«Гирлянды между нами»

Зима — это волшебное время года. Природа начинает жить в каком–то необычном ритме, понятном только ей, покрывая землю белоснежными покрывалами. Деревья покрываются белым, словно хлопковым покрывалом, преображаясь в совершенно другой вид. Воздух становится морозным, с лёгкой свежестью. А снежинки, что падают с неба, танцуют какой–то танец, завораживая своим видом. Каждая из них уникальна, изящна. Завораживает своим видом, если успеть её поймать и присмотреться. В преддверии Нового года город оживает и наполняется красками. На многих домах можно заметить яркие чуньлянь совместно с цзяньчжи. Красные свитки с золотыми иероглифами украшают двери, окна и арки, обещая изобилие, удачу и благополучие в наступающем году. Улицы, парки и дома наполняются яркими красками фонарей — алых и золотых, синих и зеленых оттенков — которые свисают гирляндами над головами. Ароматы выпечки и другой вкусной еды манят с каждой лавки: тут и сладкие юаньсяо, и пышные няньгао, и сочные цзяоцзы с разными начинками. Шум ярмарки тянется по улице на долгие метры — от площади до набережной, от старого квартала до новых районов. Торговцы зазывают покупателей, дети бегают между прилавками, выбирая бумажные маски и свистульки, пожилые пары неспешно прогуливаются, любуясь украшениями. Всюду смех, музыка, перезвон колокольчиков и треск фейерверков — город готовится встретить Праздник Весны во всей красе. Люди спешат купить подарки, выбирают новые наряды, рассматривают бумажные вырезки с изображением драконов и фениксов. Каждый уголок дышит предвкушением Чуньцзе — Праздника Весны, который дарит небольшую сказку, надежду на что–то новое, волшебное, как цветущая слива мэй, что радует своими цветками в холодный период. Все люди наслаждаются волшебной атмосферой, которая постепенно стала окутывать город в канун Нового года. Вернее, практически все. Пожалуй, Се Юньци был исключением из правил. Люди спешили с покупками, украшали дома, развешивали красные фонари. Всё это казалось ему чужим и далёким. Он не мог разделить их радость, хотя и понимал: это не вина города, не вина праздника. Он больше не чувствовал того детского восторга, с которым ждал Чуньцзе в детстве. Он не был уверен, когда всё переменилось, — что ожидание столь волшебного праздника стало ему не то, чтобы ненавистным, а скорее безразличным. Возможно, всё изменилось со смертью родителей? Когда его взяла под опеку тётя Чу — двоюродная сестра его отца, — новогодние праздники перестали быть такими, как прежде. Все праздники были организованы за пределами дома: дни рождения — в ресторанах с безликими официантами и заранее составленным меню, Новый год отмечали на каких–то мероприятиях, благотворительных вечерах. Там было много огней, музыки, дорогих блюд и громких тостов, много фальшивых улыбок и людей с грустными глазами. Там не было праздника. Там всё было фальшивое, словно искусственное. Тётя Чу считала, что «всё должно быть на высшем уровне»: приглашённые артисты, фотографы, фуршеты с устрицами и трюфелями. Но в этой роскоши не было тепла. Он считал, что она хороший человек, но родитель из неё плохой. По крайней мере для него. Она искренне старалась, если не заменить родителей, то оказать нужную поддержку. Но делала она это своими методами. Покупала ему дорогие вещи, водила на лучшие мероприятия, хвасталась им перед знакомыми: «Посмотрите, какой у меня красивый племянник!». Но при этом никогда не спрашивала, чего хочет он сам. Какой ребёнок любит с самого детства быть в окружении чужих взрослых? Ему пришлось слишком быстро привыкать к такому темпу и образу жизни, ведь для тёти Чу праздник был витриной: чем ярче, чем дороже, тем лучше. А то, что за всей этой красотой пустота — её, похоже, не волновало. Видимо, все взрослые становились такими. И не принимали тех, кто пытается выделиться, найти счастье не в роскоши, а в чём–то другом, более важном, но простом. Се Юньци повзрослел. Он уже несколько лет не жил с тётей — съехал, как только появилась возможность. Он давно мог попробовать начать всё сначала: радоваться мелочам, вернуть предвкушение праздника. Но что–то всё равно мешало. Он понимал, что проблема не в отсутствии дорогих украшений, роскошных блюд или приглашённых артистов. Ему это всегда было ни к чему. Проблема была в нем самом — в том, что он разучился верить в волшебство. В то, что праздник может быть простым, домашним, настоящим. Годы жизни с тётей Чу оставили след: он привык считать, что ценность чего-либо измеряется его стоимостью, а радость — количеством восхищённых взглядов. Он считал, что потерял вкус к жизни. Любые эмоции — не только связанные с праздниками, но и в обычной жизни — казались блёклыми, унылыми, однообразными. Дни сливались в бесконечную череду долгих часов: работа, дорога домой, еда, сон, снова работа. Он выполнял всё механически, будто на автопилоте, и давно забыл, каково это — чувствовать настоящее волнение, радость или даже грусть. У него не было даже желания отвлечься на что–то — ни на спорт, ни на какое-нибудь хобби. Всё казалось бессмысленным. Он ходил на работу, возвращался домой, кушал в одиночестве глядя в окно, ложился спать — и так по кругу. Даже книги, которые раньше увлекали его на несколько часов подряд, теперь вызывали лишь усталость. Он откладывал их после пары страниц, понимая, что не может сосредоточиться. Се Юньци не страдал — он просто не чувствовал. Ни радости, ни грусти, ни тревоги, ни надежды. Он был словно робот запрограммированный выполнять одни и те же задачи, только вот словно кто–то вынул из него важные детали и забыл вернуть. Он пытался убедить себя, что это нормально — просто усталость, стресс, возраст. Но в глубине души знал: дело не в этом. Где–то на пути он потерял способность восхищаться, удивляться, радоваться мелочам. Будто внутри перегорела лампочка, которая когда-то освещала мир тёплым светом. Всё стало таким предсказуемым, будто он застрял в замкнутом круге, из которого не было выхода. Даже воспоминания о детстве, о тёплых новогодних вечерах с родителями казались далёкими и размытыми, как сон, который не удаётся удержать после пробуждения. До тех пор, пока он не встретил его. Его встреча с Мо Хэ произошла совершенно не по плану для них двоих. Но это была словно судьба — как красная нить, что связывает людей, несмотря на расстояния, время и обстоятельства. В тот день ему было необходимо заехать в университет к двоюродной сестре, чтобы завезти ей материалы по учёбе — она забыла их дома в спешке из - за бессонных ночей перед семинаром. Се Юньци не любил бывать в учебных заведениях: они напоминали ему о годах, когда он пытался оправдать чьи–то ожидания, а не следовать своим желаниям. Но отказать сестре он не мог. У него сложились неплохие отношения с ней, хоть у них была небольшая разница в возрасте. Он поднялся на четвёртый этаж, нашёл нужный кабинет и постучал. Дверь приоткрылась, и выглянула его сестра — Чу Чжэнь. На её голове была причёска, где от виска к затылку шёл изящный узор: каждая прядь вплеталась лишь на миг, чтобы тут же освободиться и упасть волной вдоль шеи. В причёске была закреплена серебряная буяо с лотосами. Возможно, девушка выглядела очень бодро, но тот, кто хорошо знаком с ней, мог сразу разглядеть следы недосыпа, замаскированные косметикой. При виде брата на её лице появилась улыбка. — Юньци! Ты мой спаситель! — прошептала она, стараясь не шуметь и не мешать одногруппникам подготавливаться к предстоящему семинару. — Я всю ночь готовилась, и, видимо, немного торможу — вот и забыла. — Все в порядке, держи, — он протянул папку с распечатанными материалами. — Удачи с этим, мне пора, но ты пиши, если что. Чжэнь кивнула и скрылась в аудитории. Погрузившись в свои мысли, он не заметил его и сбил с пути. Документы, что нёс человек, разлетелись по полу. — Чёрт, простите за это, — он опустился на корточки, торопливо собирая листы бумаги. — Всё в порядке, — раздался спокойный голос, казалось, он не выражает никаких эмоций. Се Юньци замер. Подняв глаза, он увидел на лице мужчины, который казался чуть старше него, поджатые губы — это явно выражало недовольство от случившегося. Брови незнакомца слегка нахмурились, а пальцы, подбирающие листы, сжались чуть сильнее обычного, будто сдерживая раздражение. Но голос оставался ровным, почти безразличным: — Такое порой случается, все нормально. Се Юньци невольно сглотнул. Контраст между словами и выражением лица заставил его почувствовать себя ещё более виноватым. Он чувствовал себя учеником, который не выполнил задание или не так что–то понял. Он торопливо собрал последние листы, аккуратно сложил их в стопку и протянул мужчине, стараясь поймать его взгляд: — Простите ещё раз. Я был невнимателен. — Я же сказал, не стоит, — коротко ответил тот, беря бумаги. Их пальцы соприкоснулись, когда он передавал стопку бумаги. Затем незнакомец выпрямился, отряхнул брюки и добавил уже мягче, но всё так же бесстрастно: — Просто в следующий раз будьте осторожнее. Это всего лишь бумага. Но будь вы на улице, кто знает, чем бы это обернулось? Он развернулся и пошёл прочь, оставив Се Юньци стоять посреди коридора. Тот проводил его взглядом, ощущая, как неловкость постепенно сменяется любопытством: «Почему из–за такой мелочи я чувствую себя, словно нашкодивший котёнок?» После встречи в коридоре они стали видеться чаще. То они сталкивались вечером в магазине при выборе овощей или иных продуктов, то утром в кофейне: Юньци ожидал свой латте, а незнакомец, как позже выяснилось, — Мо Хэ — ждал свой чай Лун Цзин. Постепенно они стали здороваться при встрече. Сначала это были быстрые кивки головой друг другу — короткие, почти незаметные. Всё изменилось ранним утром. Се Юньци, как обычно, зашёл в уже полюбившуюся кофейню за латте. Он уже собирался назвать заказ, когда бариста с виноватым видом развёл руками: — Простите, у нас неполадки с кофемашиной. Мы чиним, но это займёт минут 15–20. Если вы не спешите, мы предложим вам скидку на следующий заказ. — Все в порядке, ничего страшного, — кивнул Се Юньци, — Я подожду. Он обвёл взглядом помещение: с самого утра, на удивление, было довольно людно, и все столики были заняты — в ожидании починки или теми, кто успел получить свой заказ. Кто–то листал газету, кто–то уткнулся в телефон, пара студентов оживлённо спорила над раскрытыми учебниками. И тут его взгляд зацепился за знакомый силуэт у дальнего окна. Он сидел вполоборота к нему, перед ним стояла чашка с чаем, от которой поднимался лёгкий пар. Тёмные волосы были собраны в хвост, алая лента создавала контраст на фоне тёмных волос и тёмной однотонной одежды, что была на нем. Он читал какую – то книгу, время от времени отпивая чай и задумчиво смотрел в окно. Се Юньци замер на мгновение, заворожённый этой картиной. В его сосредоточенности было что-то почти магическое: как будто весь мир вокруг перестал существовать, оставив только его, книгу и вид за окном. Он словно погрузился в медитацию, и остальное его совершенно не беспокоило. Он направился к его столику и, слегка коснувшись спинки свободного стула, спросил: — Можно присоединиться? Оторвавшись от своих размышлений, тот взглянул на него, а затем произнес спокойным голосом: — Доброе утро, Юньци. Прошу. — Мо Хэ кивнул на свободное место напротив, приглашая его. Он на мгновение замер, удивлённый тем, что он запомнил его имя, а потом ответил, стараясь скрыть лёгкую дрожь в голосе: — Доброе утро, Мо Хэ. Вы запомнили, как меня зовут? — Могу ответить тем же вопросом. У меня прекрасная память: сложно не запомнить человека, которого видишь несколько месяцев подряд и слышишь его имя в заказах, — произнёс Мо Хэ ровным голосом, едва заметно улыбнувшись. — Аналогичная ситуация, — ответил Юньци с лёгкой улыбкой. Тем утром они разговорились, пока был ремонт кофемашины. Но потом их разговоры стали чаще, длиннее. Сначала это были разговоры, пока они ожидали заказ, потом по пути на работу. Однажды во время очередной прогулки они заговорили о своих профессиях. Се выяснил, что Мо Хэ ведёт курс международного публичного права в университете, где их пути впервые пересеклись — в том самом коридоре, где произошла их первая неловкая встреча. Сам же он работал аналитиком бизнес–процессов. Скучная, но высокооплачиваемая работа. — Иногда мне кажется, что я трачу жизнь на составление отчётов и схем, — признался Се Юньци, глядя вперед, но его взгляд ни цеплялся за что–то конкретное, пропуская виды вокруг него. — Всё чётко, логично, эффективно, но без души. — Понимаю, — кивнул Мо Хэ. — Но ведь в любой работе можно найти смысл. Даже в отчётах. — В отчётах? — он усмехнулся. — Какой смысл может быть в анализе цепочек поставок или оптимизации документооборота? — Но ведь за каждой цифрой — человек, — мягко сказал Мо Хэ. — Как в международном праве: договоры, конвенции, протоколы — на первый взгляд, сухие документы. Но за ними — судьбы народов, культура, история. И моя педагогическая задача: научить студентов видеть за текстом закона живую реальность. Не просто заучивать статьи и своды правил, а понимать их смысл, осознавать последствия применения. Показать, что международное право — это не набор дат и событий, а система, влияющая на жизнь миллионов людей. — Вы умеете находить глубину там, где другие видят только поверхность, — заметил он. — Это вопрос угла зрения, — ответил Мо Хэ. — Важно не ограничиваться анализом сухих фактов. В любой ситуации есть как минимум две стороны. Проблема в том, что с возрастом мы всё больше подстраиваемся под общепринятые стандарты и утрачиваем способность видеть простые, фундаментальные вещи. А мы, когда взрослеем, начинаем жить по шаблонам и забываем про самые простые вещи. Вот и всё. — Звучит впечатляюще. — в голосе Се Юньци звучало восхищение. Постепенно разговоры стали на более откровенные, личные, важные темы. День за днём они сближались. Им действительно было легко рядом с друг другом. Поэтому, когда встречи перетекли в свидание, затем ещё одно, а затем они стали ночевать друг у друга, потихоньку наполняя их жизнь и совместные дни нечто важным. Через несколько месяцев ночёвок друг у друга было принято решение съехаться вместе. Они нашли квартиру недалеко от работы — достаточно просторную, чтобы у каждого было своё рабочее место: светлое окно для Мо Хэ, где он мог раскладывать материалы для лекций, и тихий угол для Се Юньци, где он мог сосредоточиться на аналитических отчётах. При переезде у них оказалось на удивление мало вещей. Мо Хэ хоть и имел стабильный доход, не позволял себе лишних трат. Эта привычка укоренилась давно: когда–то экономия была необходимостью, а потом превратилась в образ жизни. Мо Хэ не видел смысла в обновлении гардероба ради моды — он чинил то, что имел. Украшения казались ему бесполезными символами статуса. Его мир ценностей строился иначе: книги как источник знаний и мудрости, фотографии с важными ему людьми или событиями из жизни. Эти вещи не блестели и не кричали о себе, но несли в себе подлинную ценность — ту, что не измеряется деньгами. А Се Юньци после переезда от тёти взял не так много вещей — только те, что были связаны с его домом. Фотографии с семьей, которых было очень мало, украшения принадлежавшие его матери, любимые книги. Пожалуй, этим двоим предстояло ещё многое, прежде чем квартира, в которой они планируют жить, станет действительно их домом. Но главное, что они вместе. Первые недели в новом пространстве были полны проб и ошибок — маленьких бытовых открытий, которые постепенно превращались в привычки. Но их совместная жизнь стала наполняться маленькой совместной рутиной. Пытаться подстроиться под совместный график сна оказалось не так просто: Мо Хэ вставал весьма рано, наслаждался временем утром — заваривал шен пуэр, просматривал лекции, делал зарядку, пока город ещё спал. Юньци же любил поспать подольше и собираться в ускоренном темпе, часто допивая кофе на бегу. Постепенно они стали подстраиваться друг под друга. Юньци смог уговаривать полежать с ним лишние десять минут, взамен он готовил разные завтраки и научился заваривать чай так, как нравится пить его паре. Они завтракали у окна, делились планами на день. Вот уже близился не только год их совместной жизни, но и первый совместный Новый год. Юньци признался, что уже много лет не ощущал никакой радости от праздника — для него Новый год давно потерял то самое волшебство. Сначала «празднование» у тёти, для которой была важна красивая картинка, но не содержание, потом жизнь в одиночестве, его стандартный набор блюд из доставки, он включал телевизор, лишь бы был фоновый шум, который заполнит тишину, которая особенно остро ощущалось в эту ночь. И только с появлением Мо Хэ его жизнь стала наполняться эмоциями. Они договорились, как проведут этот Чуньцзе вместе, и жизнь Се Юньци начала наполняться небольшим предвкушением праздника. Он уже представлял, как они вместе украсят квартиру красными фонариками, как будут готовить традиционные блюда, делясь воспоминаниями о прошлых праздниках. Но всё изменилось, когда Мо Хэ получил срочный вызов на академическую конференцию за городом. — Юньци, мне очень жаль, — сказал он, нервно сжимая в руках письмо с приглашением. — Это важная конференция по международному праву, мой доклад включили в основную программу. Но она закончится только за пару дней до Нового года. А из-за возможных снегопадов дорога может занять гораздо больше времени. Я смогу вернуться только утром, уже после праздника. Се Юньци почувствовал, как радостное предвкушение в груди сменилось горьковатым разочарованием. Но он быстро убрал с лица разочарование. Ведь важно то, что у них будет возможность провести время так, как они действительно планировали, пусть и изменится слегка дата. — Ничего страшного. Главное, чтобы конференция прошла успешно. Ты столько работал над этим докладом. Я действительно видел и знаю, как это важно не только для карьеры, но и лично для тебя. Мо Хэ поднял на него глаза — в них читалась искренняя благодарность за понимание. После того, как они узнали друг друга ближе, проявлять истинные эмоции стало проще. Теперь он знал, что ему не безразлично, как в первую встречу, когда он прятал эмоции за маской вежливости. — Спасибо, Юньци, — тихо сказал он. — Правда, спасибо. Я так хотел встретить Чуньцзе с тобой. Но ты прав: это действительно важный шаг в карьере. И я обещаю, что постараюсь вернуться как можно скорее. Пока Мо Хэ был на конференции, дни тянулись непривычно долго. Они созванивались по вечерам или обменивались короткими сообщениями — пару строк о прошедшем дне, фото какой-то мелочи: Юньци присылал фото погоды, а Мо Хэ — вид из окна конференц–зала или чашку чая на подоконнике. Но без его присутствия всё словно стало возвращаться назад, до встречи с ним: квартира казалась слишком просторной и тихой, привычные дела — пустыми, а предвкушение праздника понемногу угасало. Накануне праздника, Юньци пришла идея украсить дом, чтобы, когда вернется Мо Хэ, атмосфера была более подходящей для его встречи. И, возможно, ему самому хотелось ощутить немного того волшебства, которое он столько ждал. Развесив чуньлянь на двери их квартиры, он решил заняться обстановкой дома. Окна украсил перевёрнутым иероглифом «фу» — символом счастья, которое вот–вот войдёт в дом. В спальне появились красные узлы бесконечности и единства сердец: замысловатые плетения, которые, по поверью, скрепляют любовь и оберегают союз. Синий и зелёный двойной денежный узел украсил рабочее пространство — как пожелание процветания и стабильности в новом году. Когда оставалось несколько часов до Нового года, Юньци решил украсить комнату гирляндой. Он так давно не имел дела с украшениями: в те годы, когда были живы родители, ему не позволяли этим заниматься, из–за его возраста. А после, у тёти, никто не украшал дом: все праздники проходили в заранее декорированных ресторанах. Что уж говорить про те годы одиночества — тогда Новый год означал лишний выходной, который можно было провести за отчётами или сном. Гирлянда оказалась упрямой: провода спутались в клубок, не желая распутываться. Он включил её в розетку, проверяя, что все огоньки работают. — Это изобретение придумал какой–то демон, я в этом уверен, — шипел Юньци от недовольства, воюя с гирляндой. Он пытался распутать провода, но они словно нарочно запутывались ещё сильнее. — Да что ж ты такая упрямая! Пока он воевал с проводами, он совершенно не услышал, как поворачивается ключ в дверях, и тихо закрывается дверь. В прихожей остался шлейф морозной свежести, и легкий запах цитруса. Не включая свет в коридоре, Мо тихо прошел в гостиную и замер на входе в комнату. Се стоял у дивана без рубашки, даже в темноте и в свете силуэт чётко вырисовывался на фоне полупрозрачных штор. В левой руке он держал гирлянду, аккуратно распутывая провода, запутавшиеся в его пальцах, поднимаясь выше к запястью. Свет падал на торс, очерчивая кубики пресса, рельеф плеч и ключиц. На нём были только тёмные джинсы с низкой посадкой — ткань лишь подчёркивала очертания талии. Мо Хэ стоял неподвижно, впитывая этот момент. Время будто остановилось. Он видел, как напряжены его пальцы, как сосредоточен взгляд, направленный на путаницу проводов. Слышал его возмущение на эти провода, и шипение, словно он обиженный кот. Но почему–то этот момент казался ему завораживающим. В этом простом действии — распутывании гирлянды — было больше искренности и близости, чем в самых пышных романтических сценах. Он сделал осторожный шаг вперёд, нарочито громко поставив ногу на пол. Юньци вздрогнул, резко обернулся, и в его глазах по очереди вспыхнули эмоции: сначала удивление, потом — искренняя радость, а следом — явное облегчение. Гирлянда всё ещё была зажата в его руке. Огоньки дрогнули от резкого движения, рассыпались по стенам дрожащими бликами, окрашивая комнату в синие и белые оттенки. Тени заиграли на потолке, будто танцуя в такт невидимой музыке. — Ты… ты вернулся? — выдохнул он, и голос его слегка сорвался от волнения. Он не ответил словами. Просто улыбнулся и начал сокращать расстояние между ними. — Вернулся, — тихо произнёс он, протягивая руку и касаясь его запястья, где находились провода гирлянды. Его пальцы слегка скользнули вверх по руке, прежде чем остановиться у локтя. — И знаешь что? Мне очень нравится то, что я вижу. Особенно одна деталь — он чуть прищурился, скользя взглядом от гирлянды к его лицу, — которая точно не висит на стене. Юньци замер, всё ещё сжимая в руке гирлянду. Огоньки слабо мерцали, отбрасывая дрожащие блики на его лицо — на линии скул, на приоткрытые губы. Он не отрывал взгляда от его руки на своём предплечье: от прикосновения по коже побежали мурашки. — Правда нравится? — хрипло переспросил он, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное выражение лица. Но глаза выдавали — в них плясали озорные искорки, а уголок рта предательски дёргался вверх, будто боролся с улыбкой. Пальцы, всё ещё сжимавшие гирлянду, слегка расслабились, и несколько огоньков мягко мигнули, отбрасывая блики на его лицо. Взгляд Мо скользнул по его лицу — задержался на губах, потом снова встретился с его тёмными глазами. В его зрачках вспыхнул чистый, первобытный голод — это был голод по близости, по прикосновению, по тому мгновению, когда расстояние между ними исчезнет совсем. Голос Мо Хэ стал чуть тише, но не потерял своей игривой интонации: — Знаешь, у меня есть пара идей, как сделать этот вечер ещё интереснее. Его пальцы нежно коснулись лица Юньци — сначала едва ощутимо, потом увереннее. Большой палец скользнул по скуле, очертил линию челюсти, затем накрыл его губы своими — резко, почти дерзко. Поцелуй получился жадным, нетерпеливым, как будто он слишком долго сдерживал себя и теперь больше не мог. Его губы требовали ответа, и в этом требовании было столько невысказанных чувств, что у Се перехватило дыхание. Он на мгновение замер, ошеломлённый внезапностью и напором, но уже в следующую секунду ответил с той же силой. Гирлянда выпала из его пальцев, мягко звякнув, когда провода коснулись пола. Но они обратили на это внимания. Поцелуй становился всё глубже, горячее. Мо слегка отклонил его голову назад, углубляя контакт, и тот подался навстречу, теряя ощущение реальности. Его руки взметнулись вверх, пальцы вцепились в его талию. Их дыхание участилось, смешиваясь в единое прерывистое звучание. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Юньци всё ещё держал его за талию, будто боялся, что он исчезнет. Его глаза горели, а губы чуть дрожали. Он не успел толком отдышаться, как пальцы Мо Хэ скользнули к затылку, мягко, но настойчиво возвращая его к своим губам. Он почувствовал, как его пальцы скользнули вдоль его позвоночника, вызывая волну мурашек. Второй поцелуй оказался ещё более пылким: теперь в нём читалась не только страсть, но и какое–то отчаянное облегчение, словно он боялся, что этот момент может исчезнуть, раствориться, как мираж. Их губы двигались в едином ритме — то нетерпеливо, то чуть замедляясь, будто изучая друг друга заново. Он ощутил, как его дыхание становится прерывистым, а пальцы крепче сжимают его талию. В воздухе повисло что–то первобытное, необузданное — чувство, которое невозможно было контролировать. Когда они наконец разомкнули объятия, оба тяжело дышали. Мо Хэ провел ладонью по его щеке, и это простое прикосновение сказало больше любых слов. На мгновение они замерли, глядя друг на друга, и в этом взгляде было всё: страсть, нежность, обещание продолжения. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. — С новым годом, дорогой. — В эту фразу Мо Хэ вложил слишком много себя и чувств. — С новым годом, драгоценный. Ты моё самое важное сокровище в этой жизни. — Се Юньци не врал. Встреча с ним, действительно изменила его жизнь только к лучшему. Огоньки гирлянды продолжали мерцать, где–то позади, отбрасывая на стены танцующие блики. А за окном были слышны звуки фейерверков и поздравлений.