Эклипсис

Утренний мартовский ливень барабанил по крыше старого каменного коттеджа, заливая сад потоками воды и погружая гостиную в серый полумрак. Света никто не включал. В тишине, нарушаемой только шумом дождя, слышались негромкие женские всхлипы — тихие, но такие горькие, будто та, кто плакала, изо всех сил старалась остановиться. И не могла. Эдвард замер на кухне у столешницы, не зная, куда себя деть. Вся ситуация казалась ему какой-то абсурдной. Он только что вернулся с Аляски — сорвался по звонку Эффи, узнал о нависшей над ними опасности, о помешанной на мести вампирше — и теперь стоял в полумраке, слушал чужие рыдания и чувствовал себя абсолютно бесполезным. А Эффи, вместо того, чтоб переживать о себе — занималась тем, что у неё получалось лучше всего: оказывала моральную поддержку. Сью позвонила внезапно. Он слышал её сдержанный тон по телефону — ровный, даже слишком — но сразу распознал тот особый надрыв, который бывает у людей на грани срыва. Она держалась из последних сил. А переступив порог дома Эффи — сдалась. Просто рухнула на диван и разрыдалась, даже не обратив внимания на Эдварда в арочном проёме кухни. Он так и остался там — в тени. Из её мыслей и слов, которые он ловил, он понял: Сью в племени считалась стальной женщиной. Женой мягкого старейшины Гарри, на которой, казалось, держалась половина резервации. Показывать эмоции для неё означало не просто пошатнуть репутацию — это значило нарушить естественный порядок вещей, за который она чувствовала личную ответственность. На работе — в больнице — где Сью работала старшей медсестрой, было то же самое: ни капли сомнения, ни унции негодования. Всегда собранная. Всегда сильная. Но даже у стали есть предел прочности. И когда он наступил — оставалась только Эффи. Достаточно близкий друг, которому можно было открыться, не боясь последствий. Единственное место, где можно было просто… позволить себе побыть слабой. Пока Эдвард был в пути — он торопился, как только мог — Эффи уже связалась с квилетами. Сообщила о потенциальной опасности: кочевница, уже нанёсшая однажды ущерб городу, могла вернуться. Из мыслей Сью, обрывками, Эдвард узнал реакцию Сэма: волки начнут патрулировать куда большие участки территории, чем обычно. Количество членов стаи теперь это позволяло. К ним неожиданно присоединилось ещё трое. Квил. И оба ребёнка Сью — Лиа и Сэт. Эдвард замер, осмысливая. Первая женщина-волк в истории племени. И с такой предысторией… Сью говорила мало, больше плакала — но Эдвард слышал то, что осталось за словами, и невольно узнал лишнего. Лиа когда-то была первой женщиной Сэма — до его обращения, до того, как он запечатлелся на Эмили. Он просто оставил её тогда, не сумев объяснить причин. И Лиа не оправилась до сих пор. А теперь, начав фазить, она не просто узнала правду — она оказалась вынуждена подчиняться Сэму как своему Альфе. Тогда как для неё он по-прежнему был в первую очередь её мужчиной. Потерянным возлюбленным. Тем, по кому сердце ещё болело — безнадёжно, не утихая. И словно этого было мало, теперь ей приходилось собираться вместе с остальной стаей на обеды в его доме. С той, другой женщиной. Собственной — когда-то любимой — кузиной. Сидеть за одним столом. Делать вид, что всё в порядке. Но самое страшное было даже не это. Самое страшное — она не могла оставить свою боль при себе. Стайная ментальная связь, эти постоянные мысленные голоса, которые Эдвард так хорошо понимал, не давали ей спрятаться. Они слышали всё. Абсолютно всё. И были вынуждены слышать постоянно. Эдвард опустил взгляд, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается. Чужая боль — обнажённая и беззащитная — к которой он невольно прикоснулся. Он лишь косвенно знал, каково это: не иметь возможности укрыться от собственных мыслей — от членов своей семьи. И ему стало жаль эту женщину, которую он никогда не встречал. Это было слишком жестоко, независимо от того, кто нёс ответственность за такую участь: судьба, квилетские духи или сама природа их обращений. Просто жестоко. И он чувствовал это даже физически, как неприятный холодок вдоль позвоночника. Сэту было всего четырнадцать — самый молодой член стаи, совсем ещё мальчишка. В мыслях Сью мелькали обрывки воспоминаний: вот он делает первые шаги, вот учится ездить на велосипеде, вот — совсем недавно — мать замечает первый пушок на его лице. Он обратился вскоре после сестры. Похоже, сама кровь, сама суть их семьи откликнулась на появление будущей угрозы. Обстоятельства могли бы стать сюжетом для мрачной комедии, не будь они такими трагичными. Лиа обратилась внезапно — в одно мгновение — и разнесла половину гостиной на глазах у всей семьи. Сердце Гарри, её отца, едва не остановилось. Он давно был болен. Сердце работало с трудом, но он наотрез отказывался от операции. Врачи сказали прямо: шанс пережить вмешательство слишком низок. Гарри решил не рисковать и взять от жизни ровно столько, сколько ему отмерено. Он принял это с достоинством, как принимают неизбежное. Но вот ирония: уже год он принимал порошок, который Эффи делала для него. Относился к нему как к безобидной пищевой добавке — якобы, дышать чуть легче, и на том спасибо. А после обращения Лии у него случился приступ. Лёгкий, но достаточный, чтобы перепугать всю семью до полусмерти. Сью отвезла его в приёмное отделение в тот же вечер. А наутро врач вышел к ним с глазами размером с блюдца и сообщил: сердце Гарри стало сильнее. Не просто стабилизировалось — стало здоровее. Такого быть не могло. Даже операция не дала бы такого эффекта. И теперь Сью сидела на диване в гостиной, обнимала Эффи и сквозь слёзы — снова и снова — шептала слова благодарности. А зелёная ведьма сидела рядом, растерянно моргая, и, кажется, до последнего не понимала, за что её вообще благодарят. Когда Сью наконец объяснила, Эффи лишь невинно захихикала — так, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном, а не о чуде, которое она сотворила, сама того не заметив. Эффи не отличалась притворной скромностью — Эдвард знал это лучше всех. Поэтому он не совсем понял, почему она вдруг принялась объяснять Сью, что травы для лекарства были собраны на их землях, а значит, и благодарить нужно духов племени, а вовсе не её. Это было так не похоже на Эффи, что он решил: спросит позже. А пока он чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, щемящее. Гордость. И благоговение перед этой женщиной, которая даже не осознавала масштаба собственной силы. Эффи поила квилетку ромашковым чаем — самым обычным, не зачарованным, потому что Сью ещё предстояло садиться за руль. Женщина чуть успокоилась. На неё столько всего навалилось — и так внезапно — что, казалось, ей просто необходимо было выговориться и выплакаться. Эффи слушала, не перебивая, поглаживая её плечо успокаивающими движениями, и не торопила. А когда Сью наконец пришла в себя — проводила до выхода. Уже стоя в дверях, квилетка снова поблагодарила ведьму — за всё: за лекарство, за поддержку, за возможность просто быть услышанной, за чай. А потом, уже собираясь уходить, тихо произнесла: — До свидания, Эдвард. Его точно молнией поразило. Сью, разумеется, не могла попросить Эффи прогнать его из собственного дома ради гостьи. Но тот факт, что она приняла его присутствие как нечто… нормальное — это было почти неестественно. Почти невозможно. И тут он увидел это — мелкие вспышки её воспоминаний. Сью в машине, Сью у себя дома — и в каждом из этих моментов она слушала короткие комментарии Эффи. Сначала о «парне». Потом — о «женихе». Эффи говорила о нём с такой радостью и нежностью, что Сью этого оказалось достаточно. Она совершенно не знала Эдварда, но уже сделала какие-то свои выводы о его персоне. И была, в общем-то, не против него. Если бы пару лет назад кто-то сказал ему, что квилетка, посвящённая в тайны племени, будет говорить с хладным не как с опасным врагом, а как с… простым знакомым — он бы ни за что не поверил. Эффи вернулась в гостиную и с размаху запрыгнула на диван, поджав под себя ноги, и уронила голову на спинку. Выдохнула — долго, глубоко — и прикрыла глаза. На губах её играла слабая полуулыбка, Эффи казалась умиротворённой. Эдвард вмиг оказался рядом. Он не понимал. Как? Как она может быть так спокойна? Он помнил её встревоженный голос в трубке, а сейчас от этого напряжения не осталось и следа. Ни тени волнения. Тогда как сам он сходил с ума. Не спал — бдел. Не отходил от неё дальше, чем на двадцать футов, точно привязанный невидимой нитью. В голове снова и снова прокручивались воспоминания с поляны в день бейсбола — он заставлял себя вспоминать — раз за разом — пытаясь выудить из памяти хоть что-то ещё о рыжей хищнице. Виктория. Он точно помнил странное ощущение, исходившее от неё: звенящее, едва уловимое, похожее на его собственное — то, что предупреждало о неминуемой опасности. Тогда ей ничего не угрожало, но она уже просчитывала пути отхода, полностью доверяя чутью. Возможно, это был её дар? Обострённое чувство опасности, предупреждающее о рисках задолго до того, как они становились реальностью? Если так, она была вдвойне опасна. Эдвард вернулся с Аляски один — раньше всех. Остальные члены семьи должны были прибыть этой ночью, и только тогда они смогут начать продумывать план дальнейших действий. Эффи же до сих пор отмахивалась от любых попыток что-то обсуждать, лишь подробно рассказав о встрече с Лораном в лесу — трижды, по настоянию Эдварда. Он поразился её стратегии: притвориться идиоткой и скормить врагу как можно больше дезинформации. Это было умно. Он коротко пересказал суть Карлайлу по телефону, и они договорились обсудить детали лично — на всякий случай. Потому что теперь каждый разговор, каждое слово могли иметь значение. Он перевёл взгляд на Эффи. Дышала она ровно, ресницы подрагивали, а полуулыбка так и не сошла с губ. — Эффи, сегодня ночью… Она резко спрыгнула с дивана, заставив его моргнуть от неожиданности. В два шага пересекла гостиную и включила музыкальный проигрыватель, выкрутив громкость до предела. Из динамиков ударил гаражный рок — знакомый гитарный рифф, напористый ритм ударных. «Seven Nation Army». The White Stripes. В любой другой момент он бы оценил её выбор — улыбнулся, закачал бы головой в такт. Но не сейчас. Сейчас его челюсть сомкнулась, а пальцы сами собой сжались в кулаки до белых костяшек. Эдвард подозревал, хоть и не был уверен до сего момента: Эффи избегала разговора как огня. Она танцевала босиком в центре гостиной, не глядя на него. Движения были чересчур резвыми, дёргаными — словно её распирало энергией изнутри, и она не могла найти ей выхода. Как если бы ничего не происходило. Как будто на них не объявили охоту. Будто она просто наслаждалась тихим выходным после завтрака со своим мужчиной. Завтрака… Мысль ударила под дых — остро и болезненно. Эдвард застыл, чувствуя, как холодок бежит по спине. Он был так зациклен на внешней угрозе, так поглощён собственной тревогой, что потерял сон, покой и способность замечать то, что творилось прямо у него под носом. — Эффи, — он значительно повысил голос, перекрикивая Джека Уайта, грохочущего на весь дом, — когда ты ела в последний раз? Она громко рассмеялась и запрыгнула на диван, продолжая танцевать. Скорее даже — дёргаться в такт музыке, слишком хаотично, и этот смех был слишком звонким, слишком… неправильным. Холодок превратился в ледяную волну. Он никогда не видел её такой. Гипер-энергичной. Голодающей несколько дней. Избегающей любых серьёзных разговоров. Это было ненормально. Это походило на… истерику. Или на какой-то срыв, приближение которого он, идиот, пропустил, потому что слишком сосредоточился на внешнем враге, забыв о внутреннем. Эдвард попытался взять себя в руки. Думать. Что делают, когда человек в истерическом припадке? Дают ему продолжать? Позволяют выплеснуть? Или останавливают — жёстко и резко, приводя в чувство? Если он просто выключит музыку и попытается заговорить, она послушает? Или замкнётся ещё сильнее? Нет. Сначала — другое. Сначала — еда. Хоть что-то, что вернёт её тело в норму. А потом — разговор. Спокойный, тихий, без музыки и без танцев. Он заставит себя успокоиться. Ради неё. Потому что если он тоже сорвётся — им обоим конец. Он оказался на кухне в мгновение. Рванул дверцу холодильника — и остолбенел. Несколько бутылок молока. Надломленный кусочек сыра. Пожухлая половина лимона. Всё. Сердце ухнуло куда-то вниз. Как он мог не заметить? Она не ела по меньшей мере трое суток. Может, больше. Только пила чай — он видел кружки, но не придал значения, списывая всё на её обычную манеру питаться по наитию — когда вздумается, без оглядки на режим. А она просто… не ела. Он вернулся в гостиную. Эффи, выгнувшись в мостик на диване, смотрела на него перевёрнутым лицом — глаза блестели в полумраке, и в этом зрелище было что-то до жути неправильное. Зловещее. Так не должна выглядеть здоровая ведьма. Хватит. Музыка умолкла через секунду — он едва не сломал проигрыватель, нажимая кнопки слишком сильно, вдавливая их с силой. Эффи издала недовольный звук, вставая на ноги, но не успела выпрямиться, как он уже оказался рядом и схватил её за плечи. Не сильно, но достаточно твёрдо, чтобы хотя бы попытаться привести её в чувство. — Эффи, что происходит? Собственный голос показался ему чужим — чересчур глухим, тихим — гораздо тише, чем ему хотелось. Эффи это заметила. Взгляд её потемневших глаз на мгновение прояснился, но тут же она снова рассеянно заулыбалась. — Не уверена, но мне прикольно, — выдавила она. — Как давно ты не ешь? — Без понятия. Он всё ещё держал её за плечи, а она — глупо хихикая — полностью расслабила тело, даже не пытаясь держаться на ногах. Отпусти он сейчас — она бы просто упала. Паника накрыла его с головой — липкая и удушливая. Эффи была здесь, перед ним, но словно ускользала, и он не понимал, что делать, как вернуть её обратно. Страх сжал горло ледяными пальцами. Она заболела? Это опасно? Он ничего не понимал — и от этого было ещё страшнее. — Что мне сделать? — выпалил он, теряя самообладание. Его напуганный тон, кажется, добрался до чего-то глубоко внутри неё. Она перестала смеяться. — Что хочешь, — ответила она, и прозвучало это до боли серьёзно. — Что? Эдвард не понял. Сердце колотилось где-то в глотке — глухо, так, что каждый удар отдавался в висках. — Что хочешь, — повторила она, прикрывая глаза. — Я до смерти устала. Он уставился на неё. Её голова безвольно запрокинулась, лицо не выражало абсолютно ничего. Он перехватил её обмякшее тело и осторожно уложил на диван. Она не сопротивлялась. Просто позволяла ему делать что угодно. — Можешь придумать все планы сам, — вдруг произнесла она так тихо, будто каждое слово давалось ей с трудом. — Хочешь? Она шутит? Или серьёзно только что предложила ему полностью забрать контроль над всем происходящим? — Обещаю сделать всё, что скажешь… Боже. Эффи… сломалась. Она всегда была сильной. Всегда. Даже в самые тяжёлые моменты — когда он сам рассыпался на куски, когда всё летело к чёрту, когда страх и вина душили его — она держалась. Боролась. С его тревожностью. С его страхами. С планами о будущем, с принятием решений. С опасностями, с которыми они вынуждены были столкнуться. И кроме этого — за последний год каждый день она была чем-то занята: учёбой в школе и в силе, тренировками и экспериментами, приготовлением мазей и зелий, их отношениями, походами в лес за травами, прогулками с друзьями-людьми, пробежками с волками, допросами его семьи, подготовкой к колледжу, библиотекой, готовкой, садом, домом… Господи. Он вообще помнил хоть один день, когда Эффи ничего не делала? Осознание накрыло его вместе с тотальным ошеломлением: нет. Она вообще не отдыхала. Ни одного дня на его памяти. И в итоге — сгорела. Слишком много всего. А он, поглощённый страхом, не заметил. Не заметил, как она голодала. Как перестала справляться. Как дошла до края — и теперь лежала перед ним, обессиленная, предлагая ему взять всё в свои руки. Потому что у неё больше не было сил. Потому что она доверяла ему. Даже сейчас. Особенно сейчас. На миг — короткий, но острый — он всерьёз задумался над её предложением. И тут же неприятное чувство вины ударило куда-то в затылок. Он понимал: это не проверка. Она действительно была готова всецело довериться ему. Но он слишком хорошо видел, что это означало для него самого. Возврат на год назад. Когда он насильно тащил её через бейсбольное поле, вынуждая бросить всё и действовать так, как он требовал. Когда его всепоглощающая тревожность могла — и готова была — разрушить всё, что между ними было. Когда только голос её силы заставил его остановиться, не увозить её против воли, чтобы спрятать от всего мира. Эдвард невольно поёжился. Челюсть сжалась так, что зубы едва не заскрипели. Самое ужасное было не то, как неправильно это было по отношению к ней — к той, для кого «забота» против воли превращалась в неприемлемый контроль. Самое ужасное было то… что он задумался. Допустил мысль, что мог бы — прямо сейчас — взять бразды правления в свои руки, не спрашивая, согласна ли она. Снова. Как тогда. Нет. Нельзя. Даже думать об этом сейчас было опасно. Слишком велик был страх. Эдвард уже усвоил урок: потакание его страхам до сих пор приводило только к худшим сценариям. И больше он не имел права этого допускать. Особенно сейчас, когда она нуждалась в нём больше всего. Когда ей нужен был не контролёр, не тиран — а просто он. Тот, кто позаботится. Тот, кто не предаст её доверия. — Ты можешь идти? — спросил он мягко. — Да, могу. — Она кивнула, не открывая глаз. — Сила подпитывает. Тело в норме. Эдвард вспомнил её танцевальные судороги всего пару минут назад — неестественные, пугающие. Да, сила точно давала ей достаточно энергии. — Мы идём на охоту. Эффи открыла глаза и уставилась на него в искреннем изумлении. — Чего? — Хочешь, чтобы я решал — я решил. — Он кивнул, подтверждая собственные слова. — Тебе нужна еда. И я не оставлю тебя одну в таком… состоянии. Мы идём за едой. Немедленно. Она слабо захихикала, привстав на локтях. В этом смехе ему послышалось усталое облегчение. Казалось, она только что сбросила с плеч груз, который тащила слишком долго. — Тогда мне лучше переодеться.