Голубка

Этот мир полон темноты и одиночества. Ужасный мир в ужасном замке, в ужасном теле, с ужасной историей. Никто не смог бы жить в таком мире, не правда ли? Но правда ли? Когда твои руки не способны приласкать, годные лишь на порезы и шрамы, пугающие людей вокруг, невольно задумываешься над тем, насколько вообще нужны тебе эти люди. И люди кричат: «да! Нужны конечно! Кто ты без общества?», но правда кроется в том, что без общества ты – это ты. Твои руки – острые лезвия, способные кромсать на куски и скрупулёзно выстригать из обычного куста настоящий экспонат. Опасное оружие, протыкающее насквозь и выстругивающее прекрасные белые блёстки, летящие по небу. Ты боишься дотрагиваться до тех, кого любишь, ведь думаешь об остроте своих ножниц, а, познав любовь, неизбежно познаёшь и страх, и боль, и предательство. И путь твой предначертан одиночеством, ужасен для всех, кто посмотрит со стороны. Но ужасен ли он будет для тебя? Посуди сам, взглянув на испуганные лица розовых горожан. Посуди сам, вспомнив женщину, которая, почему то, начала раздеваться, а потом – возмущаться, хотя ты даже не двигался с места. Посуди сам, увидев, насколько сильно отличается острота лезвий от мягкости пальцев. И, знаешь что? В момент, когда рассудишь, ты поймешь, что ножницы твои имеют возможности намного более чудесные, чем у мягких человеческих пальцев. И поймёшь, что эти пальцы – не твой путь. И улыбнёшься. Обязательно улыбнёшься своему создателю за то, что он породил тебя именно таким. С ножницами вместо рук и испуганным взглядом. Эдвард любил птиц и собак: они не пялились на его руки и не требовали делать этими руками что то, для чего они не предназначены, вместо этого благодарно лая за удобную стрижку шерсти, доселе закрывавщей глаза, или удовлетворённо чирикая на практично подстриженной веточке. Каждый раз, когда аккуратные кусты начинали шевелиться, выдавая чье-то присутствие, он вздрагивал в ожидании угрозы и замирал, подняв брови и растопырив пальцы в растерянности. А после аккуратно улыбался новому зверьку, который совсем его не боялся. Да, была у Эдварда такая особенность, которую, если бы он был чуть более осведомлён в человеческой поп культуре, непременно назвал бы «диснеевской»: звери и птицы совершенно не боялись заточенной стали его пальцев, вместо этого с охотой наслаждаясь удобствами, которые эти лезвия создают. И Эдвард с радостью делился своим одиноким пространством с милыми созданиями, раз за разом оставляя место для гнёзд в кустарниках и самые разные проходы меж растений в саду. Иногда любопытному молодому человеку становилось до жути интересно, какие же на ощупь эти существа. Он даже грустил иногда о том, что не может осязать мягкость их шерсти и перьев, боясь поранить так, как ранил себя и других людей, хотя и обещал себе впредь не сокрушаться о своей особенности. Эдвард был уверен, что его пальцы не могли без последствий прикоснуться к живому существу, особенно такому хрупкому. Но однажды он нашёл решение. В саду сегодня было тихо и светло. Свет Эдвард любил: он почему то напоминал ему о существовании любви, а ещё выманивал зверьков погреться на солнышке, беззаботно обращая лапки к небу. Газон мерно приобретал прежний ровный вид, и Эдвард, наклонившись к земле, дополз до небольшого прудика пока стриг траву. Взгляд его был сосредоточен и как всегда жалостлив, хотя на душе было вполне приятно. Он поглядел с минуту на своё отражение в пруду, повертел головой влево-вправо и взгляд его наткнулся на небольшую голубку, стоящую чуть поодаль. Птичка курлыкала и забавно качала головой, рассматривая человека перед собой и будто отзеркаливая его собственные недавние движения. Лезвия потянулись к перьям, но сразу присекли себя в страхе поранить. Не страшно, что нельзя потрогать. Он просто полежит рядом, это уж точно не сможет навредить милому созданию. Эдвард слегка улыбнулся, поджав губы, и лёг на траву рядом. Молчаливый взгляд изучал птицу: светлое – почти белое – оперение, аккуратный треугольный клюв, две чёрные бусинки глаз. Голубка кого то ему напоминала и этот образ, гуляя на задворках сознания, гудел на кончиках пальцев, всё сильнее побуждая прикоснуться, приласкать, но Эдвард усилием воли оставался неподвижным: нельзя. На душе так спокойно, солнце пригревает спину, покрытую чёрным плотным слоем кожи, будто обнимая, и Эдвард, убаюканный моментом, прикрывает глаза. После городских тревожных ночей ему стало порядком легче спать в своей обители, поэтому задремать на траве уже ничего ему не стоило. Аккуратно стриженная трава щекотала щёку и нос: даже после стольких порезов кожа его лица оставалась всё такой же чувствительной. Трава, кажется, пушинка от одуванчика.. И что то, что Эдвард не смог сходу узнать. Открывая один глаз в стремлении понять, что за нежная материя касается его лица, он обнаруживает светлые перья голубки, что со счастливым видом потиралась головой о его бледную щёку, которая вдруг дёргается в улыбке. Эдвард плохо разбирается в чувствах. Но, наверное, это было счастье.