Разбуди меня, когда я стану твоим трупом

Квартира 813 была выпотрошена. Предыдущий жилец — та самая женщина с кошками — съехала так стремительно, будто спасалась от пожара, которого никто не видел. Она оставила после себя голые стены с прямоугольными призраками там, где когда-то висели рамки, оставила въевшийся в пол запах кошачьей мочи, который не брал ни один растворитель, оставила одинокий, пожелтевший от времени крючок в потолке посреди гостиной. На крючке когда-то висела люстра. Или не люстра. Никто не спрашивал. Чимину нравилось смотреть на этот крючок по ночам, представляя, что на нём висело на самом деле. Он представлял себе это так живо, так детально — вес, сопротивление, медленное покачивание, — что иногда сам начинал раскачиваться в такт, сидя на полу и обхватив колени руками. Он переехал три дня назад, но всё ещё не распаковал коробки. Они стояли вдоль стен, бурые, картонные, подписанные неровным почерком: «Книги», «Одежда», «Не трогать», «Не открывать», «Совсем не открывать». Последних было три штуки, и они стояли в углу спальни, накрытые старым, запятнанным покрывалом. Чимин разговаривал с ними по утрам. Желал доброго утра каждой коробке отдельно, поглаживая картон кончиками пальцев, как гладят нервную кошку. В то утро, четвёртое утро его жизни над головой Чон Чонгука, он проснулся рано. Солнце ещё даже не начало карабкаться по стенам домов — только серая, разбавленная молоком предрассветная муть сочилась сквозь немытое окно. Чимин лежал на матрасе без простыни, одетый в чужую, слишком большую для него футболку с выцветшим логотипом какого-то давно сгоревшего ночного клуба. Футболка сползла с одного плеча, обнажая острую, как у птицы, ключицу и гладкую, фарфоровую кожу. Он не спал. Он просто лежал с открытыми глазами и считал трещины на потолке. Их было двадцать семь. Двадцать семь трещин, и одна из них, самая тонкая, ветвистая, напоминала дельту реки. Такая же трещина была на потолке этажом ниже. Он знал это, потому что успел побывать в квартире 713 до того, как впервые постучался в дверь. Он вообще много чего успел сделать до того, как объявил о своём существовании. Например, он знал, что замок на двери Чонгука сломан уже два года. Знал, что свет в его квартире не включается, потому что лампочка перегорела, а новую купить некому. Знал, что каждую среду, ровно в четырнадцать ноль-ноль, к подъезду подъезжает курьер и оставляет у двери бумажный пакет с готовой едой — гречка, курица, иногда овощи, — и Чонгук забирает его ровно через час, не раньше, не позже, и ест, сидя на том же стуле, глядя в ту же стену. Чимин знал всё это, потому что наблюдал. Он наблюдал задолго до того, как риелтор показал ему квартиру. Он выбрал этот дом не случайно. Он выбрал его из-за трещины на потолке квартиры 713. Из-за того, что в этой трещине, если долго смотреть, можно было увидеть не просто дельту реки. Можно было увидеть лицо. Лицо, которое он искал очень, очень долго. Чимин сел на матрасе. Футболка сползла ещё ниже, обнажая плоский, подтянутый живот. Он потянулся, хрустнув позвонками, как хрустит лёд в стакане, и улыбнулся потолку. Сегодня был день, когда он снова спустится вниз. Он начал собираться. Медленно. Ритуально. Каждое его действие было частью странной, одному ему понятной церемонии. Сначала он умылся ледяной водой, долго растирая лицо до красноты, до жжения, до ощущения, что кожа вот-вот сойдёт. Затем он встал перед зеркалом — старым, в мутных разводах, приклеенным на дверцу шкафа ещё той женщиной с кошками, — и начал изучать своё лицо. Не любоваться. Изучать. Как врач изучает симптом. Он провёл пальцами по линии скул, по нижней челюсти, по переносице. Он надавил на глазные яблоки — сначала легко, потом сильнее, пока перед глазами не поплыли фиолетовые круги. Ему нравилось это ощущение. Оно напоминало ему о том, что тело — это всего лишь оболочка. И её можно мять, давить, царапать. Она всё равно заживёт. Или нет. Это не важно. Сегодня он оделся особенно тщательно. Узкие чёрные джинсы, которые сидели на его бёдрах как вторая кожа, подчёркивая их сильный, мускулистый рельеф. Белая рубашка, слишком большая, застёгнутая только на одну пуговицу на груди, открывающая и ключицы, и плоский живот, и полоску поясницы, когда он поворачивался. Волосы он не расчёсывал — они и так лежали идеальным, платиновым беспорядком, мягкие, пушистые, как у только что проснувшегося котёнка. Того самого котёнка, внутреннее строение которого он так любил описывать. Из коробки с надписью «Не трогать» он достал маленький, завёрнутый в бархат предмет и сунул его в карман джинсов. Предмет был твёрдым, угловатым и холодил бедро даже сквозь ткань. Он не завтракал. Чимин вообще ел редко и странно. Он мог не есть два дня, а потом в три часа ночи съесть банку консервированных персиков, запивая их прокисшим молоком. Его тело, казалось, не подчинялось обычным законам физиологии. Так же, как и его разум. Спускаясь по лестнице, он не считал ступени. Он декламировал стихи. Те, что выучил наизусть ещё в детстве, лёжа в комнате с мягкими стенами, куда его запирали на время приступов. Голос его, высокий и хрипловатый, отражался от бетонных стен подъезда, создавая странное, диссонирующее эхо. «Кто здесь? Я дверь открыл — и никого. Лишь ветер, залетевший из развалин, Да пыль, что пахнет так же, как мертво, Да свет, что никогда не опечален». Он остановился у двери 713. Прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Ни шороха, ни дыхания, ни скрипа половиц. Квартира звучала как склеп. Чимин улыбнулся и, не стучась, толкнул дверь. Она открылась. Чонгук был там же, где и вчера. Где и позавчера. Где, вероятно, он был всегда. На стуле, в центре комнаты, неподвижный. Громадный. Чёрная футболка та же, поза та же. Руки на коленях, ладонями вниз. Но что-то изменилось. Чимин заметил это сразу, своим цепким, расщепляющим реальность зрением. Взгляд Чонгука. Вчера он смотрел в стену — в трещину, в дельту реки. Сегодня он смотрел на дверь. Не на Чимина. На дверь, которую Чимин только что открыл. Он ждал. Ждал его. Это было крошечное, почти незаметное изменение, но для Чимина оно прозвучало как победный марш. Он вошёл, даже не пытаясь скрыть торжествующей улыбки. — Доброе утро, гора, — пропел он, прикрывая за собой дверь. — Или уже день? Я не слежу за временем. Время — это такая скучная выдумка. Как числа. Как имена. Мы же не числа, правда? Мы — стихи. Белые, без рифмы. Тебе идёт быть белым стихом. Ты такой... асимметричный. Он подошёл ближе, чем вчера. Вчера он остановился в трёх метрах. Сегодня — в двух. Чонгук не шевелился, но его взгляд, направленный теперь на Чимина, был тяжёлым. Не угрожающим, но и не пустым. В нём появился вес. Как у глубокой воды, в которую бросили камень. Камень ещё не достиг дна, но круги уже пошли. — Я принёс тебе кое-что, — продолжил Чимин, запуская руку в карман джинсов. Его пальцы нащупали холодный, угловатый предмет, завёрнутый в бархат. Он достал его медленно, театрально, как фокусник достаёт кролика из шляпы, и развернул ткань. На его ладони лежал осколок зеркала. Небольшой, с острыми, неровными краями, но достаточно крупный, чтобы в нём отразилось лицо. Он протянул его Чонгуку. — Это тебе. Подарок на новоселье. Обычно ведь дарят тем, кто переехал, но я решил наоборот. Я переехал — я и дарю. Это из моего зеркала. Того, что на шкафу. Я его разбил сегодня утром, специально. Знаешь, есть примета — разбить зеркало к несчастью. Но я подумал: а что, если разбить его не просто так? Что, если разбить его, чтобы подарить осколок? Тогда несчастье делится на двоих. Пополам. Математика. Чонгук смотрел на осколок. На своё отражение в нём. Оно было искажённым, фрагментированным. Лоб отдельно, глаз отдельно, шрам на щеке отдельно. Словно его лицо было не целым, а пазлом, который кто-то лениво рассыпал по столу, не удосужившись собрать. Чимин всё держал осколок в вытянутой руке, не делая попытки вложить его в ладонь Чонгука. Он ждал. Ждал, что Чонгук сам возьмёт. Прошла минута. Может быть, больше. Пыль танцевала в косых лучах света. Чимин не убирал руку. Его улыбка не дрогнула. Наконец, Чонгук пошевелился. Медленно, со скрипом заржавевших механизмов, он поднял правую руку. Тяжёлую, грубую, покрытую шрамами. Его пальцы — толстые, с разбитыми костяшками — коснулись осколка. Но вместо того чтобы взять его, они сомкнулись на запястье Чимина. Не сильно. Не агрессивно. Просто обхватили, фиксируя. Кожа Чонгука была холодной и сухой, как пергамент. Он держал запястье Чимина и смотрел на осколок. На своё раздробленное лицо. Потом перевёл взгляд на лицо Чимина. Живое, целое, сияющее безумной радостью. Он ничего не сказал. Но его рука на запястье Чимина чуть сжалась. На какую-то микроскопическую долю усилия. Это не было пожатием. Это не было признанием. Это было вопросом. Первым вопросом, который Чон Чонгук задал за долгие, бесконечные месяцы своего молчания. И вопрос этот был не в словах. Он был в прикосновении. В том, как большой палец его руки лёг на голубую жилку, бьющуюся под тонкой кожей Чимина, и замер там, считая пульс. Чимин почувствовал это. Почувствовал этот немой вопрос, этот холод, это давление. Его чёрные глаза расширились — не от страха, нет, от удовольствия. Чистого, незамутнённого удовольствия, какое испытывает исследователь, обнаружив, что подопытный организм реагирует на раздражитель. Реагирует! Живой! — О, — выдохнул он, и его голос упал до шёпота. — О, ты теплее, чем вчера. Совсем чуть-чуть. На градус. Может, на полтора. Это из-за меня? Чонгук разжал пальцы. Так же медленно, как и сжал. Его рука вернулась на колено. Взгляд снова упёрся в стену, в трещину. В дельту реки. Сеанс связи был окончен. Но Чимин знал: контакт установлен. Необратимо. Как инфекция. Он убрал осколок обратно в карман — не обидевшись, не удивившись. Просто констатируя факт: сегодня подарок не принят. Но он будет принят. Завтра, или через неделю, или через месяц. Время не имело значения. Имел значение только этот момент: большой палец на его запястье, считающий пульс. — Я завтра приду снова, — сказал Чимин, отступая к двери. — Завтра я принесу поесть. Ты же ешь по средам, да? Сегодня среда. Я видел курьера, и пакет у двери. Гречка, курица, овощи. Скучно. Я принесу тебе другое. То, что ты никогда не пробовал, то, что тебе понравится. Обещаю. Он выскользнул за дверь, оставив её приоткрытой ровно на ширину ладони. Ровно настолько, чтобы запах цветочного антисептика и гниющей вишни продолжал сочиться в комнату. В коридоре, уже поднимаясь по лестнице, он достал осколок зеркала и посмотрел в него. На этот раз в отражении было его собственное лицо. И оно сияло. Сияло той особой, внутренней подсветкой, какая бывает только у людей, нашедших смысл. Или у людей, нашедших жертву. Грань между этими двумя состояниями была тонкой, как край разбитого зеркала. Дома, в своей выпотрошенной квартире, он сел на пол напротив трёх коробок с надписью «Совсем не открывать» и долго, очень долго на них смотрел. Потом достал из кармана книгу стихов — ту самую, потрёпанную, с загнутыми уголками, — и прочитал вслух, обращаясь к коробкам, к крючку в потолке, к душам мёртвых кошек, к человеку этажом ниже: «Когда ты спишь, я не сплю. Я слушаю, как ты дышишь. Сквозь бетон. Сквозь землю. Сквозь время. Я слушаю, как ты дышишь. И считаю. Вдох. Выдох. Вдох. Когда ты перестанешь дышать, Я начну дышать за тебя». Он захлопнул книгу. Тишина в квартире 813 стала плотной, как вата. И в этой тишине отчётливо, металлически, прозвучал звук. Тот самый, который Чимин издавал каждую ночь, когда не мог уснуть. Тук. Ту-тук. Тук. Монета по батарее. Сигнал, или вопрос, или простое сумасшествие. Ответа не было. Но Чимин знал: внизу, в квартире 713, Чон Чонгук открыл глаза. И впервые за долгое время он не смотрел в стену. Он смотрел в потолок.