Вспомнить все

      Вечер застал их в том редком, хрупком уединении, которое они научились выстраивать за закрытыми дверями, бережно отгораживаясь от остального мира. Просторная гостиная была затоплена мягким, янтарным полумраком торшера, отсекающим углы и оставляющим лишь плотный кокон уюта посреди комнаты. На широком диване, обитом изумрудным вельветом, они устроились так, словно искали спасения от дневной суеты в тепле друг друга.       Гермиона сидела, откинувшись на мягкие подушки и скрестив ноги. В ее руках покоился увесистый том в тканевом переплете. Какая-то сложная, изобилующая терминами монография, страницы которой шуршали с сухим, умиротворяющим звуком. На ее коленях, устроившись с кошачьей грацией и полным пренебрежением к личным границам, покоилась голова Беллатрикс.       Женщина лежала на спине, слегка согнув ноги, абсолютно расслабленная, что случалось с ней крайне редко. В свете экрана ее смартфона то тонули, то вспыхивали неоновым сиянием черты лица — резкие, хищные, но сейчас удивительно спокойные. Беллатрикс лениво листала ленту новостей, выхватывая взглядом бесконечные заголовки, мелькающие лица и пестрые картинки. Однако вся эта цифровая суета казалась лишь белым шумом, фоном для чего-то куда более важного.       В какой-то момент Гермиона, не отрывая взгляда от строчек, неосознанно опустила свободную ладонь на макушку женщины. Ее пальцы мягко зарылись в густую, непокорную копну темных кудрей. Эти волосы всегда жили своей собственной, бунтарской жизнью, но сейчас, под теплыми руками Гермионы, они казались шелковистыми и податливыми.       Гермиона начала медленно, круговыми движениями массировать кожу головы. Ее пальцы двигались по затылку, поднимались к вискам, бережно прочесывали жесткие завитки, распутывая не столько узелки на волосах, сколько скопившееся за день тяжелое напряжение.       Беллатрикс едва заметно вздрогнула от неожиданности, а затем издала тихий, едва различимый звук, похожий на довольное урчание крупного хищника. Движение ее большого пальца на экране телефона замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Смартфон так и остался лежать в руке, пока внимание женщины целиком переключилось на тактильные ощущения. Она прикрыла глаза, полностью отдаваясь этим неторопливым, убаюкивающим прикосновениям.       Каждое прикосновение Гермионы было наполнено удивительной, почти осязаемой нежностью. В ее жестах не было спешки, только глубокое, интуитивное понимание чужого утомления. Она перевернула страницу книги свободной рукой. Даже не глядя на то, как ее пальцы продолжают вырисовывать невидимые узоры на голове любимой жены, даря той редкое, абсолютное чувство безопасности и покоя.       Гермиона на мгновение замерла, прервав мерное движение, и книга в её руке тихонько опустилась на бедро. Взгляд её тёплых карих глаз переместился со строчек печатного текста на лицо Беллатрикс. В этом полумраке, согретом лишь отсветом экрана и желтоватым светом торшера, женщина казалась уязвимой. Редкое, такое сакральное зрелище, доступное только ей одной.       Поддавшись внезапному порыву, Гермиона плавно наклонилась ниже. Её дыхание коснулось щеки Беллатрикс, и в следующее мгновение её губы мягко отыскали губы женщины.       Этот поцелуй не был похож на те бурные, стихийные вспышки страсти, что порой случались между ними. В нём не было надрыва или вызова. Он дышал глубокой, пронзительной нежностью, той самой, что пускает корни в душу годами. Это было безмолвное признание, соткавшееся из сотен прожитых вместе дней, из разделённых завтраков, из тишины этих стен.       Беллатрикс ответила сразу же, без секундного колебания, открываясь навстречу этому теплу. Её губы, обычно плотно сжатые в ироничной или высокомерной усмешке, теперь были мягкими и отзывчивыми. Она подалась чуть вверх, ловя каждое движение Гермионы, вкладывая в этот ответный жест всю ту огромную, с трудом поддающуюся словам любовь, которую раньше и представить в себе не могла.       Когда они неохотно отстранились друг от друга, Гермиона не убрала руку, оставшись сидеть так, чтобы продолжать гладить Беллатрикс по щеке, большим пальцем очерчивая линию её скулы.       Беллатрикс открыла глаза. В их тёмной глубине больше не было прежнего безумного блеска, там плескалась тихая, осознанная грусть. Она поймала ладонь Гермионы, переплела свои тонкие пальцы с её и прижала эту ладонь к своей щеке, словно пытаясь заземлиться, удостовериться, что всё это происходит наяву.       — Я не представляю свою жизнь без тебя, — негромко, чуть хрипло произнесла Беллатрикс. Голос её звучал удивительно искренне, без привычной театральности. — Вообще не представляю. Будто всего, что было до тебя, просто не существовало... или это была не я.       Она сделала глубокий вдох, и в её глазах на мгновение промелькнул тенью старый, леденящий душу кошмар. Тяжёлое воспоминание, от которого она так долго пыталась избавиться.       — Я иногда с ужасом думаю о том, кем была, — тихо продолжила она, и её пальцы чуть сильнее сжали руку Гермионы. — С содроганием вспоминаю, что когда-то могла искренне считать себя правой рукой... какого-то фанатика. Готовой положить жизнь на алтарь чужого безумия и ненависти. Боже, Гермиона, насколько же я была слепа.       Внутри неё до сих пор жили эти отголоски прошлого, фантомные боли старых догм, которые теперь казались ей абсурдными и страшными.       Гермиона слушала её очень внимательно, не перебивая и не осуждая. В её взгляде не было и капли прежней вражды, только безграничное принятие. Она мягко улыбнулась, наклонилась и запечатлела ещё один короткий, утешающий поцелуй на её лбу, а затем ласково заправила непослушную кудрявую прядь за ухо Беллатрикс.       — Прошло время, Белла, — мягко сказала Гермиона, и в её голосе зазвучала та непреклонная сила, которую в ней всегда ценили. — Всё изменилось, и ты сама стала совершенно другой. Человек не обязан оставаться заложником своих прошлых ошибок, какими бы страшными они ни были. Ты нашла в себе силы очнуться, разглядеть тьму и уйти от неё. И то, какая ты сейчас здесь, со мной — это единственное, что имеет значение.       Беллатрикс закрыла глаза, впитывая эти слова как целебный бальзам. Напряжение, на мгновение сковавшее её плечи, снова растаяло, уступая место покою, который могла подарить ей только эта удивительная, упрямая и любящая девушка.       В комнате, где ещё мгновение назад царил абсолютный, почти осязаемый покой, воздух вдруг сделался густым и словно бы застыл. Сухой шелест книжных страниц и мягкое тиканье настенных часов отступили на задний план, уступая место внезапно ворвавшемуся холоду чужого признания.       Беллатрикс не двигалась, продолжая лежать головой на коленях Гермионы, но её тело едва заметно напряглось, утрачивая недавнюю расслабленность. Взгляд её тёмных глаз, устремлённый куда-то сквозь пространство гостиной, стал рассеянным и тяжёлым. Словно она прямо сейчас пыталась разглядеть контуры чего-то невидимого в углах комнаты.       — Знаешь... я всё чаще думаю о своей потере памяти, — тихо произнесла она. Голос её, обычно глубокий и уверенный, сейчас прозвучал как-то сдавленно, скребнул по натянутым нервам. — Мне стали сниться кошмары. Раньше это были просто смазанные вспышки, обрывки старых сражений или крики. А теперь всё изменилось. Сны стали другими. Более... чёткими и от этого ещё более жуткими.       Гермиона, чья ладонь до этого момента лениво и ласково перебирала жёсткие кудри на затылке женщины, на секунду замерла. Её пальцы застыли в тёмных волосах. Она немного сощурила глаза, вглядываясь в профиль Беллатрикс. Внутри неё, где-то в самой глубине груди, колыхнулось и начало стремительно разрастаться липкое, неприятное чувство тревоги.       Это было то самое интуитивное предчувствие беды, которое у Гермионы, с её рациональным и острым умом, никогда не возникало на пустом месте. Потеря памяти Беллатрикс всегда оставалась для них обеих закрытой темой. Глухой стеной, за которую они сознательно решили не заглядывать, чтобы построить своё хрупкое настоящее. И вот теперь эта стена давала трещину.       — Что именно тебе снится, Белла? — спросила Гермиона. Она постаралась, чтобы её голос звучал ровно и успокаивающе, как у врача или у любящего партнёра, готового разделить любую ношу, но лёгкая хрипотца всё же выдала её волнение.       Беллатрикс сделала медленный, рваный вдох, словно ей не хватало кислорода. Она повернула голову, утыкаясь лицом в сгиб локтя Гермионы, но затем всё же заставила себя посмотреть девушке прямо в глаза.       — Я вижу там саму себя, — прошептала она, и в её зрачках отразился подлинный страх. — Представляешь? Стою со стороны и смотрю на собственную фигуру в каком-то глухом, беспросветном тумане. И та, другая я... она отчаянно пытается что-то сказать. Кричит, срывает голос, бьётся в этой пустоте. Она пытается предупредить меня о чём-то, передать какую-то невероятно важную вещь. Сама себе. Но... звука нет. Абсолютно никакого. Я вижу, как бешено двигаются её губы, вижу искажённое от ужаса и ярости лицо, но вокруг стоит звенящая тишина. Будто кто-то наложил Силенцио. И этот безмолвный крик... от него я, кажется, схожу с ума, Гермиона. Я просыпаюсь в холодном поту, и мне кажется, что я упускаю что-то очень важное.       Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Тревога, поселившаяся в её мыслях, подкатила к горлу. Она слишком хорошо знала законы магии, структуру человеческой психики и то, как именно замуровываются воспоминания, которые кто-то очень сильно хотел скрыть. Беззвучные крики во сне не были просто продуктом усталости. Это были ментальные барьеры, которые начинали трещать по швам под напором запертой правды.       — Эй... посмотри на меня, — Гермиона бережно, но крепко взяла Беллатрикс за подбородок, заставляя её сфокусировать взгляд на своём лице. — Посмотри на меня, Белла. Это просто сны. Наш мозг причудливым образом перерабатывает то, что было пережито. Ты пережила колоссальную трансформацию, твоё сознание пытается адаптироваться к новой реальности, отсекая старый шлак.       — А если это не просто адаптация? — перебила её Беллатрикс, и в её голосе скользнули те самые опасные, лихорадочные нотки, которых Гермиона не слышала уже очень давно. Она приподнялась на локте, садясь на диване и лицом к лицу оказываясь с Гермионой. — А если там, в этой амнезии, скрыто то, что перечеркнёт всё? Что, если я забыла что-то такое, из-за чего ты возненавидишь меня, едва это всплывёт наружу? Что, если это не защитный механизм, а... часовая бомба?       Гермиона смотрела на неё, и её сердце отстукивало быстрый, тревожный ритм. Ей безумно хотелось верить в собственные успокаивающие слова. Хотелось спрятать Беллатрикс от её же собственного прошлого, но рациональность внутри настойчиво шептала: «Она права. Истинная причина её беспамятства возвращается».       Спрятав свои опасения поглубже, Гермиона протянула руку и накрыла ладонью дрожащие пальцы женщины, сжимая их со всей силой, на которую была способна.       — Мы справимся с этим, что бы там ни было, — твёрдо произнесла она, глядя прямо в охваченные паникой глаза Беллатрикс. — Слышишь меня? Что бы твои губы ни пытались сказать в этих снах, мы встретим это вместе. Ты больше не одна в том тумане.       Слова Гермионы, прозвучавшие с той безоговорочной, почти гранитной уверенностью, на которую была способна только она, подействовали на Беллатрикс как опускающийся занавес после тяжёлого акта. Лихорадочный блеск в её глазах погас, уступая место мягкой, бесконечно благодарной грусти. Тёмные контуры её прошлого, только что пугающе проступившие в гостиной, снова отступили в тень.       На губах женщины появилась слабая, но искренняя улыбка. Одна из тех редких, предназначенных исключительно для этой девушки. Она подалась вперёд и трепетно, с лёгким вздохом облегчения, поцеловала свою жену. В этом поцелуе не осталось страха. Это было безмолвное спасибо за спасительный якорь, который Гермиона так вовремя ей бросила.       — Ладно, — Беллатрикс отстранилась и легко поднялась с дивана, потягиваясь всем телом, словно сбрасывая остатки ментального оцепенения. — Перестаём плодить страхи и пугать друг друга. Я позже приму душ, а пока… я приму дозу кофеина. Или чего-то успокаивающего. Приготовить тебе чай?       Гермиона кивнула, возвращаясь взглядом к раскрытой книге, хотя её пальцы всё ещё слегка подрагивали на пожелтевшей странице.       Беллатрикс развернулась и неторопливой, плавной походкой направилась на кухню. Это пространство они обустраивали вместе, и оно разительно отличалось от мрачных, гулких залов поместья Блэков. Здесь пахло деревом, высушенными травами и утренним тостами. Навесные шкафчики из светлого ясеня хранили в себе десятки баночек, и Беллатрикс безошибочно потянулась к одной из них.       Она сняла тяжёлую стеклянную крышку, и по кухне тут же разнёсся терпкий, глубокий аромат листового чёрного чая с бергамотом. Привычным, выверенным движением она насыпала заварку в пузатый фарфоровый чайник, а затем её взгляд упал на подоконник. Там, в глиняных горшках, буйно разрослась домашняя зелень, и сочные, бархатистые листья перечной мяты буквально просились в кипяток.       Беллатрикс открыла выдвижной ящик и достала небольшой, но остро заточенный кухонный нож с костяной ручкой. Металл зловеще и холодно блеснул в полумраке кухни, поймав отсвет уличного фонаря за окном. Она повернулась к подоконнику, занесла руку с ножом и уже потянулась к самому пышному стеблю мяты, как вдруг её внимание привлекло едва заметное, бесшумное движение сбоку.       Боковым зрением она уловила рыжий, пушистый силуэт, медленно и неотвратимо перемещающийся по поверхности кухонного стола.       Живоглот.       Этот огромный, косолапый и невероятно умный кот Гермионы всегда питал к Беллатрикс весьма неоднозначные чувства. Нечто среднее между снисходительным любопытством и лёгким презрением. Сейчас он шествовал по столешнице с грацией абсолютного монарха, высоко неся свой растрёпанный, похожий на плюмаж хвост. Беллатрикс замерла с поднятым ножом, наблюдая за ним.       Кот остановился прямо возле любимой фарфоровой кружки Гермионы, оставленной у самого края. Он медленно повернул свою приплюснутую, недовольную морду в сторону Беллатрикс, заглянул ей прямо в глаза с вызывающим, почти осознанным вызовом, а затем неторопливо, с истинно кошачьим садизмом, вытянул толстую рыжую лапу.       Один короткий, прицельный толчок и кружка полетела вниз, навстречу твёрдому кафельному полу.       Оглушительный, резкий, как выстрел, звук удара фарфора о кафель разорвал тишину кухни. Он не просто прозвучал, он физически врезался в сознание Беллатрикс, словно спусковой крючок давно взведенного механизма.       Беллатрикс резко вздрогнула всем телом, ломая плавную траекторию движения к подоконнику. Нож в её руке дернулся, чудом не задев стебли мяты, и со звонким стуком выпал из ослабевших пальцев на столешницу. В ту же секунду мир внутри её головы взорвался.       Это не было просто головной болью. Это была яростная, пульсирующая мигрень, мгновенно парализовавшая волю. Казалось, кто-то загнал раскаленный стальной штифт прямо в её висок и теперь с силой ввинчивает его глубже. В глазах потемнело. Беллатрикс даже на минуту потеряла равновесие. Пол под ногами качнулся, как палуба корабля в шторм. Она ахнула, хватаясь левой рукой за край тяжелого дубового стола, чтобы не рухнуть на пол. Пальцы с силой впились в дерево, белея от напряжения.       Она замерла, дыша прерывисто и тяжело, опустив голову. Перед глазами, застилая собой реальность, поплыли тяжелые, черные круги, которые, расширяясь, поглощали очертания кухни. В этом черно-сером мареве, словно помехи на старом экране, начали вспыхивать тысячи крошечных, серебряных искорок. Они роились, танцевали безумный вальс, ослепляя и дезориентируя.       Тишина в комнате стала давящей, звенящей, наполненной лишь стуком её собственного сердца, который отдавался в висках кузнечным молотом. Мир сузился до этой боли, до этой точки опоры под ладонью и до серебряных искр в темноте закрытых глаз.       Серебряные искорки перед глазами постепенно начали тускнеть, уступая место рваным, серым пятнам реальности. Которая возвращалась к Беллатрикс медленно, нехотя, словно сквозь толщу мутной воды. Она сделала глубокий, судорожный вдох, от которого заболели ребра, и отчаянно зажмурилась. Затем снова резко открыла глаза, пытаясь силой воли заставить мир перестать вращаться.       Она судорожно проморгалась. Черные круги наконец рассеялись, оставляя после себя лишь тупую, глухую пульсацию в затылке. Беллатрикс опустила взгляд вниз, на собственные руки, которые всё еще мелко дрожали от пережитого шока, и замерла, пораженная тем, что увидела.       На пальце левой руки, которой она так отчаянно цеплялась за край дубового стола, мягко и тепло поблескивало изящное обручальное кольцо. Его гладкое золото казалось символом абсолютного покоя, якорем, связывающим ее с этой светлой кухней, с запахом мяты, со спокойной, размеренной жизнью, которую она так бережно выстраивала вместе с Гермионой. Это кольцо было манифестом ее спасения.       Но когда она перевела взгляд на правую руку, по ее позвоночнику полоснул ледяной ужас.       В правой ладони она крепко, до побелевших суставов, сжимала кухонный нож. Она даже не помнила, как подняла его со столешницы после падения. Холодная сталь лезвия, костяная рукоять, хищный отсвет уличного фонаря на заточенной кромке. Этот предмет в ее руке выглядел чужеродно и одновременно пугающе правильно. Контраст между золотым ободком на левой руке и холодным оружием в правой был настолько ошеломляющим, что сознание Беллатрикс окончательно дало трещину.       И в эту трещину, прорвав ментальные плотины, хлынул бурный, неудержимый поток.       Ее накрыло первой волной воспоминаний — тяжелой, соленой и удушливой. Это не были смазанные картинки из снов, это было физическое, осязаемое возвращение прошлого. Звук разбитой Живоглотом кружки, только что расколовший тишину, вдруг трансформировался в ее голове в совершенно другой звук. Оглушительный грохот взрывающихся заклинаний, звон бьющегося витражного стекла в залах Малфой-мэнора, крики, от которых кровь стыла в жилах.       Вторая волна ударила в грудь, заставив Беллатрикс едва ли не задохнуться. Перед глазами замелькали лица — бледные, искаженные фанатичным восторгом и животным страхом. Она вспомнила холодную, липкую ауру присутствия Лорда. Вспомнила, как ее собственная правая рука, державшая тогда волшебную палочку с такой же мертвой хваткой, с какой она сейчас держит этот нож, безжалостно обрывала чужие жизни.       Воспоминания возвращались не просто образами. Они возвращались запахами гари и озона, вкусом крови на губах и тем самым леденящим, безумным экстазом, который она когда-то принимала за преданность.       Третья волна принесла с собой то, от чего беззвучно кричала ее копия в кошмарах. Она вспомнила момент, когда ее память была насильно стерта, вспомнила ту самую тайну, которую так отчаянно пыталась замуровать в подсознании. Картинки сменяли друг друга с бешеной скоростью, превращаясь в безумный калейдоскоп. Прошлое не просто напоминало о себе. Оно затапливало кухню, вытесняя уютный полумрак и запах бергамота, оставляя Беллатрикс один на один с той безжалостной химерой, которой она когда-то являлась.       Четвертая волна ударила с такой разрушительной, беспощадной силой, что Беллатрикс едва не закричала, впиваясь ногтями в ладонь. Туман в ее голове рассеялся в один миг, обнажая страшную, леденящую кровь правду. Барьеры рухнули. Память вернулась полностью — до единой секунды, до единого вздоха.       Она вспомнила всё. Свою настоящую жизнь, войну, финал. И то, как именно она потеряла память.       Это не было защитным механизмом сошедшего с ума разума, как красиво и складно пела ей Гермиона. Это было жестокое, хладнокровное насилие над её личностью. Она вспомнила вспышку заклинания, холодные карие глаза, смотрящие на неё без капли жалости. Тихий, уверенный голос Грейнджер, произносящий сложнейшее, запретное заклятие забвения.       Грейнджер стерла её. Переписала, как черновик, вычистила из её головы всё, кем Беллатрикс была, превратив грозное оружие в послушную, ручную кошку.       Многие годы, чертовы долгие годы эта девчонка ей врала.       Каждый божий день, просыпаясь в этой постели, заваривая этот проклятый чай, Беллатрикс смотрела в глаза человеку, который уничтожил её суть. Эта святоша, эта правильная, идеальная Гермиона Грейнджер соткала вокруг неё кокон из тотальной, монументальной лжи. Она сочувственно кивала, когда Беллатрикс жаловалась на кошмары. Она нежно гладила её по голове, когда та мучилась от неизвестности.       Чертова дрянь врала ей прямо в лицо, наслаждаясь своей победой.       Но самым жутким, самым отвратительным откровением было то золото, что сейчас жгло кожу на левой руке. Эта мерзавка не просто подчинила её — она женила её на себе. Она надела кольцо на палец женщине, чья воля была сломлена магическим насилием. Она заставила её искренне, до дрожи в коленях, полюбить своего палача. Своего ментального насильника.       Внутри Беллатрикс, где-то в самой глубине её пробудившегося, подлинного «я», заклокотала ярость такого масштаба, какого эта мирная, залитая теплым светом ламп кухня еще никогда не видела. Это была чистая, концентрированная ненависть, смешанная с дикой, оглушающей болью предательства.       Как она могла? Как эта праведная гриффиндорка, вечно борющаяся за права угнетенных, смогла совершить такое изощренное, садистское преступление против чужого разума? Сделать из Беллатрикс Блэк свою личную, домашнюю куклу?       Беллатрикс медленно подняла правую руку. В кухонном ноже больше не было ничего чужеродного. Пальцы легли на костяную рукоять идеально, привычно, с пугающей точностью убийцы. Она перевела взгляд на левую руку, и золотой ободок обручального кольца теперь казался ей раскалённым клеймом рабыни.       Дрожь исчезла. На смену панике пришел звенящий, ледяной покой истинного безумия. Из гостиной донесся вопрос, все ли в порядке. Там, на изумрудном диване, сидела девушка, которую она еще минуту назад считала своим спасителем. Изверг, укравший её жизнь.       Беллатрикс крепче перехватила нож и, не издавая ни единого звука, развернулась лицом к дверному проему.       Каждый шаг от кухонного порога до гостиной казался Беллатрикс бесконечно долгим. Пространство вокруг неё деформировалось, сужалось, превращаясь в узкий коридор. В конце которого, залитая мягким янтарным светом, сидела её иллюзия. Её персональный палач.       Она остановилась у самого дивана, тенью нависнув над Гермионой. В правой руке, опущенной вдоль бедра, всё ещё покоился кухонный нож. Его лезвие пряталось в складках домашней одежды, но пальцы сжимали рукоять так крепко, что суставы побелели и занемели. Золотое кольцо на левой руке казалось чужеродным предметом, врезающимся в кожу раскаленным железом.       Гермиона, почувствовав чужое присутствие, неторопливо подняла голову от книги. На её лице ещё блуждала та самая тёплая, сонная улыбка, которой она одаривала Беллатрикс мгновения назад. Но стоило ей вглядеться в застывшие, потемневшие глаза жены, как улыбка мгновенно растаяла.       Зрачки Грейнджер расширились, в них промелькнуло мгновенное, острое понимание случившегося. Книга дрогнула в её руках, но она не успела произнести ни слова.       — Ты врала мне все это время? — голос Беллатрикс прозвучал удивительно тихо, но в этой звенящей тишине было столько первобытной, сокрушительной угрозы, что воздух в комнате, казалось, стал ледяным. Это был единственный вопрос, который сейчас имел значение, кристаллизация всей той боли и предательства, что заполняло её существо.       Внутри Беллатрикс бушевал яростный, разрушительный шторм. Концентрированная, чистая ненависть требовала немедленной разрядки: сделать шаг вперёд, взмахнуть рукой и стереть эту лживую, праведную маску с лица девчонки, которая посмела переписать её разум. Каждая клетка её пробудившегося тела кричала о расправе, требуя вернуть долг за украденные годы жизни, за фальшивую любовь, за этот изощренный ментальный плен.       Но что-то удерживало её на месте. Какая-то невидимая, упрямая сила заставляла её стоять неподвижно, словно каменное изваяние, не позволяя накинуться на Гермиону прямо сейчас.       Возможно, это были остатки тех самых чувств, которые Грейнджер так кропотливо взращивала в ней годами. Искусственная, но ставшая пугающе настоящей привязанность, которую невозможно было выкорчевать из сердца за одну секунду. Или же это был холодный, расчетливый рассудок Беллатрикс, который даже сквозь пелену безумной ярости требовал ответов.       Ей нужно было увидеть, как разрушится этот идеальный мир Грейнджер, как безупречная гриффиндорка сломается под тяжестью собственной вины. Ей нужно было услышать признание.       Беллатрикс смотрела сверху вниз на девушку, которую секунду назад любила больше жизни, и ждала, пока звенящая тишина гостиной взорвется неизбежной правдой.       Глухой, сухой стук захлопнувшейся книги прозвучал в застывшем воздухе гостиной как первый раскат грома перед бурей. Гермиона среагировала мгновенно, с той самой отточенной, инстинктивной быстротой, которая спасала ей жизнь на войне. Отрезанная от привычного покоя, она рывком вскочила с вельветового дивана, и увесистый том безжалостно полетел на ковер.       — Белла?... — сорвалось с её губ. В этом коротком, хриплом выдохе перемешались испуг, отчаяние и внезапное, леденящее душу осознание того, что стена, которую она так тщательно возводила годами, только что рухнула прямо на них обеих.       Беллатрикс даже не шелохнулась. Её фигура казалась высеченной из мрамора, и лишь бешеная, рваная пульсация жилки на шее выдавала внутренний шторм. Она перевела свой пустой взгляд на лицо девушки.       — Я задала вопрос, — повторила она. Голос Беллатрикс стал ещё тише, опустившись до едва различимого, вкрадчивого шепота, от которого по спине пробегали мурашки.       С этими словами её пальцы на правой руке перехватили рукоять кухонного ножа с такой силой, что пальцы онемели, а лезвие, поймав луч торшера, пустило холодный блик по лицу Гермионы. В этом жесте не было театральности. Только глухая, страшная готовность к действию.       Гермиона опустила взгляд вслед за этим бликом. Когда её глаза наткнулись на кухонную сталь в руке женщины, которую она секунду назад ласково гладила по волосам, она шумно, с судорожным всхлипом втянула в себя воздух. Земля уходила у неё из-под ног. Её накрыл подлинный, тихий ужас.       Не перед физической расправой, а перед лицом той самой первозданной, зловещей Беллатрикс, которую она так самонадеянно пыталась стереть, перекроить и приручить. Вся её идеальная, праведная жизнь в это мгновение рассыпалась в прах.       Гермиона сделала шаг назад, упираясь ногами в край дивана, словно пыталась увеличивать расстояние между ними, но бежать было некуда. Её лицо мгновенно побледнело, а губы, ещё хранившие тепло недавнего поцелуя, мелко задрожали. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы выдавить из себя хоть какие-то слова сквозь сковавший горло спазм.       — Так... так было лучше для тебя, — выговорила наконец Гермиона, и её голос сорвался на высокой, звенящей ноте. В этой отчаянной фразе была вся её правда, вся её чудовищная, эгоистичная и одновременно жертвенная логика. — Слышишь? Так было лучше! У тебя не оставалось шансов, Белла! Тебя бы уничтожили, заперли в Азкабане до конца дней или казнили... Я спасала тебя!       Она смотрела на Беллатрикс, и в её карих глазах, обычно таких умных и рациональных, сейчас плескалась глухая мольба о понимании. Она искренне верила в свою ложь. Она верила, что, лишив эту женщину личности, памяти и воли, она подарила ей спасение и право на счастье. Пусть даже это счастье было построено на ментальном насилии и тотальном обмане.       Каждый шаг Беллатрикс отмерял секунды, оставшиеся до катастрофы. Она шла медленно, пугающе плавно. С той самой хищной, бесшумной грацией, которая когда-то заставляла цепенеть её врагов на поле боя. Пространство между ними стремительно сокращалось, сгорая в невидимом пламени чужой ярости.       Гермиона замерла. Вся её хваленая гриффиндорская храбрость, весь её изощренный, привыкший к сложным многоходовкам ум сейчас сузились до одной-единственной задачи. Выжить и удержать эту женщину от непоправимого. Она заставила себя расправить плечи. Сделав колоссальное, почти сверхчеловеческое усилие, Гермиона отвела взгляд от поблескивающего лезвия ножа, которое Беллатрикс держала у бедра, и посмотрела жене прямо в глаза.       Ей нужно было излучать абсолютное, монолитное спокойствие, даже если внутри всё выгорало дотла от ужаса. Это была её последняя линия обороны. Утопить чужое безумие в собственной непоколебимости.       — А ты не забыла спросить меня, чего хочу я? — голос Беллатрикс, разорвавший звенящую тишину, был тихим, вкрадчивым и леденящим, как январский воздух. В этой короткой фразе, брошенной без крика, сквозила такая бездна накопленной за годы обиды, что Гермионе показалось, будто её ударили наотмашь.       Беллатрикс подошла вплотную. Расстояние между ними исчезло. Гермиона физически ощутила исходящее от неё тепло, смешанное с едва уловимым ароматом бергамота от чая, который так и не был заварен. Они стояли так близко, что рваное дыхание Беллатрикс касалось кожи на шее Гермионы. Нож в правой руке женщины теперь находился в опасной близости от живота девушки, но Беллатрикс, казалось, забыла про него, полностью сфокусировавшись на лице своей жертвы. И своего палача.       — Почему ты решила все за меня, скажи? — спросила Беллатрикс.       Она слегка склонила голову набок, этот жест выглядел пугающе знакомым, из её прошлой, безумной жизни. В её глазах, тёмных, как грозовое небо, не было прежней слепой преданности. Там плескалась злая, осознанная пустота человека, у которого украли судьбу. Завернули в красивую обертку из семейного уюта и заставили за это благодарить. Ей не нужны были оправдания про Азкабан или спасение. Ей нужен был ответ на вопрос, как человек, претендующий на высшую мораль, смог совершить такое хладнокровное насилие над чужой душой.       Гермиона задыхалась от близости этой темной, удушающей волны, но отступать было некуда. Позади была лишь жесткая спинка дивана. В ее глазах, всегда таких чистых и правильных, на мгновение мелькнула фанатичная искра. Та самая, что заставляла ее когда-то часами просиживать над запретными фолиантами в поисках абсолютных истин. Спасительное спокойствие, которое она пыталась демонстрировать, дало глубокую трещину, и наружу хлынула неприглядная, эгоистичная правда.       — Я... я хотела доказать, — выговорила Гермиона, и ее губы задрожали сильнее, а в голосе послышались истеричные, оправдывающие себя нотки. — Я хотела доказать всему миру, министерству, всем им... что у преступников тоже есть шанс. Что ни одна душа не потеряна окончательно, что вас можно изменить, переписать, исцелить! Ты... ты стала моим экспериментом, Белла. Самым сложным, самым важным экспериментом в моей жизни. Я верила, что создаю из чудовища человека. А потом... потом, когда ты начала улыбаться мне, когда ты впервые обняла меня... я просто не смогла остановиться. Это стало сильнее меня. Я полюбила то, что создала своими руками.       Слова Гермионы падали в тишину гостиной подобно тяжелым, калечащим ударам. Они эхом отзывались в сознании Беллатрикс, расставляя последние, самые жуткие точки в этой многолетней драме.       Эксперимент. Создала своими руками. Не смогла остановиться.       В это мгновение Беллатрикс прошибло такой оглушительной, леденящей волной тихой ярости, что ее тело крупно, судорожно вздрогнуло. Это не был контролируемый гнев. Это было первобытное, тектоническое смещение внутри ее существа. Вся ее гордость, вся ее чистокровная суть, которую растоптали, выжгли и превратили в лабораторный материал для высокомерной гриффиндорки, восстала в один единый миг. Ее сделали вещью. Домашним питомцем. Игрушкой в руках заигравшейся в бога девчонки.       — Не смогла остановиться?.. — тихо, одними губами повторила Беллатрикс.       В следующую долю секунды ледяной покой взорвался. Время потеряло свой мерный ход. Беллатрикс рванулась вперед, и ее правая рука с кухонным ножом взвилась вверх.       Первый удар пришелся Гермионе куда-то в область живота. Глухой, страшный звук разрываемой ткани и плоти заставил девушку мгновенно согнуться пополам. Из ее груди вырвался дикий, пронзительный крик, полный абсолютного, запредельного ужаса и боли. Острая сталь встретила сопротивление. То самое податливое, теплое тело, которое Беллатрикс знала до каждого изгиба. Нож разрезал ткань домашнего джемпера, того самого, в который Гермиона так любила кутаться по утрам. Сухой треск рвущихся ткани и влажный, чавкающий звук растерзанной плоти врезался в сознание Беллатрикс глубже, чем лезвие в Гермиону.       Беллатрикс наносила удары тяжело, дыша сквозь зубы, вкладывая в каждый замах всю ту ненависть, которая копилась у нее за долгие годы ментального рабства. Время замедлилось, превратившись в вязкий, багровый кошмар. В каждом движении была ярость, требующая смыть позор рабства. Но рукоять ножа в ладони стремительно становилась скользкой от чужого тепла. И это тепло убивало её изнутри.       С каждым толчком стали она физически чувствовала, как под лезвием рвется не просто плоть. Рвутся их общие завтраки, шуршание страниц по ночам, тихий смех в темноте. Она вырезала из себя куски собственной жизни. Острая сталь безжалостно кромсала плоть той, кто посмел лишить ее имени, памяти и свободы.       Гермиона практически не отбивалась. Она лишь слабо, слепо вскинула руки, и ее пальцы, что минуту назад ласково массировали затылок Беллатрикс — судорожно мазнули по лицу женщины, оставляя на её бледной коже горячие багровые полосы. Это не было сопротивлением. Это была заученная за годы, предсмертная попытка обнять и успокоить.       — Белла... — булькнуло в горле Гермионы вместе с подступающей кровью. В её карих глазах, стремительно теряющих свет, отразился янтарный торшер и бесконечная, сокрушительная обида ребенка, которого предал самый близкий человек. Там не было ненависти. Там было угасающее, разбитое: За что? Я же тебя так любила.       И эта любовь палача ранила Беллатрикс сильнее любого проклятия.       Беллатрикс закричала, срывая связки. Последний удар она нанесла, зажмурившись, чтобы не видеть, как окончательно гаснет её персональное солнце. Наконец, сопротивление прекратилось. Руки Гермионы бессильно упали на залитые кровью подушки. Ее тело обмякло, а карие глаза, еще секунду назад умолявшие о пощаде, медленно остекленели, уставившись в потолок и отражая свет торшера, который продолжал равнодушно гореть в углу комнаты.       В гостиной повисла густая, неестественная тишина, нарушаемая лишь хриплым, рваным дыханием Беллатрикс. Воздух сделался тяжелым, липким, насквозь пропитанным резким, металлическим запахом свежей крови. Безумный вихрь движений прекратился так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь звенящую, оглушающую пустоту.       — Я тоже не смогла остановиться, — со свистом выдохнула Беллатрикс. Её голос, охрипший и чужой, сорвался на глухой шепот, бессильно разбившись о стены комнаты.       Пальцы, до этого судорожно сжимавшие рукоять, разжались. Окровавленный кухонный нож с глухим стуком выпал из её ладони и затерялся где-то в ворсе ковра. Силы мгновенно покинули её тело, словно вместе с этой вспышкой ярости из неё подчистую выкачали всю жизнь. Беллатрикс показалось, что воздух в её собственных легких превратился в битое, режущее стекло. Каждый вздох приносил невыносимую, физическую боль.       Она тяжело осела прямо на пол, спиной оперевшись о каркас изумрудного дивана. Ткань обивки над её головой была мокрой и липкой, но она этого уже не замечала. Её вывернуло бы наизнанку от удушливого запаха крови, если бы внутри не было так пугающе пусто.       Она сидела на полу, вытянув негнущиеся ноги, и невидящим взором смотрела перед собой. Разум, только что затопленный первобытной яростью, начал медленно, неохотно возвращаться к реальности. Отрезвление наступало подобно ледяному душу.       Что она сейчас сделала? Что она только что натворила?       Эта мысль пронзила её сознание острой, невыносимой болью. Крупная, неуправляемая дрожь забила всё её тело. Руки тряслись так сильно, что она едва могла удержать их на коленях. Беллатрикс медленно, словно боясь того, что увидит, подняла ладони к лицу и замерла, скованная леденящим душу ужасом.       Они были полностью, до самых запястий, покрыты густой, тёмной, ещё сохраняющей чужое тепло кровью. Кровью её любимой жены. Девушки, которая была её солнцем, её спасением, её тихой гаванью на протяжении стольких лет. Той, чей запах всё еще витал в этой комнате. Вместе с этой девчонкой она собственноручно убила единственное место на земле, где ей было безопасно.       И одновременно — это была кровь чудовища, которое соткало вокруг неё кокон из удушающей лжи. Кровь экспериментатора, который хладнокровно выжег её личность, превратив грозную Беллатрикс Блэк в домашнюю, дрессированную куклу. Мерзавки, которая играла в бога и надела ей на палец обручальное кольцо, зная, что вся эта любовь — лишь результат ментального насилия.       В голове Беллатрикс происходил страшный, калечащий раскол. Два мира столкнулись внутри её черепной коробки, безжалостно перемалывая остатки рассудка.       Одно её «я» — старое, яростное, вернувшее себе память — торжествовало, свершив справедливое и жестокое возмездие над своим палачом.       Но другое «я» — то, которое создавала Гермиона все эти годы, то, которое искренне, до дрожи в коленях любило Грейнджер — сейчас билось в беззвучной, агонизирующей истерике, глядя на безжизненное тело на диване. Она вернула свою память. Она вернула свое имя. Но цена... Господи, цена.       Золотой ободок обручального кольца, наполовину скрытый багровыми разводами, зловеще тускнел в полумраке. Беллатрикс смотрела на свои руки, не в силах отвести взгляд, а в её ушах всё ещё стоял тихий, булькающий хрип Гермионы, которая так и не смогла остановиться. Как не смогла теперь остановиться она сама.