Чертова весна

за тобой наблюдал где-то из-за угла,

Боре не было знакомым чувство привязанности: мать он любил безоговорочно и бескорыстно, просто потому что она мать; Оксану — тоже, хотя до подросткового возраста у них не ладилось из-за его желания самостоятельности и скорее повзрослеть, как у всех детей, и из-за ее желания почувствовать дарованную родителями власть старшей сестры. С отцом получалось только держаться нейтралитета: не ненавидеть, не любить — принимать. С безразличием в полном объеме и редкими «Как успехи?». А потом, после скитаний по чужим дворам в гордом одиночестве, будучи учеником начальной школы, он наткнулся на Ваню. Тот пытался подтягиваться на ржавом турникете с облезшей краской, тяжело дыша. Затем, когда закончил, быстро глянул в окно дома напротив и резко, будто отмахиваясь, отряхнул руки. Для того, чтобы поставить для себя незримую точку. Хенкин стоял не очень далеко и уловил во взгляде детских глаз какую-то растерянность, обиду. За то, что мама не смотрела на него. За то, что папа не считал, сколько чистых вышло. Даже если немного — для любящего родителя важным был бы каждый. Поэтому Боря не смог остаться в стороне.       — Ты молодец, — искренне.       — И без тебя знаю, — Кислов недовольно буркнул. Но посмотрел на него. И где-то там, в глубине, нашлось место слову, которое со временем стало тяжелее произносить: — Спасибо. Хенкин на это лишь пожал плечами, типа: «Не за что. Просто произношу очевидный факт». А потом наблюдал со стороны за Ваней еще восемь лет. За тем, как смешно он морщит нос, когда ему попадается что-то мерзкое на глаза. За тем, как он закатывает глаза, когда у доски его ругают за очередное опоздание. За тем, как он закусывает губу — совсем немного, почти незаметно, — когда серьезно задумывается над чем-то. За тем, как расслабленно выглядит, когда они в их быстро образовавшейся компании. За тем, как аккуратно укладываются его красивые пальцы на гитару или обнимают горлышко бутылки.

хорошая музыка не давала мне спать.

За тем, как он смеется или улыбается кому-то другому, Боре приходилось наблюдать из-за угла с каждым годом чаще всего. В цвете светодиодных лент на чужих квартирах, прожекторов на школьных дискотеках, новогодних гирлянд на елках под песни, которые потом не получалось слушать без тяжести внутри, Кислов зажигался самой яркой лампочкой и тянул к себе все внимание. Люди считали его харизматичным, симпатичным на внешность и приятным на диалоги — они любили его. И, конечно, Хенкин все понимал, потому что он тоже. Это стало катализатором где-то в седьмом классе; может, гораздо раньше. Когда Боре казалось, что он не умеет распознавать эмоции и влюбляться в людей, которые ему симпатизировали среди массы, оставшейся позади гулким шумом. Мысли крутились смазанными шестеренками с бешеной скоростью, поэтому перебивать их приходилось плейлистом в наушниках, но беда не приходит одна — бессонница одолела его до таблеток, назначенных врачом. Хенкин видел немое презрение в глазах отца, который наяву видел то, что ему даже не снилось, но держался стойко и без препаратов. Оттого начал думать, что размазня и тряпка. Что не мужик. «Мужики в других мужиков не влюбляются», — думал на рассвете. А потом напихивал в рюкзак учебников и покорно шел на биологию первым уроком.

наше молчание слишком наполнено

твоими узорами, моими загонами.

Ямка недосказанностей разрасталась с каждым месяцем, хотя раньше у них никогда не было друг от друга секретов. Мелкие колкости, обрывки фраз, краешки мыслей — все сыпалось безустанно, ожидая своего часа. Ожидая того, что кто-нибудь провалится в эту яму и останется на дне, хорошо зная, что другой не подаст руку помощи, как это было раньше. Часы их дружбы почти пробили двенадцать, когда в безумных подростковых умах созрела мысль о дуэльном клубе. Когда Гендос предложил формально одолжить, но практически — ограбить его отца. Или, может, еще раньше: когда он впервые позволил несовершеннолетнему Кисе раскидать по их поселку партию запрещенных веществ за кругленькую сумму. Хэнк боялся лезть, думая, что это раскроет его большой секрет для их маленькой компании. И пока он поощрял происходящее, подключался к каждой сумасшедшей идее, трусливо боясь, все формировалось в тяжеленный снежный ком, катящийся со склона с такой скоростью, что остановить его — все равно что получить пулю в лоб. Хэнк знал. И где-то на подкорке оставил мысль, что это и есть то, чего он по-настоящему заслуживает. За все, что он сделал. За все, чего он не сделал, особенно.

хм, у меня с тобою связь.

Ваня ощущал себя неправильным, неполноценным, несколько раз перепорченным и прятал это все под слоями показушной дружелюбности и медленно скапливающейся злобы — в буквальном смысле делился на части. Компенсировал это вылизанной наружностью, всеобщим признанием и любовью: быстро смекал, что круто, а что нет; что в почете у окружающего его большинства. И возымел славу, знакомства, небольшой авторитет, что, вообще-то, не имели никакого смысла на фоне сжирающего, всепоглощающего одиночества. У него не было абсолютно никого, кроме своей комнаты. А потом, одним не менее сиротливым днем, чем сотни до этого, появился Боря. И Кислов напрочь забыл о том, как провел свою маленькую жизнь без его присутствия. Это не было потрясением или приятным открытием — наоборот. Ваня повел себя не самым подобающим образом, но нашел для этого тысячу оправданий, ни одного не озвучив. Достаточно было того, что Хенкин остался под впечатлением и увязался за ним в школе на следующий день. Обсуждал с ним какой-то матч, который шел вчера вечером по телевизору, на что Кислов просто угукал, кивая головой. Он ненавидел спорт и физкультуру в принципе, редко слышал телевизор, а еще у него не было отца, который увлекался бы просмотром матчей после работы. У него даже в свидетельстве о рождении отчество не указано. И Боря узнал об этом не последним, но первым. О том, что маленькому Ване нравится, он узнавал единственным и относился к этому с такой внимательностью, будто ценнее у него не было больше ничего. Кислову это было в новинку: оно крайне смущало и заставляло чувствовать себя непривычно. Но, даже несмотря на странности, они исправно встречались за полчаса до уроков, выполняли вместе школьные проекты, гуляли в свободное от домашнего задания время и делились с друг другом собранными впечатлениями и наблюдениями. Обсуждали все: от манной каши до того, кем они хотели бы себя видеть, когда станут совсем взрослыми, не подозревая, что совсем скоро Киса начнет злоупотреблять легкими наркотиками, а Хэнк — убьет человека.

я бы упал прям в твои ноги и целовал их до утра.

Ваня рвался дотронуться до Бори еще со дня, когда они только познакомились: дать щелбан и посмотреть на то, как изменится его лицо; укусить за руку и чувствовать чужую ладонь на своей макушке, которая мягко его отодвинет. Потому что хотелось шалостей, хотелось безобидных подколов и так, чтобы обязательно оставить после себя след — не уходить незамеченным. А Хенкин позволял. Знал, как несладко пришлось его лучшему, на секундочку, другу по жизни, и старался тем самым конвертировать всю его непоседливость во что-то щадящее. Во что-то, что нравилось им обоим. Губы еще помнят то, как Кислов зацепился зубами, когда они на пробу поцеловались в закромах соседского дома. Боря робко отвечал на случайные прикосновения: невесомое столкновение пальцев, когда он в очередной вечер провожает Ваню домой. Они словно специально, — чтобы встретиться в точке, где кожа потом горит воспоминанием, — не прятали руки по карманам даже тогда, когда приходила зима или сильный холодный ветер. И никогда, ни в коем случае не пытались давать этому внятное название или обозначение. Чтобы было не так неловко. Чтобы было не так страшно находиться рядом и думать о том, как они выглядят со стороны. Чтобы не расставаться.

но ты знаешь: я и сам себе не стал бы доверять.

Это все рассыпалось стеклянной крошкой и расцарапало стенки горла, когда Хэнк пытался сглотнуть свою жалкую реплику про то, что хотел им помочь. Он не был уверен, что решает проблему еще тогда, когда рассказывал отцу правду, а затем, отхаркиваясь кровью на базе, убедился в том, что сделал все только хуже. Может, стоило обсудить с парнями, прежде чем рисковать, делая шаг. Делая выбор. Он просто больше не мог бездействовать, зная, как тяжело приходится Мелу. Зная наверняка, как сильно мучаются те, кто любил эти трупы на дне бухты, когда те еще хоть что-то из себя представляли. Потому что Хэнк представлял, что вместо Игоря кто-нибудь убивает Кису за его резкость и дерзость, в последующем тщетно это скрывая, и сходил с ума по новому кругу. Может, он оказался слишком эгоистичен, и за это получил. В конце концов они все, до единого получили.

пусть во всем будет виновата эта чертова весна.

Когда Боря сжигал базу, он сжигал самые светлые воспоминания — свои и чужие; шумный смех и звон бутылок, Ванину музыку; сваренный своими руками байк и скутер, который он делал для Вани, под Ваню; зачатки и последствия той истории, которую они расписали кровью, иголкой для татуировок и свинцом пуль; последнее присутствие Гендоса — черт знает, когда они еще теперь встретятся. Он сжигал их инфантильность в принятых решениях и детские забавы; крики и ругань, мелкие ссоры; подростковые загоны и проблемы постарше. Он сжигал единственно оставшееся связующее между собой и Ваней, который в это время развлекался на дне рождении Анжелки.

сойти с ума

Он бы сжег и свою немую любовь, если б мог. Но он дышит тем, что Ване нравилось, и это не лечится даже таблетками от бессонницы. Это вообще вряд ли проходит.

этой весной ты изысканно убиваешь меня,

Боря помнит, как бросился под дуло, его холод. Помнит Ванин вспотевший лоб на своем; намокшие пряди волос, щекотнувшие кожу; оглушающий крик из самых недр. Помнит свое явное стремление не дать Ване узнать, каково это: убить кого-нибудь. Собственного отца, например, загулявшего на семнадцать лет. Помнит его глаза на другие сутки: глухие и ледяные, но с долей того, что раньше искрами врезалось Боре в щеки и красило их в розовый. Помнит, как хотел, чтобы между ними все было проще настолько, что можно просто подойти и спросить.

даже сейчас