Правила тишины

Она проснулась от света. Серый, лондонский, он пробивался сквозь незашторенные окна — огромные, от пола до потолка — и ложился на пол длинными прямоугольниками, в которых плясали пылинки. Гермиона не сразу поняла, где находится. Потолок был чужим — высоким, бетонным, с трещиной, напоминающей карту звёздного неба. Простыни пахли мятой, дымом и чем-то ещё — сладковатым, терпким, мужским. Запахом Драко. Она замерла, не дыша. Память вернулась толчком — рваным, как аппарация. Бар. Виски. Стена у лестницы. Его голос: «Ты будешь делать только то, что я скажу». И потом — кровать. Его руки, его рот, его бёдра, вбивающие её в матрас с той же методичной жестокостью, с какой он когда-то ловил снитч на третьем курсе. Ох, Мерлин. Она лежала на животе, щекой на чужой подушке, и медленно, по миллиметру, оценивала своё тело. Спина ныла — там, где он прижимал её к стене. Бёдра были влажными, липкими, и она понимала, что это — они оба, их ночь, оставшаяся на коже. Между ног пульсировало тупой, сладкой болью. Как напоминание. Гермиона осторожно приподняла голову. Он спал на спине, раскинувшись на другой половине кровати. Простыня сбилась у пояса, оставляя торс открытым — бледный, со шрамами, с тёмными кружками сосков, которые она помнила на вкус. Одну руку он закинул за голову, другую положил на живот — расслабленно, беззащитно. Во сне лицо Драко теряло всю свою холодную маску. Ресницы (длинные, светлые — она никогда не замечала раньше) лежали на скулах двумя мягкими веерами. Губы были чуть приоткрыты. Он выглядел моложе. Уязвимее. Совсем не похожим на человека, который прошлой ночью держал её за волосы и шептал непристойности на ухо. Гермиона сглотнула. Горло пересохло. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, она села, подтянув колени к груди. Простыня сползла, открывая грудь — с засосом на левой, тёмно-фиолетовым, похожим на клятву. Она провела пальцами по коже, ощупывая следы его зубов на ключице, на плече, на внутренней стороне локтя — там, где он целовал её особенно долго, почти религиозно. Что я наделала. Мысль пришла не паникой — тягучей, как смола. Она сидела в чужой постели, в чужой квартире, голая, с телом, которое чувствовало себя так, будто его использовали по назначению — впервые за долгое, очень долгое время. И не могла заставить себя пожалеть. Вот что её пугало больше всего. Она не жалела. Она должна была. У неё был Рон. Рон, с которым они жили вместе уже два года. Рон, который забыл её день рождения в прошлом месяце, а потом обиделся, когда она расстроилась. Рон, который ворчал, что она слишком много работает, а когда она оставалась дома — смотрел квиддич и жевал лакричные палочки, не поднимая головы. Рон, с которым секс превратился в ритуал: раз в две недели, в одну и ту же позу, с одними и теми же словами («Ты кончила?» — «Да» — на самом деле нет), с его неизменным храпом после. Она любила его. Когда-то. Может быть, до сих пор любила — той ровной, привычной любовью, похожей на старый свитер: дырявый, но тёплый, и выбросить жалко, и носить уже не хочется. А Драко Малфой прошлой ночью смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной в мире. Не как на «Грейнджер, заучку с грязной кровью», и не как на «жену его бывшего врага» — а просто как на неё. На Гермиону. Которая кусает губы, когда злится, и стонет в полный голос, когда ей хорошо. Она зажмурилась, уткнувшись лицом в колени. Ты в отношениях, Гермиона. У тебя есть парень. Ты изменила ему. С Драко Малфоем, чёрт возьми. Как ты это объяснишь? Что ты скажешь Рону? Ничего не скажешь. Никогда. Она унесёт это в могилу — ту самую, которую они рыли друг другу в шестнадцать лет. — Ты слишком громко думаешь, — раздался хриплый голос с подушки. Она вздрогнула. Драко не открыл глаза, но уголок его губ дёрнулся вверх — пойманная усмешка, даже во сне. — Я не думаю, — соврала она. — Врёшь. Я слышу, как у тебя в голове щёлкают шестерёнки. — Он всё-таки открыл глаза — серые, сонные, с золотистыми искрами в радужке. Повернул голову на подушке, уставился на неё. И замер. — Ты прекрасна на рассвете. Это нечестно. Гермиона натянула простыню до подбородка — глупый, запоздалый жест, учитывая, что прошлой ночью он видел её всю. Драко приподнялся на локте, щурясь от света. — Я не… — начала она. — Не надо. — Он перебил её, но мягко, без обычной резкости. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. «Это была ошибка». «Мы не должны были». «Я в отношениях». — Его голос дрогнул на последней фразе, но он справился. — Всё это я уже знаю. Я спрашиваю не об этом. Она моргнула: — А о чём? Он сел, свесив ноги с кровати. Спина к ней — широкая, бледная, с позвонками, выступающими как чётки. Он сидел так минуту, потом обернулся через плечо. — Тебе было хорошо? — спросил он тихо. — По-настоящему. Не из вежливости. Она хотела соврать. Хотела сказать что-то вроде «было нормально, но давай забудем» — чтобы защитить себя, его, Рона, весь этот карточный домик. Но встретилась с его взглядом и поняла, что не может. — Да, — сказала она. И добавила, почти шёпотом: — Давно мне не было так хорошо. Он выдохнул — шумно, как будто держал воздух в лёгких всю ночь. Кивнул, не оборачиваясь, и встал. Голый, без тени смущения, прошёл через комнату к высокому окну. Свет облепил его фигуру, превратив в силуэт из золота и теней. — Рон Уизли, — произнёс он, глядя на крыши Лондона. — Вы всё ещё вместе. Не вопрос. Утверждение. — Да, — тихо сказала она. — Ты его любишь? Долгая пауза. Стекло слегка вибрировало от утреннего транспорта где-то далеко внизу. — Не знаю, — честно ответила она. — Может быть, привыкла. Он повернулся к ней. Прислонился плечом к оконной раме, скрестив руки на груди. Полуулыбка — та самая, малфоевская, с примесью горечи. — Значит, я был эпизодом? — спросил он. В голосе — ни упрёка, ни обиды. Только усталая констатация. — Экспериментом. Грязным сексом с бывшим врагом. — Драко… — Не извиняйся. — Он поднял ладонь, останавливая её. — Я знал, на что шёл. Ты не обещала мне ничего. Ни завтрака, ни писем, ни разговоров о чувствах. — Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Я просто хочу спросить: тебе было хорошо со мной. А ему с тобой — хорошо? Она не ответила. Не могла. Потому что правда была слишком горькой: Рону было всё равно. Рону было удобно. Рон брал, не спрашивая, даёт ли она. Драко, кажется, всё понял без слов. — Тогда, — сказал он, отходя от окна и подбирая с пола свои брюки, — у тебя есть мой номер. Я редко его меняю. — Он надел штаны, застегнул ширинку, не глядя. — Если захочешь повторить эпизод — позвони. Если нет — тоже хорошо. — Ты так легко это принимаешь? — вырвалось у неё. Он замер. Стоял к ней боком, с брюками на бёдрах, с голым торсом и растрёпанными волосами. И впервые за всё утро его лицо дрогнуло — мелькнуло что-то детское, незащищённое. — Нет, — сказал он тихо. — Я принимаю это тяжело. Но у меня нет права требовать от тебя большего. Иди, Грейнджер. Пока я не попросил тебя остаться. Гермиона медленно поднялась с кровати, заворачиваясь в простыню, как в тогу. Прошла мимо него — ближе, чем следовало. Остановилась. Они стояли плечом к плечу, глядя в разные стороны. — Спасибо, — сказала она вдруг. Он повернул голову: — За что? — За то, что не спросил, что я буду делать с Роном. За то, что не сказал «уйди от него». За то, что просто... — она запнулась, подбирая слово, — ...был. Драко молчал долго. Потом наклонился и поцеловал её в висок — легко, сухими губами, совсем не так, как ночью. — Иди, — повторил он. — А то я сейчас сделаю глупость и предложу тебе кофе. Она улыбнулась — невесело, одними губами. И пошла собирать свою одежду, разбросанную по его гостиной, как улики на месте преступления. Одеваясь в ванной (стерильно-чистой, пахнущей мятой и дорогим гелем для душа), она поймала себя на мысли, что смотрит в зеркало на своё отражение. Синяки на шее. Растрёпанные волосы. Глаза — блестящие, живые, такие, какими не были по утрам уже года два. Что ты делаешь, Гермиона? — спросила она себя. Но ответа не было. Когда она вышла в коридор, он стоял у входной двери, держа в руке её пальто. Подал молча. Она надела, закуталась в воротник. Рука уже легла на дверную ручку, когда он сказал: — Гермиона. Она обернулась. Он стоял близко — слишком близко. Взял её за подбородок, как ночью, и заставил посмотреть в глаза. — Если ты решишь, что хочешь не только эпизодов, — сказал он медленно, чётко, — я здесь. Я подожду. Но не вечно. Год. Может быть, два. Потом я, знаешь ли, тоже живой человек. Она кивнула — молча, потому что слова застревали в горле. Он отпустил её. Открыл дверь. — И Грейнджер? — М? — Когда будешь с ним сегодня — вспомни, как ты кричала моё имя. И сравни. Она вышла, не оглядываясь. Дверь за спиной закрылась с тихим щелчком, похожим на выстрел. Она не аппарировала сразу. Шла пешком по мокрым после ночного дождя улицам, вдыхая запах мокрого асфальта и выхлопных газов. Лондон просыпался — открывались кафе, гремели мусорные баки, первые магглы в пальто спешили на работу. Она чувствовала себя чужой в собственном теле. Каждый шаг отзывался лёгкой болью между ног — напоминанием. Каждый порыв ветра, задувающий под пальто, заставлял вспоминать его руки. Драко Малфой. Она шла и прокручивала в голове сценарий: вот она заходит в квартиру на Гриммо, которую они снимали с Роном. Рон на диване — наверняка спит, потому что вчера была пятница, а по пятницам он пьёт огневиски с Симой и Невиллом. Пустые бутылки на столе. Запах перегара. Его храп. Она разбудит его. Он спросит, где она была («у родителей», «ночевала у Джинни», «засиделась в министерстве» — какая разница, он не слушает). Потом он полезет обниматься, потянет в кровать, мямля: «Я соскучился». А она будет лежать с открытыми глазами и думать о том, как другие руки держали её за бёдра. Как другие губы шептали её имя. Ты чудовище, — сказала она себе. Но ноги всё равно несли её не домой, а к кафе на углу, где она заказала чёрный кофе и села у окна, глядя на серое небо. Она достала телефон. Новых сообщений от Рона не было — он не писал, даже не спросил, где она. Абонент «Драко М» в её контактах отсутствовал — но она помнила номер. Выучила наизусть, когда он диктовал его в баре: «Запомни. Даже если сотрёшь». Она не сотрёт. И это было страшнее всего. Она допила кофе, заплатила и вышла на улицу. До дома оставалось десять минут пешком. Рон, — подумала она. — Я должна что-то решить. Но вместо решения она просто нажала «создать новый контакт». И ввела: «Драко — не звонить». Поставила галочку скрыть уведомления. Ложь себе. Самая изящная. Когда она открыла дверь квартиры, Рон спал на диване в трусах и футболке, с пультом в руке. Телевизор показывал повтор вчерашнего квиддича. На столе — горы посуды и пустые банки из-под сливочного пива. Она постояла на пороге минуту. Потом тихо разулась, на цыпочках прошла в спальню, закрыла дверь и села на кровать, обхватив колени. На левом запястье всё ещё краснели следы его пальцев. Гермиона прижала их к губам и закрыла глаза.

***

Квартира на Гриммо пахла вчерашним ужином, затхлым пивом и чем-то сладковато-кислым — возможно, носками Рона, разбросанными у батареи. Гермиона задержалась на пороге прихожей, делая глубокий вдох. Воздух здесь был другим — не таким, как в спальне Драко. Там пахло мятой, дорогим деревом и чистотой. Здесь — жизнью. Неопрятной, тёплой, раздражающе-знакомой. Она повесила пальто на крючок, поправила воротник блузки — высокий, чтобы скрыть тёмные следы на шее. Утром в ванной Драко она нашла его заживляющую мазь — серебристую, пахнущую лавандой, явно очень дорогую. Замазала синяки, но всё равно держалась одной рукой за ворот, как за спасательный круг. Рон спал на диване. Он лежал на спине, разметавшись, занимая всё пространство старого, продавленного дивана, который они купили на барахолке год назад. Футболка задралась, открывая бледный, мягкий живот. Пульт от телевизора застрял у него под лопаткой. На экране шли на повторе вчерашние квиддичные новости — без звука, потому что Рон, видимо, уснул под тишину. Гермиона остановилась в проходе, глядя на него. Три года назад она бы улыбнулась. Укрыла бы его пледом, поцеловала в лоб, выключила телевизор. Два года назад — вздохнула бы с раздражением, но всё равно укрыла. Год назад — пнула бы диван и сказала: «Иди в кровать, ты храпишь». А сегодня она просто стояла и чувствовала — ничего. Пустоту. И где-то на дне этой пустоты — тупую, глухую вину. Она выключила телевизор. Тишина стала полной — только его храп, прерывистый, с присвистом. — Рон, — позвала она тихо. — Просыпайся. Он не пошевелился. — Рональд. Он всхрапнул громче. Гермиона наклонилась и тронула его за плечо. Он дёрнулся, пробормотал что-то нечленораздельное, приоткрыл мутные глаза. Секунду смотрел на неё, не узнавая. Потом узнал — и лицо его расплылось в сонной, беззубой улыбке. — Грейнджер, — просипел он. — Ты пришла. А я тут это... залип на диване. Он сел, потирая лицо ладонями. Футболка окончательно задралась, открывая полоску светлых волос, спускающуюся от пупка. Гермиона отвела взгляд. — Который час? — спросил он, икнув. — Половина четвёртого, — ответила она, хотя на самом деле было почти пять. Он не заметил бы разницы. — Ох, блин. А я думал, утро. — Он потянулся, хрустнув позвонками. Потом посмотрел на неё, сощурившись. — А ты где была? Я вчера тебе писал. Она приготовилась. Репетировала этот момент весь путь от кафе до дома. — У Джинни, — сказала она ровно. Взяла с журнального столика пустую кружку, чтобы занять руки. — Она с Гарри поссорилась, пришлось сидеть до утра. Выслушивала, успокаивала, ты знаешь Джинни — если у неё истерика, это на пять часов минимум. Рон кивнул, почёсывая живот. Лицо его было сонным, без тени подозрения. Он не умел подозревать — это было и его лучшим качеством, и самым бесящим. — А чего она с ним поругалась? — Из-за работы. Гарри опять взял сложное дело. — Гермиона говорила гладко, как по писаному, удивляясь собственной лживости. — Джинни считает, что он слишком рискует. Я ей объяснила, что он аврор, это его работа. Но ты же знаешь, она упрямая. — Вся в мать, — хмыкнул Рон. — Моя мать тоже... — Он замолчал, зевнул. — Ладно. А чего ты мне не написала? Я бы за тобой зашёл. — Поздно было. Я осталась у них на диване. — Ага. — Он встал, пошатываясь, и побрёл в сторону кухни. — Я голоден. Ты есть хочешь? Она выдохнула — незаметно, в ворот блузки. Проскочило. Он поверил. Конечно, поверил. Рон Уизли был хорошим человеком, добрым, верным, но его воображение никогда не шло дальше еды, квиддича и работы. Мысль о том, что его девушка могла провести ночь в постели с Драко Малфоем, даже не посетила бы его голову. А если бы посетила — он бы рассмеялся. Потому что это же смешно. Грейнджер и Малфой. Грязнокровка и Пожиратель смерти. Абсурд. Но это был не абсурд. И Гермиона носила следы этого не-абсурда под блузкой, как клеймо. Она заставила себя вести себя как обычно. Когда Рон возился на кухне, гремя сковородкой и ругаясь на пригоревший бекон, она села за стол с книгой — старой, по магическому праву, которую читала уже в пятый раз. Переворачивала страницы через равные промежутки, делала вид, что читает. На самом деле она смотрела в одну точку на корешке и вспоминала, как Драко провёл пальцем по её позвоночнику — от шеи до копчика — и сказал: «У тебя позвонки как чётки. Я мог бы молиться на них». Она выкинула эту мысль. Она выкинула и следующую — о том, как он поправил прядь волос, упавшую ей на лицо, прежде чем поцеловать. — Герм? — Рон поставил перед ней тарелку с яичницей и беконом. Жирной, пережаренной, с подгоревшими краями. — Ты какая-то задумчивая. — Просто устала, — ответила она, беря вилку. — Не спала всю ночь. — Ну так поспи днём. Я ухожу в шесть, Найтман позвал на патруль. Найтман — его напарник, молодой аврор с прыщавым лицом и манией величия. Гермиона кивнула, не слушая. Вилка автоматически отправляла еду в рот, но вкуса она не чувствовала. Она съела половину, отодвинула тарелку. — Я не голодна. — Ты вечно не голодна, — буркнул Рон, доедая за неё. — Худеешь опять. Не нравится мне это. Он говорил — о работе, о Гарри, о том, что Невилл получил повышение в Хогвартсе, а Симa снова беременна («они что, кролики?»). Она кивала, поддакивала, иногда даже смеялась в нужных местах. И думала о том, что Драко, разговаривая, смотрел ей прямо в глаза. А Рон смотрел в тарелку. Или в потолок. Или на свои руки. Но не на неё. Не сравнивай, — приказала она себе. — Остановись. Она не могла остановиться.

***

В шесть Рон ушёл. Поцеловал её в щёку на прощание — быстро, по-привычке, даже не задержав губ. Гермиона слышала, как хлопнула дверь, как его шаги затихли на лестнице. Осталась одна в квартире, которая внезапно показалась ей чужой. Она долго стояла под душем. Горячая вода обжигала кожу, смывая с неё запах Драко — бергамот, чёрный перец, смола. Она тёрла себя мочалкой, словно пыталась стереть память. Но память сидела под веками, на языке, на кончиках пальцев. Она выключила воду, вытерлась и надела пижаму — старую, хлопковую, с выцветшими львами Гриффиндодра. Рон купил её на первый год их отношений, в шутку. Она не носила её года два. Сегодня надела — потому что она была мешковатой и скрывала всё. Рон вернулся в одиннадцать. Пьяный. Несильно, но ровно настолько, чтобы шуметь, спотыкаться о порог и громко материться. — Гермиона! — заорал он из прихожей. — Ты спишь? Она лежала в кровати с книгой, хотя уже час не читала ни строчки. Светильник горел на прикроватной тумбе, отбрасывая жёлтый круг на подушку. — Не сплю, — ответила она спокойно. Рон ввалился в спальню, пахнущий пивом, потом и улицей. Футболка была расстёгнута на две пуговицы, волосы торчали в разные стороны. Он улыбнулся той самой улыбкой — расслабленной, мальчишеской, которая когда-то казалась ей обезоруживающей. — Соскучился, — сказал он, падая на кровать рядом с ней. Потянулся к ней мокрыми от пива губами, рукой полез под пижаму — грубо, нетерпеливо, как всегда. Гермиона перехватила его запястье. — Рон, нет. Он замер. Секунду смотрел на неё, не понимая. Потом нахмурился. — В смысле нет? — В смысле — я устала. И голова болит, — сказала она мягко, но твёрдо. — Давай завтра. Он не убрал руку. Ждал. Она чувствовала, как его дыхание становится чаще — от обиды, от раздражения. — Ты вчера тоже была уставшая, — сказал он, и в голосе появилась та нота, которую она боялась. — И позавчера. — Прости, правда. Много работы. — Гермиона, — он сел на кровати, глядя на неё сверху вниз. — У нас не было секса две недели. Две недели, блин! Ты что, больше меня не хочешь? Она промолчала. Потому что правда была жестокой: она не хотела его. Возможно, не хотела уже давно, просто раньше находила силы притворяться. А сегодня — после того, как другие руки показали ей, каким может быть «хотеть» на самом деле — она не могла притворяться. Плоть отказывалась врать. — Я хочу спать, — сказала она, убирая его руку со своего бедра. — Пожалуйста, не начинай. — Не начинай?! — Он вскинулся. — Я начинаю?! Ты вообще видела себя последнее время? Ты ходишь как привидение! Ты меня не трогаешь, не целуешь, а когда я трогаю — ты отодвигаешься! Я что, прокажённый?! — Рон, тише, — она села, поджав ноги. — Соседи услышат. — А мне плевать на соседей! — Он встал с кровати, заходил по комнате. Остановился у окна, сжав подоконник так, что побелели костяшки. — Ты что, кого-то нашла? Сердце у неё ёкнуло. Лицо осталось спокойным. Спасибо Слизерину — хотя бы лгать её научили не хуже, чем они. — Не говори глупостей, — сказала она ровно. — Я просто устала. И ты пьян. — Я не настолько пьян! — Он повернулся к ней, и в глазах его она увидела не гнев — боль. Вот что было страшнее всего. — Гермиона, я тебя люблю. Я хочу тебя. А ты... ты отталкиваешь меня. Что происходит? Она смотрела на него — растерянного, красного, с набухшими венами на шее — и чувствовала, как вина сжимает горло. Он не заслужил этого. Он не был идеальным, но он не заслужил, чтобы его девушка через три часа после того, как стонала под другим мужчиной, отказывала ему в близости. Но она не могла. Физически не могла позволить этим рукам прикоснуться к себе. Не после того, как она знала, какими могут быть прикосновения. — Ничего не происходит, — сказала она, отводя взгляд. — Я просто... у меня сейчас сложный период. Дай мне время. — Сколько времени? — спросил он с горечью. — Я жду уже месяц. Она не ответила. Он постоял ещё минуту, глядя на неё. Потом дёрнул плечом, схватил подушку и вышел в коридор. — Буду на диване, — бросил он, не оборачиваясь. — Не волнуйся, не пристану. Дверь хлопнула. Тяжелые шаги затихли в гостиной. Через минуту послышался скрип дивана, потом — тишина. Гермиона осталась одна в спальне. Светильник горел, отбрасывая жёлтые пятна на смятую простыню. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на дверь, за которой остался Рон — обиженный, непонятый, любящий. И она его обманывала. Она врала ему в глаза. Она прятала следы чужих губ под кофтой. Она отказывала ему в том, что прошлой ночью с жадностью отдавала другому. Ты чудовище, Гермиона Джин Грейнджер, — подумала она снова. Но где-то глубоко, под слоем вины и стыда, жила маленькая, циничная мысль: Но с ним было лучше. С Драко было лучше. И ты это знаешь. Она выключила свет, легла на спину и уставилась в потолок. В соседней комнате Рон всхрапнул — громко, по-свинячьи, перекрывая шум дождя за окном. Гермиона нашарила на тумбочке телефон. Экран осветил её лицо холодным светом. Контакт «Драко — не звонить» так и висел в списке, сиротливо, без единого сообщения. Она написала: «Я не могу спать». И сразу стёрла, не отправив. Потом написала снова: «Как твой день?» Стерла. Потом просто набрала: «Спокойной ночи». И отправила. Быстро, не думая, не давая себе времени передумать. Три точки. Он печатает. Сердце замерло. Ответ пришёл через несколько секунд: «Не могу уснуть. Думаю о тебе». Она закусила губу. Пальцы дрожали. «Я тоже». Пауза. Длинная. Целую вечность. Потом: «Он дома?» Г: «Да. На диване». Д: «Приходи». Она закрыла глаза, сжимая телефон так, что хрустнул пластик. В голове боролись два голоса: один — рассудочный, гермионинский — кричал о том, что это безумие, что она разрушит свою жизнь, что нельзя ходить к любовнику, когда твой парень спит в соседней комнате. Второй — тихий, хриплый, очень похожий на голос Драко — шептал: «А чего ты ждёшь? Чуда? Оно не случится. Случилось прошлой ночью». Она открыла глаза. Посмотрела на дверь спальни. Прислушалась — Рон храпел, ровно и безмятежно. Она нажала вызов. Он ответил после первого гудка. — Грейнджер, — сказал он тихо, и в этом одном слове было столько всего, что у неё перехватило дыхание. — Я не приду, — сказала она. — Не сегодня. Драко молчал. Потом — выдох, почти неслышный. — Хорошо. — В голосе не было обиды. Только усталость. — Но ты позвонила. Это уже что-то. — Я не знаю, что делаю, — прошептала она в трубку, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я не знаю, кто я. Я врала ему сегодня. Легко. Гладко. Как Пожиратель смерти. — Ты не Пожиратель, — сказал Драко твёрдо. — Ты просто запуталась. Это разные вещи. — А если нет? — Гермиона. — Голос его стал ближе, как будто он прижал трубку к самым губам. — Послушай меня. Ты не обязана решать всё сегодня. Или завтра. Или через месяц. Но ты обязана честно ответить себе на один вопрос. — На какой? — Если бы ты не боялась — что бы ты сделала прямо сейчас? Она закрыла глаза. Представила. Встать. Надеть пальто. Выйти на холодную лестницу. Аппарировать к нему в квартиру, где пахнет мятой и дымом. Упасть в его кровать. Чувствовать его руки, его губы, его голос, шепчущий её имя. — Я бы пришла, — прошептала она. — Тогда почему ты не приходишь? — Потому что я боюсь. — Я знаю. — Он помолчал. — Я тоже боюсь. Но я всё равно здесь. Где-то в соседней комнате Рон перестал храпеть. Гермиона замерла, прислушиваясь. Тишина. Потом снова храп — глубокий, безмятежный. Она выдохнула. — Завтра, — сказала она вдруг. — Я приду завтра. Днём. Когда он будет на работе. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Драко. Она сбросила вызов, уткнулась лицом в подушку и заплакала — тихо, беззвучно, чтобы не разбудить Рона. Она плакала от стыда, от страха, от нежности, от ощущения, что стоит на краю пропасти и собирается прыгнуть. Потому что знала: завтра она пойдёт. Не сможет не пойти. И это будет началом конца.