Феномен по имени Ким Сынмин

Слухи о новом вокалисте поползли по компании JYP задолго до его появления. Говорили разное: что у него голос ангела, что он из очень богатой семьи, что он дико талантлив и очень холоден. Что он поразил всех на открытом прослушивании, что Пак Джинён лично сказал: «Берём».

***

Чан сидел в студии уже пятый час подряд. За окном давно стемнело, Сеул горел россыпью огней, а он всё ещё был здесь — в наушниках, с воспалёнными от недосыпа глазами, перед монитором, на котором один за другим открывались и закрывались аудиофайлы. Когда руководство компании наконец сказало ему: «Бан Чан, попробуй собрать группу», — с того самого дня он превратился в ходячий кошмар для всего персонала. Выпрашивал демо-записи каждый день. Заваливал менеджеров вопросами. Заглядывал в каждую репетиционную, прислушивался к каждому голосу в коридоре, изучал списки новых стажёров с дотошностью детектива, расследующего дело века. — Чан, отстань, — говорили ему. — Мы пришлём. Всё пришлём. Дай поработать. — Когда? Завтра? Сегодня? Во сколько? — Чан… — Я серьёзно. Мне нужно всё. Вообще всё, что есть. Каждое демо, каждое прослушивание, каждую запись. Я не хочу пропустить никого. В конце концов, сотрудники компании сдались. Просто взяли и скинули ему на почту огромную папку — всё, что накопилось за последние недели. Без сортировки, без имён, без пояснений. Пятьдесят три файла. Общим скопом. Лишь бы он отстал. — Держи, — сказал уставший менеджер, бросив ему на стол флешку. — Здесь все демо, которые есть. Новые стажёры, повторные прослушивания, всё подряд. Имен нет, только номера. Разбирайся сам. И, Чан… пожалуйста, не звони мне сегодня. Вообще. — Спасибо, хён, — выдохнул Чан, уже вставляя флешку в компьютер. — Я серьёзно, не звони. Чан послушно кивнул, вложив в свой взгляд всю возможную благодарность, сел и начал слушать. Первые десять файлов — ничего особенного. Следующие десять — кто-то старательный, кто-то бездарный, кто-то просто не его. Чан тёр переносицу, отхлёбывал остывший кофе и чувствовал, как в груди копится глухая, вязкая усталость. После тридцатого файла он начал сомневаться. После сорокового — почти отчаялся. Может, зря он так давил на менеджеров? Может, нет того самого голоса? Может, всё это — пустая гонка? — Ладно, — пробормотал он в пустоту, кликая на следующий файл. — Давай, номер три. Не подведи. Файл назывался обезличенно: «вокал_прослушивание_03.mp3». Ни имени, ни возраста, ни описания — Чан даже не стал проверять, есть ли какая-то информация в свойствах файла. У него не было на это сил. Он просто нажал play и откинулся в кресле, приготовившись к очередному разочарованию. Первые несколько секунд — тишина. Дыхание. Кто-то явно собирался с духом, и Чан машинально отметил: нервничает. Но когда зазвучал голос — он замер. Выпрямился в кресле. Пальцы сами потянулись к наушникам, прижали их плотнее к ушам, словно он боялся пропустить хоть один звук. Голос был чистым, прозрачным, с каким-то нездешним, хрустальным оттенком — так звенит дорогой хрусталь, если по нему осторожно провести пальцем. Он лился ровно, без напряжения, без видимых усилий, но при этом в каждой ноте дрожало что-то очень личное, очень глубоко запрятанное. Это был не просто красивый вокал — это был вокал с душой. Чан прослушал тридцать секунд. Потом минуту. Потом полторы. На полутора минутах он поставил запись на паузу, сорвал наушники, выдохнул и расслабился, будто огромная гора наконец-то упала с плеч. — Охренеть, — сказал он в пустоту. — Вот ты где. Он перемотал запись на начало. Прослушал снова. И ещё раз. И ещё. На четвёртый раз он уже не анализировал — просто слушал, как зачарованный, и по спине у него бегали мурашки. Голос пробирал до самых костей, до какого-то подкожного слоя, о существовании которого Чан раньше не подозревал. — Кто ты? — прошептал он, вглядываясь в экран, где по-прежнему не было ни имени, ни лица — только порядковый номер. — Кто ты такой? Он потянулся к телефону, забыв про все обещания не звонить менеджерам. На часах было далеко за полночь. Он набрал номер. — Чан, — раздался в трубке обречённый голос. — Ты обещал. — Я знаю. Прости. Но ты должен мне сказать — кто под номером три? Вокал, прослушивание, номер три. Кто это? Имя, возраст, откуда, всё что есть. Мне нужно всё. — Чан… — Пожалуйста. Менеджер вздохнул — долгим, страдальческим вздохом человека, который понял, что от Бан Чана не спрятаться. Зашуршали бумаги. Чан ждал, барабаня пальцами по столу. Сердце колотилось быстро-быстро — так бывает, когда находишь то, что долго искал, и боишься, что это окажется сном. — Ким Сынмин, — прочитал менеджер. — Восемнадцать лет. Стажёр. Проходил прослушивание неделю назад. Из чебольской семьи, между прочим. — Мне плевать на фамилию, — перебил Чан. — Мне нужен он. Я хочу с ним познакомиться. Завтра, нет — сегодня. Когда он может? — Чан, три часа ночи. Успокойся. Я устрою встречу, но не прямо сейчас, не надо пугать новеньких. — Ладно. Утром. А можно в десять? Я буду в студии. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — Нет, — честно ответил Чан. — Но я нашёл его, хён. Я нашёл того самого. Ты пойми — я полгода искал. Полгода. Спасибо, что скинули мне всё скопом, иначе я бы его пропустил. Менеджер хмыкнул — в его голосе послышалось что-то похожее на уважение. — Ладно, Чан, завтра в десять, увидишь своего Ким Сынмина, я договорюсь. А теперь дай мне поспать. Чан положил трубку, откинулся в кресле и снова нажал play. Голос Сынмина наполнил комнату — чистый, хрустальный, ни на что не похожий. — Ким Сынмин, — произнёс Чан, пробуя имя на вкус. — Ну здравствуй, Ким Сынмин. Кажется, ты тот, кого я так долго ждал.

***

Знакомство вышло… странным. Они встретились в маленькой репетиционной. Сынмин пришёл ровно минута в минуту — ни секундой раньше, ни секундой позже. Одет с иголочки: тёмно-синий свитер, брюки со стрелками, туфли. Идеальная осанка, уложенные волосы и вежливая улыбка, от которой у Чана почему-то мурашки по спине побежали. — Ким Сынмин, — представился он, кланяясь ровно на пятнадцать градусов. — Для меня честь познакомиться с вами, Чан-сонбэним. — Да какой я сонбэним, — рассмеялся Чан. — Просто Чан. Или Крис. Или хён — я всё-таки постарше буду. — Хён, — повторил Сынмин, словно пробуя слово на вкус. — Хорошо. Как скажете. А потом он запел. Чан слушал, затаив дыхание. Это было даже лучше, чем на записи. В живую голос Сынмина звучал объёмнее, богаче, в нём дрожала какая-то едва уловимая, щемящая нота — как будто он вкладывал в каждое слово что-то очень личное, очень глубоко запрятанное. Техника — безупречная. Дыхание — идеальное. Эмоциональная подача — на разрыв аорты. — Ты… — Чан выдохнул, когда Сынмин закончил. — Ты лучший вокалист из всех, кого я слышал за последние два года. Ты это знаешь? Сынмин моргнул. Ни тени гордости, ни намёка на улыбку — только лёгкий румянец на щеках, единственное, что выдавало волнение. — Спасибо. Я много работал. — Это видно, — кивнул Чан и вдруг подался вперёд, загораясь тем самым огнём, который всегда вспыхивал в нём, когда дело касалось будущей группы. — Слушай, я сейчас собираю группу, через полгода обещают дебют, если подойдём, и ты мне нужен. Сынмин замер. Он только пришёл, только начал — и совершенно не ожидал, что предложение поступит так скоро. Он думал, у него есть месяцы, чтобы подобраться к этому моменту постепенно, шаг за шагом. А выходило, что надо решать здесь и сейчас. — Группу? — вырвалось у него. — Но я ведь только… — А когда ещё? — перебил Чан. — Слушай, я не знаю, когда у тебя будет следующий шанс. Может, через год, а может, вообще никогда. Такие вещи не ждут. Я собираю людей сейчас, и, если ты откажешься, я пойму — но не факт, что в следующий раз ты подойдешь под формат или вообще выдержишь долгий период стажировки. Он говорил без давления, но очень серьёзно, и Сынмин чувствовал — это не пустые слова. Чан не угрожал, он просто объяснял реальность. Либо сейчас, либо неизвестно когда. Либо прыгнуть, либо остаться на берегу. — Мне нужно подумать, — сказал Сынмин, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри уже бушевала буря. — Я не ожидал, что всё будет так скоро. Чан кивнул, не скрывая лёгкого разочарования, но давить не стал. — Два дня. Думай, но не затягивай. Он хлопнул Сынмина по плечу и вышел, оставив его одного посреди репетиционной. А Сынмин стоял и смотрел на дверь, чувствуя, как внутри сжимается холодный узел. Дело было не в сомнениях — он хотел согласиться. Дело было в отце.

***

Дом встретил его привычной тишиной — плотной, дорогой, в которой тонут любые звуки. Мраморный пол холла, портреты предков на стенах, прислуга, двигающаяся бесшумно и не поднимающая глаз. В гостиной за массивным дубовым столом уже сидел отец. Ким Донхён — крупный, грузный, с тяжёлым взглядом человека, привыкшего, что всё происходит по его воле. — Ты хотел поговорить. Слушаю. Сынмин сел. Спина прямая, руки на коленях, всё так, чтобы отец не сделал ни единого замечания. — Меня пригласили в группу — это серьёзный проект, с перспективой дебюта. Лидер сказал, что собирает людей сейчас, и другого шанса может не быть. Отец молчал. Лицо — каменное, взгляд — изучающий. Тик-так, тик-так — напольные часы отмеряли секунды, но Сынмину казалось, что это его сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди. — Я думал, — проговорил он наконец, — что ты пошел в эту компанию петь для себя, совершенствоваться, как ты мне и говорил. Я позволил, потому что считал: мальчику нужно хобби. А теперь ты говоришь, что это хобби должно стать твоей жизнью? — Это не хобби, — тихо, но твёрдо ответил Сынмин. — Это то, что у меня получается. Меня оценили не потому, что я твой сын. Меня оценили, потому что я хорошо пою. Пауза затянулась. Часы тикали. В комнате было так тихо, что Сынмин слышал собственное сердцебиение. — Хорошо, — сказал отец. — Я дам разрешение. Но с условиями. — Первое, — начал отец, загибая палец, — никаких изменений во внешности. Никаких ярких волос, пирсинга, татуировок. Ты выглядишь как Ким Сынмин из рода Кимов, а не как уличный артист. Это не обсуждается. — Я понимаю. — Второе. Ты продолжаешь обучение. Университет, который выберет семья. Специальность — экономика, управление или юриспруденция. Совмещать сцену и учёбу — твоя забота, не моя. — Да, отец. — Третье, — голос отца стал жёстче, — никаких конфликтов. Никаких скандалов. Никаких пятен на репутации семьи. Если твоё имя всплывёт в прессе в негативном контексте — ты немедленно возвращаешься домой. Твоя карьера заканчивается, и ты занимаешь место, которое тебе предназначено. — Четвёртое. Если проект провалится, если группа не дебютирует или дебютирует и провалится — ты возвращаешься без разговоров. Без попыток «начать заново». У тебя только одна попытка. Сынмин кивнул — И последнее, — отец подался вперёд, и его взгляд стал совсем ледяным, — на помощь семьи не рассчитывай. Никаких безлимитных карточек, никакого персонального водителя, никакой прислуги. Ты будешь жить как все — в общежитии, на стипендию стажёра. Еду будешь покупать сам, вещи стирать сам, проблемы решать сам. Хочешь быть простым артистом — будь им до конца. Без нашего имени и без наших денег. Посмотрим, как долго ты продержишься — Я понял, — сказал он. — Я не попрошу ни о чём. Ни разу. Отец долго смотрел на него, потом откинулся в кресле. — Это всё. Если оступишься — возвращаешься домой и больше не выдумываешь себе сомнительные занятия. Сынмин поклонился и вышел, чувствуя, как в груди странно соседствуют страх и облегчение. Он только что потерял всё, что давала фамилия. Но взамен получил свободу. Настоящую. Собственную. И это, пожалуй, был самый страшный и самый ценный подарок в его жизни.

***

Дверь в общежитие открылась, и на пороге возник Ким Сынмин — с дорожным чемоданом в одной руке и кожаным портфелем в другой. Безупречно отглаженная рубашка поло. Брюки со стрелками. Начищенные до зеркального блеска туфли. Ни одной складочки, ни одной лишней детали Чан, встречавший его в коридоре вместе с Чанбином и Джисоном, на мгновение растерялся от этого контраста — настолько Сынмин не вписывался в окружающий пейзаж из разбросанных кроссовок, пустых упаковок от рамёна и висящих на дверях мокрых полотенец. — Сынмин! — Чан шагнул вперёд, хлопнул его по плечу. — Ну наконец-то! Мы тебя заждались. Сынмин вздрогнул от прикосновения — едва заметно, микроскопически, но Чан заметил. И мысленно взял на заметку. — Спасибо, что приняли меня, — Сынмин поклонился. Всем троим. По очереди. — Я сделаю всё возможное, чтобы оправдать ваши ожидания. Чанбин и Джисон переглянулись. — Чувак, — протянул Джисон, — ты чего такой официальный? Мы ж тут все свои. — Свои, — эхом повторил Сынмин, словно запоминая слово. — Я понял. Постараюсь привыкнуть. Чан повёл его показывать общежитие, а Чанбин и Джисон остались в коридоре с круглыми глазами. — Ты видел его чемодан? — прошептал Джисон. — Он стоит больше, чем моя месячная стипендия. — Ты видел его лицо? — отозвался Чанбин. — Он улыбался, но глаза… вообще не улыбались. Сынмин тем временем осматривал свою новую комнату. Четыре кровати на восемь квадратных метров. Один шкаф на двоих. Окно без штор. На полу — чей-то носок. — Вот твоё место, — Чан указал на верхнюю полку двухъярусной кровати. — Внизу Хёнджин, он хороший парень, вы поладите. Если что-то будет нужно — обращайся. Сынмин окинул комнату быстрым, цепким взглядом. Дома у него была своя спальня размером с половину этого этажа. С панорамными окнами в сад, личной ванной, гардеробной и кроватью, на которой могли бы поместиться пятеро. Здесь же… — Спасибо, — сказал он ровно. — Всё устраивает. Чан задержался в дверях. Ему хотелось сказать что-то ещё — что-то тёплое, ободряющее, — но он чувствовал: не сейчас. Сынмин стоял посреди комнаты, прямой как струна, и смотрел на чужой носок с таким выражением лица, будто это было инопланетное существо. — Осваивайся, — мягко сказал Чан. — И, Сынмин-а… добро пожаловать домой. Сынмин кивнул. Но слово «домой» в его голове звучало совсем иначе.

***

Первая неделя стала испытанием для всех. Сынмин вставал в пять утра — тихо, как призрак. Заправлял постель с армейской точностью: уголок к уголку, ни складочки. К шести был уже одет, причёсан и сидел на кухне с чашкой зелёного чая, изучая расписание тренировок. — Он вообще спит? — шёпотом спрашивал Феликс у Хёнджина на третий день. — Не знаю, но он пугает меня до чёртиков. Вчера я уронил полотенце на пол, и он поднял его быстрее, чем я успел наклониться. Сынмин не просто соблюдал порядок — он был порядком. Он мыл за всеми посуду, протирал столы, раскладывал обувь в прихожей по цветам и размеру. Он извинялся за вещи, которых не делал, и благодарил за вещи, которые делали не для него. На тренировках он выкладывался так, словно от каждого движения зависела его жизнь. Хореограф хмурился — и Сынмин застывал, как кролик перед удавом. — Сынмин, расслабь плечи, — говорил хореограф. — Ты зажат. — Простите. Этого больше не повторится. — Да это просто замечание, не принимай так близко к сердцу, — удивлялся хореограф. — Всё нормально, ты хорошо танцуешь. Но Сынмин уже уходил в угол зала и отрабатывал злополучное движение до тех пор, пока ноги не начинали подкашиваться. — Он ненормальный, — констатировал Джисон на общем собрании на кухне. — В хорошем смысле, — быстро исправился он, поймав строгий взгляд лидера. — Но ненормальный. — А мне кажется, ему просто страшно, — тихо сказал Феликс. — Посмотрите на него. Он всё время как натянутая струна. Как будто ждёт, что его сейчас ударят. Чан, сидевший в углу и молча слушавший, поднял голову. Феликс, сам того не зная, попал в точку. — Он из богатой семьи, — сказал Чан. — Очень богатой. Чеболь, если быть точным. Думаю, воспитание было… строгим. — Насколько строгим? — спросил Хёнджин. Чан помедлил. Он знал больше остальных — потому что Сынмин, сам того не желая, показал ему кусочек правды в их первую встречу. Как он отдёрнул руку, когда Чан случайно задел его запястье. Как побледнел, когда менеджер повысил голос на кого-то из стажёров в коридоре. Как сказал, глядя в пол: «Я не имею права на ошибки». — Достаточно строгим, я полагаю, — ответил Чан уклончиво. — Давайте просто… дадим ему время, хорошо? И не будем на него давить. Никто не спорил, Чан был лидером, и его слово имело вес, но каждый из них запомнил этот разговор.

***

Феликс, со своим врождённым австралийским пофигизмом на личные границы, даже не подозревал, что у кого-то эти границы настолько крепки. Он просто увидел новенького, который сидел на кухне с идеально прямой спиной и пил чай в гордом одиночестве, и решил: надо обнять. — Хён! — радостно объявил он, заходя со спины, и прежде, чем кто-то успел его остановить, обхватил Сынмина обеими руками. Сынмин дёрнулся. Не просто вздрогнул — весь сжался, плечи ушли вверх, спина окаменела. Чашка звякнула о блюдце. Он замер, не дыша, не двигаясь, явно не понимая, что происходит и куда девать руки. Феликс тут же отдёрнул ладони и отскочил на шаг. Он, конечно, был новичком в Корее и ещё многое не понимал, но на внезапные объятия так люди не должны реагировать даже в этой холодной стране. — Ой-ой-ой, — затараторил он, путаясь в корейских словах и отчаянно жестикулируя. — Прости, хён. Я не хотел пугать. Я просто… ну, обнимать. У нас, в Австралии, это нормально. Это как «привет». Ничего такого. Я не имел в виду ничего плохого. Правда. Сынмин медленно выдохнул и повернул голову. Увидел перед собой не угрозу, а насмерть перепуганного мальчишку с огромными глазами, который тараторил на ломаном корейском и активно помогал себе руками, потому что слов не хватало. — Всё в порядке, — сказал он тихо. — Я просто не ожидал. Я не привык к такому. Это не ты, это я. Феликс выдохнул с явным облегчением и тут же улыбнулся — широко, солнечно, во всё лицо. — Тогда я буду предупреждать в следующий раз. Можно? Я могу ещё обнять тебя когда-нибудь? Не сейчас. Потом. Если ты захочешь. Сынмин моргнул. В следующий раз? Он посмотрел на Феликса — искреннего, тёплого, совсем не опасного — и сам себе удивился: — Можно. Наверное. Феликс просиял. И с этого дня методично, шаг за шагом, учил Сынмина тому, что объятия — это не страшно. Второй раз Сынмин просто замер, но уже не каменел. На третий — позволил себе выдохнуть. На пятый — неловко, неуклюже, но всё же обнял Феликса в ответ. — Ты тёплый, — сказал он удивлённо. — А ты думал, я холодный? — рассмеялся Феликс. — Я думал… — Сынмин осёкся. — Неважно. Спасибо. Феликс не понял, за что его благодарят. Но улыбнулся и обнял снова.

***

Хёнджин застал его на кухне в третьем часу ночи. Сынмин сидел в темноте, уставившись в одну точку, и даже не заметил, как кто-то вошёл. Бессонница стала привычной — после тренировок тело гудело от усталости, а мозг всё равно не отключался. Хёнджин зажёг тусклый свет и сразу заметил: Сынмин не просто так сидит. Он бледный, под глазами тени, а рука прижата к животу — явно голодный, но то ли не знает, что можно взять, то ли не решается. — Ты когда ел в последний раз? — спросил Хёнджин вместо приветствия. Сынмин моргнул, словно вопрос застал его врасплох. — Я… не помню. Кажется, утром. — Утром?! — Хёнджин всплеснул руками. — Сейчас три ночи. Ты вообще завтракал или «утром» — это вчерашнее утро? Сынмин отвёл глаза, и Хёнджин всё понял без слов. Он вздохнул, полез в свой тайный шкафчик и достал две упаковки рамёна. Залил кипятком, придвинул один Сынмину. — Держи. Только Чанбину не говори, что это мой тайник. Узнает — всё ведь сожрёт, хотя на первый взгляд тощий как щепка. Сынмин уставился на стаканчик с явной растерянностью. В доме Кимов такой еды не было — только ресторанная кухня, органические продукты, личный повар. А тут пластик и кипяток. — Я не пробовал такого, — признался он. — Рамён быстрого приготовления? — Хёнджин драматично схватился за сердце. — Ты никогда в жизни не ел рамён из стаканчика? В три ночи? На тёмной кухне? Это святое, Сынмин. Это вкус свободы. Пробуй. Сынмин осторожно подцепил лапшу палочками, отправил в рот и замер. Проглотил. Удивлённо моргнул. — Вкусно. — Конечно вкусно! — Хёнджин просиял. — Я плохого не посоветую. Ешь давай, а то скоро рассвет, а ты ещё даже не ужинал. Они сидели вдвоём в тишине, хлюпали рамёном, и Сынмин чувствовал, как вместе с горячей лапшой внутрь разливается что-то ещё — тёплое, спокойное, похожее на благодарность. Хёнджин не стал задавать лишних вопросов. Просто заметил, что человек голоден, и молча покормил его посреди ночи. Это было так просто и так по-человечески, что у Сынмина на секунду защипало в носу. — Спасибо, — сказал он тихо, когда стаканчик опустел. — На здоровье, — отозвался Хёнджин. — И запомни: кухня общая. Тут всегда что-то есть. Не нужно спрашивать разрешения. Просто бери, когда хочешь. Сынмин кивнул. Запомнил. И с этого дня иногда, когда кому-то из них не спалось, они встречались на кухне, и Хёнджин молча ставил чайник.

***

С Джисоном вышло иначе. — Собирайся, — заявил он, вваливаясь в комнату без стука. — Я тут выяснил, что ты никогда не играл в приставку, и мне всё стало про тебя понятно. — Что именно? — насторожился Сынмин. — Что детство у тебя было так себе, — Сынмин замер, Джисон понял, что снова сказал лишнего, так что быстро поспешил продолжить, скрыв чувство вины за широкой улыбкой. — Короче, мы идём в компьютерный клуб. Игры — это важная часть жизни, а у тебя в ней огромный пробел. Я восстанавливаю справедливость. Не благодари. — Я не просил… — Именно поэтому я и делаю. Вставай. В компьютерном клубе пахло рамёном и чем-то сладким, гудели мониторы. Сынмин огляделся с плохо скрываемой растерянностью — он никогда не бывал в таких местах. Джисон усадил его в кресло, вручил джойстик и принялся объяснять правила. Первые попытки были катастрофическими. Персонаж Сынмина врезался в стены, падал в пропасть, терял оружие и погибал от рук босса на первом же уровне. На третий раз Джисон уже смеялся — не зло, а искренне, заразительно. — Ну ты даёшь, — выдохнул он, отсмеявшись. — Слушай, это нормально. Я тоже поначалу всё путал и проигрывал каждому, кто попало. В этом и смысл — падать, вставать, пробовать снова. Так учатся. Ошибка — это не провал, это просто информация. Понял, что не так, — исправил в следующий раз. И всё. Сынмин слушал молча. Джисон говорил об игре, но смотрел на него как-то слишком внимательно. — Вот смотри, — продолжал Джисон, перезапуская уровень. — Если бы ты после первого падения в пропасть сказал: «Всё, я бездарь, я никогда не научусь», — это было бы странно, правда? Ты же просто ещё не знаешь, как прыгать. Это не делает тебя плохим игроком. Это делает тебя новичком. А новичком быть нормально. Он искоса глянул на Сынмина и добавил тише: — Везде нормально. Не только в играх. Преподаватель делает замечание не потому, что ты ужасен, а потому, что видит, где можно подкрутить. Это не приговор. Это просто… ну, подсказка. Не надо паниковать от каждого замечания. Ошибаться — часть работы. Сынмин медленно выдохнул. Джисон ни разу не сказал «я знаю, что тебя били за ошибки». Ни разу не упомянул их разговор в репетиционной. Но каждое его слово било точно в цель — туда, где сидел глубинный, выдрессированный годами страх. — Ты специально меня сюда притащил, чтобы это сказать? — спросил он тихо. — Я притащил тебя сюда, чтобы поиграть в приставку, — отозвался Джисон с невинным видом. — А всё остальное — это просто беседа двух друзей за игрой. Ничего особенного. Давай реванш. Сынмин взял джойстик. В тот вечер он прошёл первый уровень — с десятой попытки. Джисон зааплодировал так громко, что на них обернулись школьники с соседних компьютеров. А когда они возвращались в общежитие, он пихнул Сынмина локтем в бок и сказал: — Вот видишь. Десять падений в пропасть — и ты прошёл. А мог бы после второго сказать «я не справлюсь» и уйти. Но ты не ушёл. Это и есть весь секрет.

***

Чан наблюдал за всем этим с тихой, щемящей радостью пополам с тревогой. Он видел, как Сынмин постепенно, миллиметр за миллиметром, начинает доверять. Как он перестаёт вздрагивать от резких звуков. Как его улыбка — редкая, короткая — иногда добирается до глаз. Как он однажды, забывшись, рассмеялся в голос над шуткой Чанбина, и смех этот был не заученно-вежливым, а настоящим, захлёбывающимся, мальчишеским. И все замерли. Потому что это был первый раз, когда они услышали, как Ким Сынмин смеётся по-настоящему. — Ого, — выдохнул Джисон. — Он живой. — Заткнись, — беззлобно отозвался Сынмин, и в его голосе впервые не было страха. Но глубоко внутри, в тёмном подвале его сознания, страх всё ещё жил. Он просто затаился. Ждал своего часа.

***

Сынмин никогда серьёзно не ошибался. Ни разу за всё время подготовки к дебюту. Он не хамил старшим, как Джисон, когда у того сдавали нервы после десятичасовой репетиции. Не косячил в вокале, как Чонин, который мог забыть слова на прогоне и потом полночи сидеть с текстом, бормоча под нос. Не просыпал утренние репетиции, как Хёнджин, вечно влетавший в зал с опозданием на пять минут, растрёпанный и с нечищеными зубами. У него не было ни одного прокола, за который обычно отчитывают стажёров, — ни опозданий, ни сорванного голоса, ни забытых шагов в хореографии. Он всегда приходил вовремя, говорил чётко и по делу, смотрел прямо и отвечал ровно. Идеальный вокал. Идеальный танец. Идеальное поведение. После того похода в компьютерный клуб кое-что изменилось — самую малость, и на репетициях Сынмин стал чуть спокойнее воспринимать замечания преподавателя. Если хореограф просил поправить угол плеча или дотянуть ноту, он больше не бледнел и не замирал в ожидании чего-то страшного. Просто выдыхал, кивал и пробовал снова. Чуть легче. Чуть свободнее. Но — только на репетициях, только в этих стенах, только пока речь шла о танцах и вокале. За пределами зала всё оставалось по-прежнему. Остальные иногда ворчали — мол, Сынмин как робот, ни одной трещинки. Но никто не знал, чего ему стоит эта идеальность. Никто не видел, как он по ночам лежит без сна и прокручивает в голове каждое слово, которое могло быть истолковано как недовольство. Как он встаёт за час до всех, чтобы успеть привести себя в порядок и никого не задержать. Как он молча закусывает губу до крови, когда что-то не получается, — и повторяет, повторяет, повторяет, пока не выходит идеально. И только Чан знал — или догадывался — почему Сынмин такой идеальный. Однажды вечером, незадолго до дебюта, он застал Сынмина на крыше общежития. Тот стоял, облокотившись на перила, и смотрел на город. Ветер трепал его волосы, и в этот момент он не был похож на идеального робота. Он был похож на уставшего, загнанного мальчика. — Не спится? — спросил Чан, подходя. — Дурные сны, — коротко ответил Сынмин. А потом, после долгой паузы: — Хён, можно вопрос? — Конечно. — Вы когда-нибудь… боялись своего отца? Он не ответил сразу. Смотрел на ночной город, на огни, на тёмное небо — и молчал. Он чувствовал: ответ важен. Очень важен. И неправильное слово сейчас может закрыть ту дверь, которую Сынмин только начал приоткрывать. — Нет, — сказал он наконец. — Мой отец — хороший человек. Строгий, но справедливый. Он никогда меня не бил, если ты об этом. Сынмин кивнул. Медленно, задумчиво. И ничего больше не сказал. Но Чану хватило — он понял всё, что стояло за этим коротким «если ты об этом». Понял, почему Сынмин вздрагивает от резких движений, почему не имеет права на ошибки. И понял самое главное: парень, который стоит сейчас рядом с ним на крыше, всю жизнь ждал удара. От всех. Всегда. Он не стал давить. Не стал задавать вопросы. Просто повернулся к Сынмину и сказал негромко, но твёрдо: — Сынмин-а. Посмотри на меня. Сынмин поднял глаза — не сразу, с усилием. — Здесь тебя никто бить не собирается, — произнёс Чан. — Ни я, ни ребята, ни кто-либо ещё. Слышишь? И давай уже на «ты». А то я как будто начальник тебе, а не хён. Сынмин моргнул. Что-то дрогнуло в его лице — не улыбка ещё, но движение к ней. — Хорошо, — сказал он тихо. — Спасибо. — За что? — За то, что не спрашиваешь. Чан кивнул, хлопнул его по плечу — на этот раз Сынмин почти не вздрогнул — и остался стоять рядом, пока ветер трепал их волосы, а город внизу перемигивался тысячами огней. Говорить больше было не нужно. Всё уже было сказано.

***

Съёмочный павильон гудел, как растревоженный улей. Дебютный клип — это вам не шутки. Восемь парней, восемь характеров, и у всех нервы на пределе. Атмосфера была наэлектризована до такой степени, что, казалось, дотронься до любого — ударит током. Сынмин стоял под софитами, и они плавили ему мозг. Он не спал нормально уже третьи сутки — сначала ночные репетиции, потом запись в студии, потом опять репетиции. Голова гудела, в висках стучало, а перед глазами плыли разноцветные круги. Но он держался. Он всегда держался. Фотограф попался дотошный. Он уже битый час выстраивал их для группового кадра, бесконечно одёргивая каждого. Но к Сынмину у него был особый интерес. — Ты! — рявкнул он в третий раз за десять минут. — Ты что, глухой? Я сказал: подбородок выше, плечи разверни. Ты выглядишь как манекен. Ты вообще кто такой? Ты никто в этом кадре, понял? Просто стой ровно и делай, что говорят. Сынмин замер. Слова ударили по нему, как хлыстом. «Никто». «Ты никто». В ушах зашумело. Перед глазами всплыло лицо отца — ледяное, презрительное. «Ты никто, пока я тебе не разрешу быть кем-то». Голос отца смешался с голосом фотографа в одну ядовитую какофонию. И что-то внутри Сынмина надломилось. Не выдержало. Месяцы подавленного страха, годы заученной покорности, целая жизнь под гнётом — всё это вдруг взорвалось одной короткой, отравленной фразой. — А вы кто такой, чтобы так со мной разговаривать? — ледяным тоном, от которого у стоящего рядом Феликса глаза на лоб полезли, произнёс Сынмин. — Следите за своим языком. В павильоне воцарилась гробовая тишина. Феликс открыл рот. Хёнджин застыл с поднятой рукой. Джисон уронил бутылку с водой. Фотограф побагровел. Он набрал в грудь воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой, но между ними уже материализовался Чан — быстрый, как молния, напуганный до полусмерти. — Простите, ради бога! — выпалил Чан, выставив вперёд ладони и встав между фотографом и Сынмином. — Сынмин, отойди! Это последний раз, я обещаю, этого больше не повторится. Я лично за ним прослежу. Мы все очень ценим ваш труд. Пожалуйста, дайте нам шанс всё исправить. Фотограф был человеком старой закалки. Он работал в индустрии ещё с тех времён, когда айдолов не нянчили, а строили — жёстко, без сантиментов. И то, что какой-то стажёр, ещё даже не дебютировавший, посмел открыть рот и огрызнуться, для него было не просто дерзостью — это было оскорблением всей его профессиональной карьеры. Он медленно перевёл тяжёлый взгляд с Сынмина на Чана, и в павильоне стало так тихо, что было слышно, как гудит софит. — За своим мембером следить надо, лидер, — процедил он. А потом размахнулся и влепил Чану звонкую пощёчину. Феликс ахнул. Джисон застыл, забыв про упавшую бутылку. Хёнджин побледнел. Чан даже не поднял руку к щеке — только сжал челюсти до желваков, проглотил унижение и поклонился снова. — Простите, — повторил он ровным голосом. — Этого больше не повторится. — Пять минут, — холодно сказал фотограф. — Приведи его в чувство. Или можете оба собирать вещи. Чан выпрямился, схватил оцепеневшего Сынмина за локоть и, не говоря ни слова, поволок прочь со съёмочной площадки. В ближайшую подсобку, заставленную кофрами и пустыми стойками для одежды, где никто не увидит и не услышит. — Что ты творишь? — выдохнул Чан, всё ещё на взводе. — Ты понимаешь, что я сейчас должен был стоять и кланяться, потому что ты не сдержался? Я понимаю, ты устал, мы все устали, но так нельзя. Если тебя что-то не устраивает, если ты не готов так работать — может, тебе правда стоит уйти? В соло, где ты сам за себя. Или домой, если по-другому не получается. Слово «домой» ударило Сынмина под дых. Не «в общежитие» — домой. Туда, где мраморные полы и портреты предков. Туда, где отец встречает ледяным взглядом, а за каждую ошибку — розги, ремень, трость. Туда, где он никто. Где у него нет права голоса, нет права на ошибку, нет права быть собой. Туда, где он только начал выбираться и куда возвращаться нельзя. Нельзя. — Нет, — выдохнул он, и голос сорвался. — Домой… Хён, пожалуйста, не надо… я не хочу домой… я только начал жить… я не могу обратно… Он не кричал — говорил тихо, сбивчиво, но в этом шёпоте было столько паники, что у Чана всё внутри оборвалось. Сынмин сполз по стене, сжался в комок, обхватил плечи руками и мелко задрожал. Дыхание стало рваным, поверхностным — вдох, ещё вдох, но воздуха не хватало. Его колотило, зубы стучали, а из груди вырывались тонкие, скулящие звуки. Чан замер. Он смотрел на сжавшегося в комок Сынмина — и вдруг понял, что только что сказал. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, Сынмин, прости. Я не это имел в виду. Слышишь? Я не про тот дом. Я не отправлю тебя обратно. Он медленно опустился на колени рядом с Сынмином. Не хватал, не тряс — просто положил ладонь на его плечо, мягко, почти невесомо. — Сынмин-а… это я. Чан-хён. Ты слышишь меня? Я не трону тебя. Я никогда в жизни тебя не ударю. Никогда. Ты в безопасности. Сынмин распахнул глаза. В них стояла такая всепоглощающая, чёрная паника, что у Чана перехватило дыхание. Но постепенно, очень медленно, пелена ужаса начала рассеиваться. Перед Сынмином был не отец с тростью. Не брат с ремнём. Перед ним на бетонном полу, с разбитыми коленками и полными слёз глазами, сидел Бан Чан. Его лидер. Его хён. — Ч-Чан-хён?.. — сипло, одними губами. — Да, это я. Прости меня. Прости, что я тебя так напугал. Я не знал. Я подозревал, но не верил до последнего… — Никто не знал, — прошептал Сынмин. — Я никогда… никому… Чан осторожно притянул Сынмина к себе. Тот сначала напрягся, но когда понял, что его просто обнимают — без удара, без рывка, без боли, — что-то внутри сломалось окончательно. Он уткнулся лицом в плечо своего лидера и заплакал. На этот раз не от страха, а от облегчения. Чан гладил его по спине — медленно, ритмично, успокаивающе. Он не говорил «не плачь». Не говорил «возьми себя в руки». Он просто был рядом, позволяя этой долго копившейся боли выплеснуться наружу. — Тш-ш-ш… Всё хорошо. Всё закончилось. Ты со мной. Я не сделаю тебе больно. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем Сынмин перестал дрожать. Его дыхание выровнялось. Хватка на спине Чана ослабла. Он всё ещё не поднимал головы, но уже не напоминал загнанного зверя. — Прости, — прошептал он. — Я не должен был срываться на фотографа. Я всё испортил. — Исправим, — спокойно ответил Чан. — Я разберусь. Скажу ему, что наказал тебя, что ты всё понял и такого больше не повторится. Но это, — он чуть отстранился, чтобы заглянуть в заплаканные, покрасневшие глаза Сынмина, — останется между нами. Ты понял? Сынмин кивнул. — Но ты должен мне пообещать кое-что, — продолжил Чан, и голос его обрёл ту самую лидерскую интонацию — не грубую, а направляющую. — С этого момента на съёмках, на публике, перед камерами — мы ведём себя прилично. Твой образ вежливого и идеального мальчика — он очень подходит для публики. А дома… — он чуть улыбнулся, — дома можешь быть собой. Кричать, злиться, ругаться, швыряться подушками в Джисона. Мы всё стерпим. Понял? Сынмин медленно выдохнул и кивнул. — Ну вот и отлично. Посиди пока здесь, приведи себя в порядок. Я пойду к фотографу и всё улажу. Вернусь через пять минут. И, Сынмин-а… Сынмин поднял на него всё ещё красные, но уже осмысленные глаза. — Ты не никто, — тихо сказал Чан. — Ты — Ким Сынмин из Stray Kids. И однажды все это узнают. А пока мы к этому идём, я тебя в обиду не дам. Никому. Он вышел, а Сынмин остался стоять в полумраке подсобки, прижимая ладонь к груди, где всё ещё колотилось сердце. Но теперь — уже не от страха. От чего-то другого. От того самого чувства, которое он впервые испытал на крыше общежития и теперь узнавал всё лучше. Когда через несколько минут Чан вернулся и сказал: «Всё улажено, фотограф ждёт нас для пересъёмки», — Сынмин впервые за этот бесконечный день улыбнулся. Искренне. — Спасибо, хён. — Не за что, — Чан хлопнул его по плечу, и Сынмин почти не вздрогнул. — И, Сынмин-а… если тебе когда-нибудь захочется поговорить о том, что было там, дома… я слушаю. В любое время. Днём, ночью, в три утра — неважно. Просто помни, что я есть. — Когда-нибудь, — пообещал Сынмин. — Но не сейчас.

***

Прошло полгода. В общежитии Stray Kids стоял привычный утренний хаос. На кухне что-то горело — кажется, тост, который Чанбин поставил и благополучно забыл. В коридоре Хёнджин искал второй носок, переворачивая всё вверх дном. Феликс, ещё полусонный, сидел на диване, завернувшись в плед, как в кокон, и отказывался существовать до первой чашки кофе. Джисон орал из ванной, что шампунь закончился, и требовал, чтобы кто-нибудь принёс новый — срочно, немедленно, прямо сейчас, пока он не замёрз насмерть. А посреди всего этого бедлама, на стуле в центре кухни, скрестив ноги по-турецки и попивая зелёный чай с абсолютно невозмутимым видом, сидел Ким Сынмин. И улыбался. Это была не та вежливая, заученная улыбка, с которой он приехал в общежитие полгода назад — ровная, отрепетированная перед зеркалом, идеально откалиброванная. Это была улыбка человека, который только что придумал какую-то невероятную шалость и теперь ждёт подходящего момента, чтобы её исполнить. — Чанбин-хён, — позвал он сладким голосом, — у тебя тост горит. — А? Что? — Чанбин подскочил, заметался, схватил полотенце и выхватил из тостера дымящийся уголёк, который когда-то был хлебом. — Да чтоб тебя! — Ким Сынмин, — медленно, с расстановкой произнёс вошедший на кухню Чан, — ты сидел здесь и смотрел, как горит тост. Ты видел. И ничего не сказал. Сынмин сделал глоток чая — неспешно, со вкусом, с наслаждением. — Я засекал время, — ответил он. — Хотел узнать, через сколько секунд Чанбин-хён почувствует запах гари. Результат — минута сорок восемь. Поздравляю, хён, ты побил свой прошлый рекорд. Чанбин уставился на него с таким выражением лица, словно решал — обидеться или рассмеяться. Сынмин смотрел на него своими честными-пречестными глазами, в которых плясали чертенята. И Чанбин сдался первым — расхохотался, запустил в Сынмина кухонным полотенцем и пошёл делать новый тост. Чан стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на эту сцену с тихой, глубокой радостью. Он помнил того Сынмина, который полгода назад вошёл в это общежитие — затянутого, как струна, с идеальной осанкой и мёртвыми глазами. Тот Сынмин исчез.

***

Всё началось с мелочей. С того самого вечера после съёмок, когда Чан сказал ему: «Дома можно». Сначала Сынмин просто перестал кланяться. Потом перестал извиняться за то, чего не делал. Потом однажды за ужином, когда Джисон в сотый раз рассказывал одну и ту же историю про то, как он «почти выиграл» в компьютерной игре, Сынмин, не поднимая глаз от тарелки, тихо сказал: — Почти — это когда ты был на предпоследнем месте, а не на последнем. За столом воцарилась мёртвая тишина. Все уставились на Сынмина. Сынмин поднял глаза — и в них впервые сверкнуло что-то озорное, мальчишеское. — Что? — невинно спросил он. — Я просто уточнил. Джисон подавился рисом. Хёнджин выронил ложку. Феликс заржал так, что чуть не упал со стула. А Чан, сидевший в конце стола, медленно расплылся в улыбке. Лёд тронулся. Через неделю Сынмин начал шутить осознанно. Через месяц — не мог остановиться. Через два — стал главным поставщиком хаоса и веселья в их разношёрстной компании. Он оказался мастером невозмутимого лица. Мог сказать абсолютно абсурдную вещь с таким серьёзным видом, что все верили. Мог разыграть кого угодно — и никто не мог понять, шутит он или нет, пока Сынмин сам не улыбался уголком рта. Однажды он убедил Феликса, что в Корее существует традиция — в первый снег нужно выйти на улицу и три раза прокричать имя своего любимого хёна. Феликс, наивная австралийская душа, честно вышел на балкон и трижды прокричал: «БАН ЧАН! БАН ЧАН! БАН ЧАН!» — в то время как вся группа лежала на полу от хохота, а Сынмин снимал это на видео с абсолютно каменным лицом. В другой раз он целый день отвечал Джисону на всё «да, дорогая», потому что Джисон однажды сказал, что Сынмин похож на идеальную жену. К вечеру Джисон был готов сквозь землю провалиться, а Сынмин, всё с тем же невозмутимым лицом, заявил: «Ты сам сказал, что я похож. Не жалуйся теперь». Он научился смеяться. Не так, как раньше — тихо, вежливо, в кулак, словно боясь, что его услышат. А громко, заливисто, запрокидывая голову и хлопая себя по коленям. Его смех был заразительным — если начинал Сынмин, через минуту хохотало всё общежитие. Он научился злиться. Настоящей, живой злостью — а не той холодной яростью чебольского наследника. Он орал на Чанбина, когда тот в очередной раз съедал его порцию рамёна. Швырялся подушками в Хёнджина. Демонстративно дулся на Феликса, если тот занимал ванную больше двадцати минут. — Ты знаешь, что ты стал невыносимым? — как-то сказал ему Джисон, отбирая у него джойстик после очередного проигрыша. — Спасибо, — серьёзно ответил Сынмин. — Я старался. И это была чистая правда. Он старался. Учился жить, чувствовать, быть собой — заново, как ребёнок учится ходить. И у него получалось.

***

***

Но Чан знал: это веселье, эти шутки, этот смех — всё это стало возможным только потому, что Сынмин наконец почувствовал себя в безопасности. И иногда — очень редко, моментами — Чан видел отблески того, старого Сынмина. Вот Сынмин замирает, услышав, как кто-то на улице повысил голос — и на секунду его глаза становятся пустыми, безжизненными. Вот он автоматически отдёргивает руку, если кто-то приближается слишком резко. Вот он слишком быстро соглашается с критикой, опускает голову, бормочет «я исправлюсь» — и Чан тут же подходит, кладёт руку на плечо, говорит: «Эй. Это просто замечание. Ты в порядке». И Сынмин выдыхает. Возвращается взглядом. Кивает. Шрамы заживают долго. Но они заживают.