Сон

— Слишком поздно, Хельга. Я уже увидел смерть. Она в конце каждого пути. Она сидит на бруствере и ждёт, когда кончится патрон, когда дрогнет рука, когда усталость пересилит страх. Я иду туда и не сверну. — Тогда зачем я тебе снюсь? — спросила она с болью. Он взял её руку, во сне она была тёплой и живой. — Чтобы ты узнала. В конце, не когда отпоют и зароют, а в самый последний миг, когда ещё можно слышать и чувствовать, я не буду молиться богу, которого разлюбил. Не буду просить пощады у врага. Я вспомню только одно слово и скажу его тебе. — Какое? — прошептала Хельга. — Прости. Она покачала головой. Слёзы текли по её щекам, такие же настоящие, как и этот вещий сон. — Не за что мне тебя прощать, дурак..За что? — За всё, — сказал он. — За то, что ушёл и не обещал вернуться, за то, что письма твои не читал, боялся размякнуть. За то, что, может быть, тебя там, наяву, давно уже нет, а я придумал тебя здесь, в блиндаже, чтобы было легче умирать. — Я есть, — твёрдо сказала Хельга. — Живая. Настоящая. И жду. Он хотел ответить, но сон начал распадаться, как туман под солнцем. Потолок блиндажа обрёл чёткость, запах махорки ударил в нос, за стеной к закашлял часовой. — Хельга? — позвал он. Никого. Только давящая тишина. Холодный воздух и её голос, уже почти не слышный: — Я знаю, что ты попросишь прощения. И я его даю, но ты всё равно возвращайся. Живым. Он окончательно проснулся, снаружи серело. Где-то вдалеке застучал пулемёт, коротко, зло. Наступило начало нового дня, который мог стать последним. Антонин сел, сунул ноги в кирзачи, нашарил флягу и сделал глоток противной тёплой воды. Потом, ни к кому конкретно не обращаясь, а, возможно, небу, земле, той, что приснилась, тихо сказал: — Прости. И вышел из блиндажа. Потому что идёт война, а у неё свои законы: жестокие, безжалостные к тем, кто любит и помнит.