовало ответа. ‎       ‎Но у меня не было ответа. ‎       ‎Было только её лицо перед глазами. И её голос: «Ты очень красивая». ‎       ‎И понимание, что с этого момента я пропала. ‎       ‎Окончательно. Бесповоротно. ‎ ‎      Как камень, брошенный в стекло, которое уже не склеить. ‎ ‎ ‎ ‎       ‎Я не помню, как добралась до дома. ‎       ‎В памяти остались только обрывки: мокрый асфальт под ногами, фонари, расплывающиеся в слёзной пелене, холодный ветер, который забирался под куртку и выстужал кожу до костей. Я шла на автопилоте, ноги несли меня сами, а голова была заполнена одним — её пальцами на моей щеке. ‎       ‎Тёплыми. Сухими. Чуть дрожащими. ‎ ‎      Я поднесла руку к тому месту, где она коснулась меня. Кожа всё ещё горела, как от ожога. Я провела по ней пальцами, пытаясь поймать остаточное ощущение — и не могла. Оно ускользало, таяло, как дым, оставляя только пустоту. ‎       ‎Дома я не включила свет. Сняла мокрые кеды у порога, бросила рюкзак посреди коридора, прошла в комнату и рухнула на кровать лицом в подушку. ‎ ‎      В подушке пахло пылью и моим собственным одиночеством. ‎ ‎      Я пролежала так, не двигаясь, не дыша, слушая, как в груди бьётся сердце — слишком громко, слишком быстро. Каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. ‎

‎«Ты очень красивая».

‎       ‎Что это было? Комплимент? Признание? Случайная фраза, которую она сказала в порыве жалости? ‎       ‎Я перевернулась на спину, уставилась в потолок. На нём, как всегда, танцевали тени от уличных фонарей, и в этом танце мне чудился её силуэт. ‎ ‎— Елена, — прошептала я в пустоту. — Елена, Елена, Елена. ‎       ‎Имя катилось по языку, как горячий шоколад — обжигающе-сладкое, опасное, невозможное. ‎       ‎Я достала телефон. На экране высветилось время — 19:47. Я открыла контакты, нашла новый — «Е.С.», который сохранила её номером сегодня. ‎       ‎Она сказала: «Не пиши глупостей». ‎       ‎А что считать глупостью? Признание? Вопрос? Простое «спасибо»? ‎ ‎      Я сжимала телефон в руке, пока пальцы не онемели. Писала, стирала, снова писала. В итоге оставила пустое поле сообщения и отложила телефон в сторону. ‎ ‎Не сейчас. ‎ ‎Не так. ‎       ‎Я не знала, как правильно. Но знала, что если напишу сейчас — сгорю. Или она сгорит. Или мы обе. ‎ ‎ ‎ ‎Час ночи. Я не спала. ‎       ‎Сидела на подоконнике в кухне, закутавшись в плед, и смотрела на ночной город. Окна напротив гасли одно за другим. Где-то лаяла собака. Где-то сигналила машина. ‎ ‎      В руке — телефон. Я открыла чат с ней. Пустой. ‎ ‎Я написала: «Я не сплю». Отправила. ‎ ‎Ответ пришёл через минуту: «Я тоже». ‎       ‎Два слова. Ничего больше. Но я почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое — от груди до кончиков пальцев. ‎

‎— Почему вы не спите?

‎ ‎— Думаю. ‎

‎— О чём?

‎ ‎      Долгая пауза. Я смотрела на экран, не дыша. Три точки появлялись и исчезали. Появлялись снова. ‎ ‎Наконец: ‎ ‎-О том, что я сделала сегодня ‎

‎— Что вы сделали?

‎

‎— Перешла черту. ‎ ‎      Я закусила губу. Пальцы дрожали, когда я печатала: ‎

-Вы пожалели?

‎       ‎Пауза. Три точки. Потом: ‎ ‎-Нет. Я боюсь ‎

‎— Чего?

‎ ‎— Тебя. Себя. Всего. ‎ ‎      Я отложила телефон, закрыла глаза. В груди разрасталось что-то огромное, горячее, невыносимое. Я хотела кричать. Хотела разбить окно. Хотела, чтобы она была здесь — рядом, чтобы я могла коснуться её, убедиться, что она не призрак. ‎ ‎Телефон снова завибрировал. ‎ ‎-Завтра в парке у озера. В три. Если хочешь ‎       ‎Я схватила телефон, прижала к груди. Сердце билось так, что я слышала его в ушах. ‎

‎-Хочу

‎

-Всегда хочу

‎ ‎      Больше она не отвечала. ‎ ‎ ‎       ‎Суббота, 14:30. Я стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на своё отражение. ‎       ‎Под глазами — синяки от бессонницы. Волосы — грязное, спутанное облако. Я пыталась расчесать их, но пальцы путались, и я в конце концов плюнула и просто завязала в небрежный хвост. ‎       ‎Оделась в то, что казалось мне более-менее нормальным: чёрные джинсы, тёмно-зелёный свитер, который мать привезла из Италии и который я носила раз в год, потому что жалко. Натянула кеды, накинула куртку. ‎       ‎В зеркале — чужая девушка. Бледная, с горящими глазами, с дрожащими руками. ‎ ‎— Ты с ума сошла, Раппопорт, — сказала я своему отражению. ‎       ‎Оно не ответило. Оно только смотрело, как я выхожу за дверь. ‎ ‎ ‎       ‎Парк у озера был почти пустым. Ноябрь выгнал сюда всех, кроме самых отчаянных: парня с собакой, старушки с пакетом хлеба для уток, и нас. ‎       ‎Она сидела на той же скамейке, где сижу обычно я. На ней было чёрное пальто — то самое — и шарф, обмотанный вокруг шеи. Волосы распущены, и ветер играл с ними, разбрасывая пряди по плечам. ‎ ‎      Она смотрела на воду. На серую, неподвижную воду озера, в которой отражалось такое же серое небо. ‎       ‎Я подошла. Остановилась в шаге от скамейки. ‎ ‎—Здравствуйте, — сказала я. Голос был хриплым, чужим. ‎       ‎Она подняла голову. Посмотрела на меня. В её глазах была такая глубина, что я чуть не сделала шаг назад. ‎ ‎— Привет, София. ‎       ‎Я села рядом. Не близко — оставила полметра. Но этого было достаточно, чтобы чувствовать её тепло, слышать её дыхание. ‎       ‎Мы молчали. Ветер шумел в кронах деревьев, где-то на другой стороне озера гавкала собака. Я смотрела на её профиль. На тонкий нос, на линии губ, на морщинку между бровей — от постоянного напряжения. ‎ ‎— Зачем вы позвали меня? — спросила я наконец. ‎ ‎Она не смотрела на меня. ‎ ‎— Не знаю. ‎ ‎— Вы не из тех, кто делает что-то просто так. ‎       ‎Она повернулась ко мне. В её взгляде была такая смесь боли и отчаяния, что у меня перехватило дыхание. ‎ ‎— Я хочу понять, — сказала она. — Почему ты. Почему именно ты. ‎ ‎— А вы думали, что я случайность? — Я усмехнулась. — Я — не случайность. Я — закономерность. Вы научили меня видеть. А я увидела вас. ‎ ‎Она отвела глаза. ‎ ‎— Это неправильно. ‎ ‎— Для кого? Для системы? Для общества? Для вашего мужа? ‎ ‎      Она вздрогнула при слове «муж». Сжала пальцы на коленях. ‎ ‎— Он ничего не знает. ‎ ‎— А что он знает вообще? — Я не сдержалась. Грубость вырвалась наружу, как и всегда, когда я касалась больных тем. — Вы говорили с ним? Он видит вас? Или вы для него — просто красивая вещь в доме? ‎       ‎Она встала. Резко, так что скамейка качнулась. ‎ ‎— Ты не имеешь права говорить о моей семье. ‎ ‎— А вы имеете право целовать меня в мыслях? ‎ ‎Тишина. ‎       ‎Она смотрела на меня так, будто я ударила её по лицу. Губы её дрожали. Руки сжимались в кулаки. ‎ ‎— Что ты сказала? — голос её был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела сталь. ‎ ‎— Вы слышали, — я поднялась, встала напротив. — Вы не можете смотреть на меня без этого в глазах. И вы знаете это. Знаете, что я вижу. Что я чувствую. И вы пытаетесь спрятаться за «правильно» и «неправильно». Но за ними — ничего. Только страх. ‎ ‎— Ты слишком молода, чтобы говорить мне о страхе. ‎ ‎— А вы слишком стары, чтобы бояться любви. ‎ ‎      Она замерла. В её глазах — гнев, боль, что-то ещё, чему я не могла дать имя. ‎ ‎— Ты не знаешь, что такое любовь, — сказала она. — Ты знаешь только то, что видела в книгах. В фильмах. В своих фантазиях. ‎ ‎— Тогда научите меня, — сказала я. — Научите меня тому, что такое настоящая любовь. ‎ ‎Она покачала головой, отступила на шаг. ‎ ‎— Я не могу. ‎ ‎— Не хотите. ‎ ‎— Я боюсь. ‎ ‎— Я тоже, — сказала я. — Но я здесь. С вами. На холоде. Потому что вы — единственное, что имеет значение. ‎       ‎Она посмотрела на меня долгим взглядом. А потом сделала то, чего я не ожидала. ‎       ‎Она шагнула ко мне. Взяла моё лицо в ладони. Посмотрела в глаза так близко, что я видела каждую ресницу, каждую складочку у её губ. ‎ ‎— Если я сделаю этот шаг, — прошептала она, — я потеряю всё. Детей. Работу. Себя. Ты понимаешь? ‎ ‎— Я не прошу вас ничего терять, — ответила я. — Я прошу вас перестать притворяться, что вы не живая. ‎       ‎Она зажмурилась. Её пальцы дрожали на моих щеках. ‎ ‎— Я не могу. ‎ ‎— Можете. ‎ ‎— Я не имею права. ‎ ‎— Елена Сергеевна, — я произнесла так тихо, что оно почти растворилось в ветре. — Вы не имеете права молчать. Вы не имеете права умирать заживо. Вы не имеете права делать вид, что вас нет. ‎       ‎Она открыла глаза. В них стояли слёзы. ‎ ‎— Ты разбиваешь меня, — прошептала она. — Ты входишь в меня, как нож, и я не знаю, как остановить это. ‎ ‎— Не останавливайте, — сказала я. — Позвольте себе быть. ‎ ‎      Она наклонилась ко мне. Я чувствовала её дыхание на своих губах. Тёплое, прерывистое, с запахом мятного чая. ‎ ‎Я закрыла глаза. ‎ ‎Я ждала. ‎ ‎Но поцелуя не было. ‎       ‎Она отстранилась. Отпустила моё лицо, сделала шаг назад. Развернулась и пошла прочь — быстро, почти бегом, в чёрном пальто, развевающемся на ветру. ‎       ‎Я стояла на месте, глядя ей вслед. В груди — пустота. В голове — звон. ‎ ‎— Елена Сергеевна! — крикнула я. ‎ ‎Она не обернулась. ‎       ‎Я схватила камень с земли — холодный, скользкий, с острыми краями — и швырнула его в воду. Он упал с глухим звуком, подняв фонтан брызг. Чёрная вода сомкнулась над ним, поглотив его без следа. ‎ ‎— Трусиха, — прошептала я. — Ты просто трусиха. ‎ ‎Но я знала, что это не так. ‎       ‎Она не боялась потерять себя. Она боялась потерять меня. ‎       ‎А я уже была потеряна. С того самого дня, как она посмотрела на меня в спортзале. ‎ ‎      Я села на скамейку, закрыла лицо руками. ‎       ‎Начинало темнеть. Ветер становился холоднее. Где-то на той стороне озера зажглись фонари — жёлтые, дрожащие, как свечи на ветру. ‎ ‎      Я сидела там, пока пальцы не онемели от холода. Сидела до тех пор, пока не поняла — она не вернётся. ‎ ‎      Я поднялась. Пошла домой. В той же одежде, с теми же мокрыми кедами, с тем же чувством, которое разъедало меня изнутри. ‎ ‎Я хотела плакать. Но слёзы не шли. ‎       ‎Вместо этого я думала: скоро понедельник. Скоро я увижу её. ‎ ‎И всё начнётся заново. ‎ ‎ ‎       ‎Дома я залезла в горячий душ. Вода обжигала кожу, но я не чувствовала боли. Я стояла под струёй, глядя на кафельную плитку, и прокручивала в голове каждое мгновение. ‎       ‎Её глаза. Её голос. Её пальцы на моих щеках. ‎ ‎Она почти поцеловала меня. ‎ ‎Почти. ‎ ‎Это слово жгло хуже кипятка. ‎       ‎Я выключила воду, вышла, закуталась в махровый халат, который мать купила ещё в прошлом году и который пах пылью. Встала у зеркала, провела рукой по мокрым волосам. ‎       ‎Моё лицо в отражении — бледное, с красными глазами, с припухшими губами. ‎ ‎— Она боится, — сказала я себе. — Она боится, что это сломает её. ‎ ‎      Но она не знала: она уже сломана. Мы обе сломаны. И единственное, что может нас спасти — это упасть вместе. ‎       ‎Я легла на кровать, сжала подушку в объятиях и прошептала в пустоту: ‎ ‎— Я никуда не уйду. Даже если ты прогонишь меня. Даже если ты вышвырнешь меня из проекта. Даже если ты скажешь, что я тебе безразлична. ‎ ‎Я буду здесь. ‎

‎Потому что ты — единственная причина, по которой я ещё дышу.

‎