bika

      Гора пирожных, украшенных глазурью, прилипают слизью к скатерти.       Стол испорчен. Яд выскабливает дерево, от щупалец исходит что-то, не поддающееся его логике. Зонт туманный куполом придавливает.       Мерзкие тухлые яйца сребром ползут, оставляют дыры размером с орехи лесные, витиеватыми движениями срываются к бездне костей.       Черви в гостинцах круглых обжариваются - шкварчат белесым налетом. Мошки лезут под мех накидки, тут же свешивая лапки. Отряхивается небрежно, глаз не сводит.       Тараканы плещутся в чае и тонут - придают, как сказала она, пикантности. Хрустят на зубах сухарями. Подслащают вкус.       Трапезу он не начинает - она угощается своими же изысками, машет когтями, достает до ресниц.       В их первую встречу особа мечтала вкусить его язык. Назвала его деликатесом, пока отрывала ногтями птичьи перья. Общипывала до рейра, сжала останки и вылила себе в бутыль. На дорожку, сказала она.       Тусклая поганая бабочка. Сжирает себе подобных и обгладывает кости, будто чертит ими знаки в его честь. Скандирует молитвы и бросает вокруг спадающие волосы в удушении.       «Ненавишка» в презрении игнорирует лепет неугомонной ведьмы, смотрит лишь на ее подвижный рот, невольно отодвигаясь.       Разит затхлостью трав. Раненными перед касанием посоха. Жаждой власти и агонии вездесущей.       Возомнила себя выше, равной его избранным, и отплясывает танец смерти в хохоте ликующем. Предлагает себя и свои услуги.       — Ты не Ковш, — вздыхает Магика. — Едва ли тянешь до Плеяды. Пожалуй, откажусь от твоей милости.       — Бука, — Фуджиминэ обсасывает брюшко Ленточницы, тянется к щекам бледным, после дуновения усопшего морщит носик. — Я тебе, считай, на блюдечке все преподнесу. Три головы! Главное блюдо! Могу добавить соус из страданий Маниголд, — и погружает в томный шепот. — Магия золота струится на языке слаще кончины любой твоей жертвы.       — Пропитаешь в соке ее внутренностей и подсунешь в Кёдоку?       — А ты, смотрю, наблюдателен, хорошо меня знаешь, Не-на-виш-ка, — распевает ведьма завоевания в улыбке клыкастой. — Ну так что? По рукам? Тебе - лучший мир, мне - подаришь местечко в Созвездиях.       — Мы ведем бессмысленный диалог. Не в моих интересах, — отрезает он. — Ты хочешь лишить меня долгожданного интереса.       На лике с бездонными очами мелькает удивление.       — О чем ты?       Его суть, его сила, его слуги, его власть...       Она никогда не поймет его сторону. В жестокости, в ненависти ко всему живому, упиваться чужими муками... Она привязалась к образу страха.       — В моем существовании нет смысла, — просто отвечает он. — Рожденный стихийными бедствиями, я несу потери душ. Я ничего не чувствую. Это - естественный ход вещей. Катаклизмы, магики, войны - не хаос, но закономерность. Вы несете бремя жизни. Я - прерываю. Вы злитесь мессии. Я - просто прекращаю виток. Растения увядают. Так же и люди. Я стираю вас, и это - моя судьба.       Из фарфоровой чаши струится пар. Его взгляд обращен в пустоту.       — Если мне суждено уничтожить мир... Я хочу узнать, можно ли меня остановить, — с меланхолией он касается ручки - посудина вмиг обтягивается наростами, трещит, затягивается - лопается мелкими иглами. Нос и овечьи уши в порезах, вместо крови - кости бренчат. — Не мешай сорнякам цвести. Тогда, быть может, ты будешь полезна.       Фуджиминэ с плутоватым взором зеркалит Магику Ненависти - разбивает стакан о тонкий кулак, снимая перчатку зубами и с жадностью облизывая разбитую кожицу пальцев.       — Учту твое пожелание, Ненавишка. Немного облюбую их, и после - растягивай свое удовольствие.       Она ничего не поняла, со скукой подмечает он.