Границы

      Каспар сидел за столом, низко склонившись над какими-то чертежами, чернильница стояла с краю, перо замерло в руке, и он задумчиво водил кончиком по краю листа, не решаясь поставить подпись, и почти не замечал, как за окном давно стемнело. В кабинете горели свечи, отбрасывая жёлтые блики на его лицо, на руки, на плотные листы, испещрённые линиями и цифрами. Он работал уже несколько часов, но не чувствовал усталости — только глухое раздражение на то, что дела не хотели заканчиваться, а ещё на то, что мысли то и дело возвращались к одному и тому же лицу, к светлым волосам, к тёмно-синим глазам, которые он видел довольно часто и никак не мог привыкнуть. Он уже начал подумывать о том, чтобы отложить всё до утра, когда услышал шаги в коридоре, знакомые, размеренные, и узнал человека заранее, ещё до того, как дверь открылась. Но головы не поднял — пусть войдёт, не маленький.       — У вас есть несколько минут, Каспар? — спросил Бенедек с порога. — Мне нужно согласовать кое-что.       Австриец поднял глаза. Венгрия стоял в дверях, в руках у него была пачка бумаг, перевязанных шнурком, и он смотрел на Каспара спокойно, без тени смущения от того, что назвал его по имени. Это всё ещё раздражало, братец, видимо, растрепал венгру его имя, позволил себе лишнее, и теперь этот мадьяр позволял себе лишнее тоже. Но он не показал виду. Он вообще предпочёл бы, чтобы королевство обращалось к нему по титулу, как все. Но тот упорно игнорировал эти невысказанные правила последнее время, делал вид, что не замечает намёков, и это бесило сильнее, чем если бы он спорил открыто.       — Заходи, — сказал он, откладывая чертежи.       Бенедек прошёл к столу, обогнул его и положил бумаги прямо перед Каспаром, чуть сдвинув в сторону его собственные листы. Он сделал это так естественно, будто имел на это право, и австриец проводил его взглядом, отмечая каждое движение: как свет падает на его светлые волосы, как тени от ресниц ложатся на скулы, как пальцы — длинные, тонкие — развязывают шнурок. Венгрия не смотрел на него — сосредоточенно разглаживал листы, поправлял края, — но Каспар знал, что тот чувствует его внимание. Плечи чуть напряглись, пальцы на мгновение замерли, и это было заметно только тому, кто смотрел слишком пристально, а австриец смотрел именно так.       — Вы так и будете стоять? — спросил наконец Каспар, и в голосе его прозвучала лёгкая насмешка.       — Сяду, если вы не против, — ответил Бенедек и, не дожидаясь разрешения, опустился в кресло напротив, развернул карту, придвинул её ближе к центру стола. Движения его были плавными, уверенными, и Каспар следил за ними, не отрываясь, — за тем, как свет падал на его лицо, как ложились тени, как одна прядь упала на лоб и он не поправил её. Смотрел на его глаза — тёмно-синие, глубокие, которые при свете свечей казались почти чёрными. Бенедек поднял взгляд, встретился с ним на секунду и тут же опустил, продолжая говорить о каких-то цифрах, о каких-то несоответствиях, о том, что нужно перепроверить расчёты. Каспар не отвёл своих и слушал вполуха.       — Вы меня слушаете? — спросил Бенедек, не поднимая головы.       — Внимательно, — ответил Каспар, и это было правдой — только слушал он не бумаги.       Венгрия был красив, но дело было не только в этом. Дело было в том, как он двигался, как говорил, как иногда чуть заметно щурился, когда не соглашался с чем-то, но не спорил, а просто молчал, сдерживаясь. Каспар замечал это уже давно, с тех самых пор, как этот мадьяр появился когда-то в его жизни, и не мог перестать. Это было неуместно, несвоевременно, он знал, что это глупо, что это не приведёт ни к чему хорошему, но он ничего не мог с собой поделать. Он ловил себя на том, что ищет его взглядом в коридорах, что задерживается в комнатах, где тот бывает, что придумывает поводы, чтобы его вызвать. Бенедек, конечно, замечал — и делал вид, что не замечает. Отвечал коротко, по делу, уходил, не задерживаясь, и это бесило австрийца ещё больше.       — Вот здесь, — Бенедек ткнул пальцем в карту, и Каспар проследил за его движением, отметил, как тонка кожа на запястье, как бьётся под ней пульс. — У нас расходятся данные. Я проверил дважды, но если вы настаиваете на своём, придётся пересчитывать заново.       — Покажи, — сказал Каспар, всё ещё глядя на него.       Бенедек поднял глаза, и их взгляды встретились. Австриец не отвёл первым. Венгрия выдержал паузу, потом усмехнулся — коротко, почти незаметно, только уголки губ дрогнули — и начал объяснять. Говорил он чётко, по делу, не повышая голоса, и Каспар слушал, но половину пропускал мимо ушей — слишком занят был тем, как двигались его губы, как он водил пальцем по карте, как иногда проводил языком по нижней губе, когда задумывался. Потом они перешли к чертежам, и австриец поднялся. С другими он бы не встал — заставил бы подойти, принести, показать, не тратить своё время. Но с венгром было иначе. Он обошёл стол, остановился рядом, почти касаясь плечом, и почувствовал, как тот напрягся, как чуть отодвинулся — не резко, но заметно.       — Так лучше видно, — сказал Каспар, наклоняясь к чертежу, и его дыхание коснулось светлых волосов. Он заметил, как Бенедек замер на секунду, как его пальцы сжали край стола, и не удержался от улыбки.       — Вы слишком близко, — тихо сказал Бенедек.       — Мне нужно видеть, — ответил австриец, не отстраняясь.       — Вы и так видите.       — Не всё.       Бенедек не ответил, только чуть повернул голову, и их лица оказались совсем близко. Каспар видел каждую ресницу, каждую веснушку на его лице, и на секунду ему показалось, что тот сам сейчас сделает шаг. Но Бенедек отодвинулся первым, вернулся к чертежу, ткнул пальцем в цифры, и голос его был ровным, будто ничего не произошло.       — Вот здесь ошибка, — сказал он. — Если не исправить, всё остальное будет неверно.       Каспар наклонился снова, на этот раз чтобы посмотреть на цифры, и коснулся его плеча. Бенедек дёрнулся, но не отодвинулся.       Они обсуждали детали дальше, спорили о пропорциях, и Каспар, слушая его, вдруг положил ладонь на спинку стула, на котором сидел венгр. Пальцы его оказались совсем близко от его плеча. Бенедек не шелохнулся. Потом Каспар, словно невзначай, стал перебирать светлые волосы венгра, чуть вьющиеся, касаясь их кончиками пальцев, совсем немного. Он делал это небрежно, будто машинально, будто не придавал этому значения, но внутри у него всё трепетало от ожидания — сейчас Бенедек дёрнется, отодвинется, скажет что-нибудь резкое. Но Бенедек молчал. Он продолжал смотреть на чертёж, водил пальцем по линиям, объяснял что-то про, и только плечи его были напряжены, а на скулах выступил лёгкий румянец.       — Вы слушаете? — спросил он, не поднимая головы.       — Внимательно, — ответил Каспар, не убирая руки.       Он знал, что венгр замечает эти жесты — видел и раньше цветы, которые появлялись в его комнате без объяснений, долгие взгляды, которые он делал вид, что не замечает. Но тогда АИ хотя бы не трогал его, ограничивался взглядами и намёками. А теперь это переходило все границы, и Бенедек, кажется, уже не знал, как на это реагировать. Он поднял голову, посмотрел на Каспара, улыбнулся — натянуто, вежливо, так, что улыбка не коснулась глаз, — и отодвинулся, возвращаясь к чертежам.       — Вы невнимательны, — сказал он, и в голосе его послышалось раздражение. — Это здесь. Вот эта линия.       Каспар усмехнулся, пометил что-то синим на чертеже, стараясь не смотреть на красные линии, которые для него сливались с остальными. Красных пометок было много, но больше по границам — так Венгрия обычно помечал свои поправки, ярко, заметно, но австриец их почти не различал на общем фоне. Он не подавал виду, не жаловался, просто переспрашивал, если что-то было неясно, и делал свои заметки синим, который видел отчётливо.       — Хорошо, — Каспар убрал руку, но остался стоять рядом. — Кстати, в следующем месяце поедешь к моему брату. Разберись с его поставками, я не хочу с ним видеться.       — Я занят, — ответил Бенедек, и в его голосе послышалось недовольство, такое же, как всегда, когда австриец давал ему поручения, выходившие за рамки обычных обязанностей.       — Дела подождут.       — Вы всегда так говорите.       — Потому что это правда.       Бенедек посмотрел на него долгим взглядом, потом встал, собрал бумаги, стараясь не касаться австрийца, и направился к двери. Каспар смотрел ему вслед, отмечал, как напряжена спина, как сжаты кулаки, как он идёт, стараясь не выдать своего состояния.       — До завтра, — бросил венгр, не оборачиваясь.       — До завтра, — ответил австриец и смотрел, как дверь закрывается за его спиной, как щёлкает замок, как стихают шаги в коридоре.       В комнате снова стало тихо. Он вернулся к столу, взглянул на карту, на красные пометки, которые почти не различал, и потёр переносицу. Надо было закончить, но мысли возвращались к светлым волосам и тёмно-синим глазам, к тому, как венгр напрягся, когда он коснулся его плеча, как дёрнулся, но не отодвинулся, как сжал край стола, но не ушёл сразу. Он чертыхнулся про себя и снова взялся за чертёж.