Твоя цель - убить Каина фон Сильфорда.

В каменных стенах старинного замка, настал тот самый час, которого с замиранием сердца ждала вся семья Граундшерц, графиня Аксис фон Граундшерц, бледная от долгого ожидания и напряжения, наконец-то подарила графу Зигфриду долгожданного наследника. Ночь выдалась неспокойная, ветер гулял по коридорам, заставляя дрожать пламя свечей в массивных канделябрах, а тучи на небе то и дело разрывались вспышками молний. Но когда первый крик младенца разорвал тишину, казалось, сама буря отступила, будто признала величие этого момента. Слуги перешёптывались у дверей покоев, боясь нарушить хрупкую тишину, но в их глазах светилась радость, лекари и повитухи хлопотали вокруг, завершая последние обряды, призванные уберечь дитя от дурного глаза и невзгод, а когда малыша наконец показали матери, по её щекам потекли тихие слёзы облегчения и счастья. Столько надежд, столько молитв было вложено в этот миг, граф Зигфрид, обычно суровый и сдержанный, не смог скрыть волнения, он склонился над сыном, осторожно коснулся крохотной ручки и почувствовал, как в груди поднимается неведомая прежде сила. В этом маленьком существе заключалась вся его гордость, вся его вера в будущее рода. Выбор имени стал делом чести и памяти, долго перебирали древние родовые имена, взвешивали их звучание, искали в них отголоски славы предков, в конце концов остановились на имени Гзунгор - редком, почти забытом, что хранилось в старинных свитках как знак несгибаемой воли и стойкости. Говорили что так звали одного из пращуров, что в одиночку стоял против красного дракона, спасая род от гибели и даже когда он погиб, его тело осталось стоять на пути дракона, а двуручный меч, реликвия рода, был направлен на дракона. Чудовище настолько впечатлилось силой и несгибаемой волей, что отступило. На рассвете, когда первые лучи солнца пробрались сквозь узкие окна замка и позолотили резные узоры на стенах, младенца омыли в купели с родниковой водой, произнесли над ним слова защиты и нарекли Гзунгором. В этот день в замке устроили тихий, но торжественный обряд - зажгли свечи у фамильных портретов, чтобы духи предков увидели и благословили нового наследника, а в главном зале разложили на столах хлеб и мёд, символы достатка и долгой жизни. Весть о рождении наследника разлетелась по округе быстрее, чем осенний пожар по сухому подлеску, уже к полудню следующего дня от ближних деревень до самых отдалённых сторожевых застав только и говорили, что о маленьком Гзунгоре. В трактирах за кружками эля крестьяне пересказывали друг другу слухи, добавляя к ним всё новые подробности, а в домах мелких дворян за закрытыми дверями вели куда более расчётливые беседы, прикидывали, как теперь изменится баланс сил, кто окажется ближе к трону, а кто дальше от милостей графа. В самом замке атмосфера стала натянутой, словно тетива боевого лука перед выстрелом, приближённые графа Зигфрида, ещё вчера казавшиеся единой стеной, теперь разбились на кружки и группки. Одни, склоняясь друг к другу через столы в малой трапезной, горячо рассуждали о том, как важно поскорее закрепить права юного Гзунгора и устроить торжественную церемонию признания, чтобы ни у кого не осталось сомнений в его статусе. Другие, пряча глаза, тихо возражали, мол, рано делить шкуру неубитого медведя, ведь детство хрупко, а дорога к титулу длинна и полна опасностей. - Если мальчик вырастет достойным, род лишь укрепится, - говорил старый советник Отто, поглаживая седую бороду, его голос звучал размеренно и спокойно, но в глазах читалась тревога. - Но пока он лишь дитя, вокруг него будут виться те, кому выгодна смута. - А разве не лучше сразу объявить его наследником перед всей знатью, чтобы пресечь любые споры на корню? - возражал молодой барон Хельмут, чей род издавна соперничал с домом Зигфрида, в его словах слышалась показная забота, но опытные придворные замечали, как он слишком уж пристально следит за реакцией остальных. Граф Зигфрид слушал эти разговоры, стоя у высокого стрельчатого окна, откуда открывался вид на внутренний двор, он не вмешивался, лишь хмурил брови да время от времени сжимал пальцы на холодном камне подоконника. Рождение сына всколыхнуло не только радость, но и зависть, не только надежды, но и расчёты, для многих появление Гзунгора означало, что их собственные амбиции придётся отодвинуть на задний план, недоброжелатели, доселе прятавшиеся в тени, начали осторожно высовывать головы. Среди дальних родичей, чьи ветви давно отсохли от общего древа, поползли разговоры о справедливом разделе влияния, кое-кто из соседей, чьи земли граничили с владениями графа, принялся вдруг усиленно укреплять замки и стягивать к границам отряды, под предлогом учений, а в письмах, приходивших с торговых трактов, всё чаще мелькали странные намёки, то о непредвиденных трудностях с поставками зерна, то о задержках в уплате пошлин, то о сомнительных слухах, будто род Зигфрида теряет покровительство при дворе. Даже в самом замке появились едва заметные трещины, слуги, прежде верные и молчаливые, теперь переглядывались при звуке шагов, а некоторые из младших пажей вдруг стали пропадать на целые часы, возвращаясь с виноватым видом и туманными оправданиями. Графиня Аксис, едва оправившись после родов, чувствовала эту перемену кожей, в коридорах, где ещё недавно царила торжественная тишина, теперь витал дух настороженности и подспудного напряжения. Однажды вечером, когда Гзунгор мирно спал в колыбели, укрытый расшитым покрывалом, графиня позвала к себе старую няньку Ирму, которая знала замок с детства и умела слышать то, что остаётся невысказанным. - Скажи, Ирма, - тихо произнесла Аксис, глядя на мерцающий огонь свечи, - ты ведь чувствуешь, как воздух стал тяжелее? Словно перед грозой, когда небо ещё чисто, но уже пахнет дождём и железом. Ирма кивнула, не поднимая глаз, её морщинистые руки нервно теребили край передника. - Чувствую, госпожа. В людской шепчутся, что у графа есть враги, которые не станут ждать, пока мальчик вырастет, они постараются ослабить род сейчас, пока он уязвим. Говорят, уже кто-то из дальних родственников готовит челобитную ко двору, будто бы права на титул должны быть пересмотрены... Графиня побледнела, но голос её остался твёрдым: - Мы не позволим им посеять смуту. Гзунгор наш наследник, и весь род встанет на его защиту. Тем временем граф Зигфрид принимал в своём кабинете гонца с печатью соседнего баронства. Посланец говорил о дружеских намерениях и совместной охране рубежей, но взгляд его скользил по стенам, отмечая расположение стражи и состояние укреплений, когда гонец наконец удалился, граф долго сидел в тишине, перебирая в уме имена тех, кто мог стоять за подобными предложениями.

Проклятье! Как убить того кого нельзя убить?! Бред! Бред! Бред!

Он показал мне новорождённого Каина фон Сильфорда...

Смерть... Нет никаких шансов! Если бы только я был в своей прежней форме...

То я бы смог биться на равных с ним...

Первый год жизни Гзунгора прошёл под неусыпной опекой нянек и кормилицы, в ритме тиканья старинных часов да шелеста длинных юбок по каменным плитам, с утра до вечера вокруг колыбели суетились люди, кто-то приносил подогретое молоко, кто-то поправлял расшитое покрывало, кто-то тихо напевал колыбельные. Кормилица Герда, женщина с широкими ладонями и спокойным, будто выточенным из камня лицом, первой заметила в малыше то, что заставляло её порой невольно вздрагивать. Другие младенцы в этом возрасте уже вовсю отвечали улыбкой на улыбку, тянули ручки к блестящим подвескам над люлькой, агукали, ловили солнечные зайчики, плясавшие по стенам. Гзунгор же иной раз подолгу замирал, устремив взгляд в одну точку, туда, где для всех остальных было лишь пустое пространство, он не моргал, не тянулся ни к чему, не реагировал на звонкую погремушку, которую трясла перед ним младшая нянька Лисса. Его глаза, тёмно-серые, цвета предгрозового неба, становились будто бы глубже, словно он всматривался в какую-то невидимую даль, недоступную никому из присутствующих. - Да что ж ты так смотришь, дитятко? - шептала Марта, склоняясь над ним и осторожно проводя тёплой ладонью по его лбу, проверяя, нет ли жара. - Там же ничего нет, мой хороший. Ну улыбнись хоть разок. Но Гзунгор не улыбался, он продолжал смотреть, и в эти минуты даже самые шумные няньки невольно стихали, будто боялись спугнуть то, что удерживало внимание малыша, а потом, так же внезапно, взгляд его прояснялся, он моргал, словно выныривая из далёкого путешествия, и тогда мог вдруг рассмеяться самым обычным детским смехом, ухватить палец кормилицы и крепко стиснуть его крошечной ручкой. Графиня Аксис поначалу старалась не придавать этому значения, списывая всё на младенческую задумчивость, но однажды, застав сына в очередной раз застывшим с этим странным, не по-детски сосредоточенным взглядом, она ощутила, как по спине пробежал холодок. Она позвала старую Ирму, ту самую, что знала замок с детства и слыла среди слуг женщиной мудрой и сведущей в старинных поверьях. Ирма долго смотрела на малыша, чуть склонив голову набок, потом тихо произнесла: - Не тревожься, госпожа. Не всегда то, что кажется странным, несёт в себе беду, может, душа его просто помнит то, чего нам, взрослым, уже не дано увидеть. В нашем роду бывали такие дети те, кому мир открывался иначе, они слышали шёпот ветра раньше, чем начинали говорить, замечали тени там, где другие видели лишь солнечный свет. Граф Зигфрид, услышав об этих разговорах, лишь хмурился и отмахивался: - Хватит суеверий. Пусть растёт здоровым, сильным, учится держать спину прямо и смотреть врагам в глаза этого довольно. Однако и он порой замирал у порога детской, наблюдая за сыном и когда видел этот пристальный, почти немигающий взгляд, устремлённый в пустоту, в груди у него сжималось что-то тяжёлое и тревожное. Граф привык полагаться на силу меча и крепость стен, а тут перед ним было нечто, что нельзя было ни измерить, ни обуздать привычными способами. Тем временем слухи о странностях маленького наследника потихоньку расползались за пределы замка. Среди приближённых эти разговоры обрастали новыми деталями: одни шептались, что мальчик наделён особым даром предвидения, другие, недобро усмехаясь, уверяли, что это дурной знак и наследник с проблемами. Недоброжелатели графа, те самые, что ещё недавно лишь осторожно строили козни, теперь оживились, они находили в этой особенности ребёнка повод для ядовитых намёков и тайных писем к влиятельным лицам при дворе. - Видишь, как он смотрит? - переговаривались они за высокими спинами кресел в дальних залах. - Словно уже знает все наши замыслы. Или, того хуже, видит то, что должно оставаться скрытым, такого наследника стоит опасаться.

Ты должен убить его. Убей. Получишь награду. И прощение за твой провал.

Он монстр! Я даже в лучшей форме...

Молчать! Это низший мир. Здесь у всех местных есть доступ к "игровой системе".

Как мне получить к ней доступ?!

Никак.

С каждым месяцем пересуды в замке становились всё громче и злее, поначалу шептались лишь няньки да служанки на задворках, пряча глаза и торопливо крестясь, когда малыш снова застывал, устремив взгляд в пустоту. Но потом эти разговоры просочились в трапезную, зазвучали в коридорах, где прежде слышался только мерный шаг стражи, и наконец добрались до ушей тех, кому по положению полагалось хранить хладнокровие. Одни видели в этом дурной знак. Старуха Грета, что годами ворошила угли в самой большой печи замка, рассказывала в людской, будто такие глаза бывают у тех, через кого мёртвые подают голос, будто мальчик служит окном в мир, куда живым лучше не заглядывать. Другие, более рассудительные, не говорили про духов, но всё равно тревожились: - Не к добру это, когда дитя не радуется погремушкам, когда смотрит так, будто несёт на плечах груз столетнего старца. Слухи расползались по округе, обрастая новыми подробностями, то говорили, будто по ночам из детской слышен тихий разговор, хотя там никого нет, то уверяли, что тени в коридорах вытягиваются в ту сторону, куда смотрит Гзунгор. Соседи, и без того не питавшие к графу Зигфриду тёплых чувств, теперь переглядывались с многозначительным видом, а в письмах ко двору осторожно намекали на нездоровую атмосферу в родовом гнезде. Граф Зигфрид долго гнал от себя тревожные мысли, повторяя про себя, что всё это бабьи сказки и пустая болтовня. Он хотел верить, что сын просто растёт необычным, сильным, что в нём рано проснётся, та самая твёрдость, которая нужна наследнику, но однажды, застав Гзунгора в очередной раз застывшим, словно окаменевшим, с лицом, лишённым всякого детского оживления, граф почувствовал, как внутри всё холодеет. В тот вечер он долго не мог уснуть, а наутро отдал приказ - пригласить священников. Сначала приехал отец Бруно седой, суровый, с тяжёлым крестом на груди, он долго беседовал с графиней Аксис, расспрашивал про сны мальчика, про то, как он реагирует на святые символы, не пугается ли звона колоколов. Потом провёл в детской обряд очищения, окропил углы святой водой, прочёл длинные молитвы, в которых слова сплетались в тягучую, грозную мелодию. Гзунгор в это время лежал в колыбели, смотрел куда-то поверх головы священника и ни разу не моргнул, когда отец Бруно закончил и устало опустил руки, в комнате повисла тишина, тяжёлая и неловкая. Никакого чуда не произошло, взгляд мальчика остался прежним глубоким, неподвижным, будто устремлённым сквозь стены замка. За отцом Бруно последовали другие. Приехал монах из дальнего монастыря, известный тем, что исцелял одержимых одним лишь словом, за ним священник, владевший древними напевами на забытом языке. Одни водили над ребёнком артефактом очищения, другие окуривали детскую дымом трав, третьи заставляли всех в замке поститься и молиться три дня подряд. Были и такие, кто требовал, чтобы малыша подвергли более суровым испытаниям, но тут граф Зигфрид твёрдо встал на защиту сына. - Он мой наследник, - произнёс он глухо, глядя в глаза самому рьяному из священников, чьи речи звучали всё более зловеще. - И я не позволю причинять ему боль ради ваших страхов. Священники переглядывались, опускали глаза, но в их взглядах читалось то же самое, что и в разговорах слуг, они не знали, что думать. Один из них, самый молодой, почти робкий, осмелился сказать графу прямо: - Мы не чувствуем присутствия зла, милорд. Ни тьмы, ни чужой воли. Но и объяснить это тоже не можем, порой бывает так, что человек с рождения наделён иным зрением. Не одержимость это, но и не обычное детство. Эти слова не принесли облегчения, для графа они прозвучали почти так же тревожно, как и речи о бесах. Иное зрение звучало не менее пугающе, чем одержимость, ведь оно означало, что мир для его сына устроен иначе, а значит, и жизнь его будет иной, полной опасностей, которых нельзя ни предвидеть, ни поразить мечом. Графиня Аксис держалась твёрже. Она помнила слова старой Ирмы о том, что в их роду бывали дети, которым мир открывался по-другому, она стала чаще сидеть с Гзунгором наедине, без нянек и советчиков, просто держала его на руках и тихо рассказывала о замке и о славных предках. Кормилица Марта тоже не верила в одержимость. - Он не злой, госпожа, - говорила она графине, осторожно поправляя одеяло на плечах малыша. - Он просто видит то, чего мы не видим. Может, это и тяжело для него, но не от тьмы это идёт. В замке тем временем установилась странная, натянутая тишина, слуги старались шуметь поменьше, когда проходили мимо детской, стражники переговаривались вполголоса, а приближённые графа стали ещё внимательнее следить друг за другом - каждый искал в чужих словах и поступках признаки того, кто именно распускает самые зловещие слухи. Недоброжелатели, уловив колебания и страх, начали действовать смелее, то вдруг задерживались поставки с дальних угодий, то на границах вспыхивали мелкие стычки с наёмниками, чьих хозяев никто не мог назвать наверняка. Казалось, сама атмосфера вокруг замка сгущалась, словно перед долгой осадой. А Гзунгор продолжал жить в своём ритме. Он рос, учился переворачиваться, потом сидеть, тянулся к солнечному свету, смеялся, когда Марта строила ему смешные рожицы, и крепко хватал за пальцы тех, кто был ему дорог. И лишь изредка, в самые тихие часы, когда замок замирал в полудреме, он снова застывал, устремляя взгляд туда, где для остальных была лишь пустота, и в эти минуты даже самые уверенные люди невольно отводили глаза, не решаясь нарушить его молчание. И всё же, несмотря на пересуды, обряды и тревожные взгляды со стороны, в детской по-прежнему пахло тёплым молоком и сухими травами, а над колыбелью тихо покачивалась резная подвеска символ рода, который должен был защищать наследника. Граф и графиня постепенно приходили к одной и той же мысли, хоть и не решались произнести её вслух, возможно, их сын не одержим и не проклят, но он иной. И значит, им предстоит не изгонять из него неведомую силу, а научить его жить с ней, чтобы однажды эта сила не стала для него бременем, а превратилась в опору и в оружие, способное защитить их род от настоящих, осязаемых врагов.