Нимб

***

Чимин перевёлся в их школу в середине октября. Юнги запомнил это, потому что шёл дождь, а новенький стоял под козырьком без зонта и смотрел в одну точку — не в телефон, не в небо, а просто в мокрый асфальт, как будто искал там трещину, чтобы провалиться. — Ты живой? — спросил Юнги, останавливаясь рядом. Чимин поднял голову. Лицо — белое, под глазами синева, губы искусанные. Но улыбнулся. Тихо, как будто извиняясь за своё существование. — Да. Извините. — За что извиняешься, придурок? — Юнги нахмурился, потом сунул ему свою шапку. — На, уши отмёрзнут. Это было их первое «придурок». Потом их стало много. Чимин оказался тем, кого в их районе называли «стеклянный». Не потому что хрупкий — хотя и хрупкий тоже, — а потому что через него всё было видно насквозь. Когда ему было больно, это читалось за метр: плечи съёживались, пальцы начинали теребить край рукава, и он замолкал. Не огрызался. Не жаловался. Просто исчезал внутрь себя, и достать его оттуда можно было только одним способом — сидеть рядом и ждать. Травму Юнги вытащил из него по кускам, как осколки стекла из раны. Это случилось через месяц знакомства. Они лежали на крыше их же дома — Юнги тогда ещё не знал, что крыша станет проклятым местом, — и смотрели на звёзды. Чимин вдруг сказал: — Ты когда-нибудь хотел не просыпаться? Юнги замер. Повернул голову. Чимин не смотрел на него — смотрел в небо, и на глазах блестело. — Что за хуйню ты сказал? — Просто… бывает такое. — Не бывает, — отрезал Юнги. Сел, схватил Чимина за подбородок, заставил повернуться. — Слушай сюда, Пак. Если ты ещё раз такое скажешь, я выброшу твой телефон в окно. А потом привяжу тебя к себе верёвкой. Понял? Чимин улыбнулся опять своей виноватой улыбкой. — Ты смешной. — Я серьёзный, блять. Но Чимин не рассказал тогда. Потребовались ещё недели, один срыв в туалете школы, когда Юнги нашёл его сидящим на полу с разбитыми костяшками, и только после этого — после того, как Юнги обнял его и не отпускал два часа, а Чимин молча плакал ему в плечо, — слова потекли. Оказалось, что его бил отчим. Семь лет. С семи до четырнадцати. Сначала ремнём, потом кулаком, потом просто ногой, когда Чимин падал. Мать делала вид, что не видит. А когда видела — говорила: «Ты сам его провоцируешь». — Однажды он запер меня в подвале, — сказал Чимин ровным голосом, глядя в стену. — На двое суток. Без еды. Я выгрыз дверь. Ногтями. Кровью. Он потом сказал, что я ненормальный. Юнги не плакал. Он вообще редко плакал. Но тогда он зарыл лицо в волосы Чимина и сказал: — Если я увижу этого мудака, я убью его. Я серьёзно. Посадите — похер. — Его уже посадили, — тихо ответил Чимин. — В прошлом году. За другое. Мать теперь одна. Но… внутри осталось. Ты понимаешь? — Понимаю, — соврал Юнги. Он не понимал. Не мог. Ему никто не ломал кости. Но он понял одно: Чимин не просто грустный. Чимин живёт с монстром в голове, который каждый день шепчет ему: «Ты никто. Ты заслужил. Ты сломанный». И Юнги решил стать громче этого монстра. Он начал звать его «ангелом» — чтобы Чимин слышал другое слово. Каждый день. С утра в школе: «Привет, ангел». В столовой: «Ангел, дай сосиску». Ночью в переписке: «Ты спишь, ангел? Мне хуйня какая-то снилась. Ты там как?» Чимин каждый раз отводил глаза. Краснел. Говорил: «Прекрати». Но краешек губ всё равно полз вверх. Иногда это работало. Иногда нет. Один раз Юнги нашёл его в ванной с лезвием. Чимин сидел на полу, рукав закатан, а на предплечье — свежие, ровные линии, ещё неглубокие, только-только начали выступать капли. Юнги выхватил лезвие, разодрал себе палец, но не заметил. Схватил Чимина за плечи и заорал: — Ты обещал! Ты, блять, обещал мне, что позвонишь, если будет такая мысль! — Я не хотел тебя беспокоить, — прошептал Чимин. — Беспокоить?! — голос Юнги сорвался на петушиный фальцет. — Ты охренел, Пак?! Беспокоить! Я заявлю на хрен в полицию, что ты сам себя гробишь, и тебя положат в дурку, понял? Там кормить будут три раза в день и не дадут лезвий! — Ты не заявишь, — Чимин улыбнулся — разбито, слабо, но улыбнулся. — Ты боишься участка. — Зато я не боюсь привязать тебя к батарее! После того раза Юнги спал с ним по видеозвонку каждую ночь. Чимин сначала отнекивался — «я буду кашлять во сне, ты не выспишься», — но Юнги просто бросал телефон на подушку и говорил: «Заткнись и дыши. Я хочу слышать, что ты дышишь». И Чимин дышал. День за днём. Юнги вытаскивал его с края ещё трижды. Дважды — с крыши. Первый раз Чимин стоял на парапете, второй — просто сидел, свесив ноги, и смотрел вниз. Юнги тогда подошёл сзади, молча обхватил за талию и уронил обоих на бетон. Чимин ударился локтем, зашипел. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. Не зло. Устало. — Потому что я, блять, эгоист, — ответил Юнги, прижимая его к груди. — Мне нужен ты. Живой. С твоими тупыми улыбками и твоей тупой болью. Всё. — А если однажды ты не успеешь? Юнги тогда замер. Сжал его сильнее. — Не говори так. — Но если? — Тогда я за тобой пойду, — сказал Юнги в затылок Чимина. — Серьёзно. Ты думаешь, мне есть ради кого ещё жить? Чимин не ответил. Только выдохнул — долго, дрожаще, как будто выпускал из лёгких то, что держал годами. Юнги не знал тогда, что эти слова станут не обещанием, а приговором.

***

Олимпиада была 17 ноября. Юнги ненавидел это число навсегда. — Я быстро, — сказал он утром. Они стояли у подъезда. Дул ветер, Чимин кутался в толстовку на два размера больше — Юнгину, конечно. — Решу эти грёбаные интегралы и приеду. Закажем пиццу? Чимин кивнул. Улыбнулся — той улыбкой, когда рот улыбается, а глаза нет. — Иди. Я в порядке. — Ты всегда так говоришь, — Юнги прищурился. — Ангел. Ты правда в порядке? Чимин замялся на секунду. Посмотрел на небо — серое, низкое, ноябрьское. Потом снова на Юнги. — Правда, — сказал он. — Я тебя жду. Юнги поцеловал его в лоб. Чимин пах стиральным порошком и тем особенным теплом, которое было только у него — как будто внутри горела маленькая, очень уставшая свеча. — Не делай глупостей, — бросил Юнги, отходя. — Каких глупостей? — Чимин даже рассмеялся — сухо, картонно. — Я просто пойду в школу, потом домой. Всё. — Не лезь на крышу. — Не полезу. — Поклянись. — Клянусь, — сказал Чимин. И Юнги поверил. Потому что ангелы не врут. Он не заметил, что Чимин перекрестил пальцы за спиной. Школа. Уроки. Чимин сидел на последней парте, смотрел в окно и не слушал. Мысли жужжали, как мухи в банке. Утром он проснулся с чётким, холодным решением — таким ясным, каким не бывает ничего в его жизни. «Сегодня», — подумал он, когда чистил зубы. «Сегодня», — когда надевал школьную форму. «Сегодня», — когда Юнги поцеловал его в лоб. Чимин даже удивился, как спокойно это звучало в голове. Без паники. Без слёз. Просто — факт. Как погода на завтра. На большой перемене к нему подошёл Хосок — их одноклассник, добрый, шумный, всегда пытающийся всех обнять. — Чимин-и, ты какой-то бледный. Юнги опять тебя замучил? — Нет, — Чимин улыбнулся — легко, почти правдоподобно. — Просто не выспался. — А где он сегодня? — Олимпиада. — О, круто! Он же гений по математике. Ты гордишься им? — Очень, — сказал Чимин. И это была правда. Последний урок отзвенел в 15:40. Чимин вышел из школы, купил в автомате кофе — не пил, просто держал в руках тепло. Потом пошёл не домой. На крышу. Лифт не работал. Он поднимался пешком — девять этажей, медленно, пересчитывая ступеньки. На площадке перед выходом на крышу остановился. Достал телефон. Посмотрел на последнее сообщение от Юнги: «Я люблю тебя, ангел. Не скучай». Написал: «И я тебя. Удачи». Не отправил. Удалил. Потому что если бы отправил — Юнги бы что-то понял. А Чимин не хотел, чтобы его останавливали. В последний раз он хотел сделать что-то сам. Дверь на крышу была открыта — ржавая, с облупившейся краской. Чимин вышел на ветер. Ноябрь бил в лицо холодом, и это было хорошо — так он чувствовал себя живым. Последние секунды живым. Он подошёл к краю. Внизу — серый асфальт, припаркованные машины, пустая скамейка, на которой они сидели с Юнги. Район был тихим. Никто не смотрел. Чимин закрыл глаза. И сделал шаг.

***

Такси подъехало к дому в 18:03. Юнги вышел, хлопнул дверью, потянулся — шея затекла от восьми часов над задачами. В голове всё ещё крутились логарифмы. Он думал: «Чимин дома? Наверное, спит. Надо заказать пиццу». А потом он увидел. Сначала ему показалось, что кто-то выбросил манекен. Странная штука на асфальте — руки раскинуты, голова в красном. Грязный район, мало ли. Но сердце ударило раньше, чем мозг успел обработать картинку. А потом мозг догнал. — Нет. Он побежал. Споткнулся о бордюр, упал на колени, вскочил — не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме ледяной пустоты, которая разливалась откуда-то из груди. — НЕТ, НЕТ, НЕТ, БЛЯТЬ, НЕТ! Он рухнул рядом. Тело было ещё тёплым. Ещё тёплым, блять. Юнги схватил Чимина за плечи — худые, острые, такие родные, что хотелось выть. — Чимин-а! Чимин, слышишь меня?! Глаза закрыты. Ресницы чёрные, на щеке — синяк, старый, ещё с прошлой недели, когда Чимин ударился о дверной косяк. Губы чуть приоткрыты, будто он хотел что-то сказать. — Не смей! Не смей умирать! Ты обещал! ТЫ, БЛЯТЬ, ОБЕЩАЛ МНЕ! Юнги тряс его — сильно, отчаянно, как если бы можно было вытрясти обратно душу. — Открой глаза, Пак Чимин! Открой, я сказал! Мы закажем пиццу, понял? С ананасами, ты же любишь эту гадость! Я даже не буду спорить! Просто открой! Слёзы пришли не сразу. Сначала был крик. Крик, который разодрал горло в клочья — хриплый, звериный, на одной ноте. В какой-то момент соседи начали высовываться из окон, но Юнги никого не видел. Он посмотрел на голову Чимина. И увидел. Кровь растекалась по асфальту, собираясь в почти правильный круг — широкий, с неровными лучами в стороны. Голова лежала в центре. Как нимб. Точно грёбаный нимб. — Нимб, — выдохнул Юнги. Засмеялся — страшно, надрывно, на грани истерики. — Вот тебе и нимб. Ангел. Ты добился, да? Доказал всем, что ты не человек? Что ты — какой-то… сраный серафим? Он уткнулся лбом в грудь Чимина. Там, где сердце молчало. — Почему ты не позвонил? — шёпотом, в ткань школьной формы. — Почему, Чимин? Я бы приехал. Бросил бы эту олимпиаду на хер. Мне плевать на баллы, мне плевать на универ, плевать на всё. Ты же знаешь. Ты ЗНАЕШЬ, что я бы примчался. Зачем ты… Голос сломался. Юнги задохнулся, сглотнул ком — большой, колючий, как ёж в горле. — Зачем ты сделал это в тот день, когда меня не было? Это же нарочно, да? Ты ждал, когда я уйду? Думал, что так мне будет легче? ДУРАК! Ты, блять, конченый дурак! Как мне теперь жить, а? Как?! Он поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, бешенными. Он посмотрел в лицо Чимина — тихое, спокойное, почти счастливое. Так улыбаются только во сне. — Ты говорил, что я тебя спасаю, — прошептал Юнги, проводя пальцами по холодной щеке. — А я не спас. Я оставил тебя одного. На целый день. Ты был один с этой тварью у себя в башке, а я решал интегралы. Интегралы, блять. Ты там умирал, а я… я писал «ответ: 42». Он зажмурился. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Прости меня. Прости, прости, прости. Я не должен был уходить. Я знал, что ты врёшь. Я всегда знал, когда ты врёшь про «в порядке». Но сегодня я сделал вид, что поверил. Потому что был занят. Потому что устал. Потому что надеялся, что ты справишься сам. Какой же я мудак. Сирены выли где-то вдалеке. Кто-то кричал сверху: «Скорую вызвали!». Кто-то плакал. Мир вокруг существовал, но для Юнги он только что кончился. Он наклонился и поцеловал Чимина в лоб — туда, где волосы уже слиплись от крови. Губы стали солёными и медными. — Ты — свет, — сказал Юнги, глядя в закрытые глаза. — Самый тупой, самый больной, самый сломанный свет, который я когда-либо видел. И я бы всё отдал, чтобы ты зажёгся снова. Он посмотрел на кровавый нимб под головой Чимина — алый, страшный, идеальный. — Теперь ты правда ангел, — выдохнул Юнги. — Надеюсь, там, наверху, тебя любят сильнее, чем я. Потому что я не смог. Я не смог тебя удержать. Чимин не ответил. Юнги остался сидеть на асфальте, в луже, которая уже начинала холодать, и ждал, когда скорая заберёт то, что осталось от его мальчика. Внутри него самого с этого момента поселилась такая же пустота — чёрная, бездонная, навсегда.

***

Скорая уехала в 19:40. Юнги не помнил, как подписывал какие-то бумаги. Не помнил, как ответил на вопросы полицейского. Не помнил, как соседка тётя Кён сунула ему в руки стакан воды. Всё, что осталось в памяти — красный нимб на асфальте, который смывали тёплой водой из шланга. Вода смешивалась с кровью, розовые ручейки бежали в ливневку, и Юнги смотрел на это и думал: «Вот так. Растворяется. Исчезает. Как его не было». Ключи от квартиры он нашёл в кармане. Не помнил, как сунул их туда. Руки дрожали мелкой, противной дрожью — как у старика, как у наркомана на ломке. Он поднялся по лестнице пешком. Лифт всё ещё не работал. Каждая ступенька отдавала в колени. Дверь в квартиру была не заперта. Юнги толкнул её и вошёл. Тишина. Не та тишина, когда кто-то спит в соседней комнате. А та, когда никогда уже никто не проснётся. Она была густой, вязкой — можно было резать ножом. Юнги закрыл дверь, прислонился к ней лбом и просто стоял так минуту. Или час. Он не знал. Пахло Чимином. Как это возможно? Тело уже в морге, а запах остался — стиральный порошок, молочный шампунь, та самая свеча с корицей, которую Чимин зажигал по вечерам, потому что «так уютнее». Юнги ненавидел эту свечу. Говорил, что от неё болит голова. Теперь он бы отдал всё, чтобы зажечь её снова. Он прошёл в комнату. Вещи Чимина были повсюду. На кровати — толстовка, которую Юнги подарил ему на день рождения. Чёрная, с надписью «I'm fine» на груди. Иронично, блять. Чимин смеялся тогда: «Ты что, серьёзно?» А Юнги сказал: «Ты будешь fine. Я прослежу». Не проследил. На стуле — школьная форма, аккуратно сложенная. Чимин всегда складывал форму перед сном. Даже сегодня, когда собирался умирать, он сложил. Юнги схватил рубашку, прижал к лицу. Запах Чимина — последний, живой. Он зарыдал в голос, уткнувшись в белую ткань. — Ты сложил форму, — прошептал он. — Ты, блять, сложил форму перед тем, как пойти на крышу. Это так по-твоему. Так по-идиотски. Как можно быть таким аккуратным и таким безбашенным одновременно? Он упал на колени перед стулом. Обнял его, как человека. Всхлипы рвали горло, нос заложило, слюна смешалась со слезами. — Зачем? — спросил он у пустой комнаты. — Зачем ты не оставил записку? Хотя бы слово. Хотя бы «прости». Чтобы я знал, что ты думал обо мне в последнюю секунду. Но ты даже этого не сделал. Или сделал? Где? Где записка, Чимин?! Он начал шарить по столу. Тетради, ручки, зарядка от телефона — телефон, кстати, где телефон? Юнги вскочил, обшарил карманы куртки Чимина, которая висела на вешалке. Телефон был там. Экран треснут — наверное, при падении. Юнги нажал на кнопку. Батарея — 3%. Не открылось. Он сунул телефон в карман своих джинсов, потом передумал, положил на стол. Потом снова взял. — Ты мог позвонить, — сказал он телефону. — Ты мог написать. Я бы прочитал. Я всегда читаю твои сообщения сразу. Даже на олимпиаде. Даже когда нельзя. Ты знал это. Знал и всё равно не написал. Потому что не хотел, чтобы я тебя отговорил. Да? Ты хотел умереть сильнее, чем хотел остаться со мной. Он замолчал. Потому что это была правда. И она жгла кислотой. Юнги метался по квартире. Открывал шкафы, ящики, заглядывал под кровать. Зачем — он не знал. Может, искал ту самую несуществующую записку. Может, просто не мог стоять на месте, потому что покой стал ядовитым. В тумбочке со стороны Чимина он нашёл блокнот. Чёрный, потрёпанный, с замусоленными уголками. Сердце Юнги пропустило удар. «Дневник», — подумал он. «Сейчас я узнаю, что было у него в голове». Но блокнот на первый взгляд оказался пустым. Только на первой странице карандашом: «Прости меня. Я просто устал». Юнги хотел закрыть. Но пальцы сами перевернули страницу. И он замер. Страница была исписана. Мелким, нервным почерком Чимина — буквы прыгали, строчки съезжали вниз, где-то слова были зачёркнуты, где-то на полях дорисованы грустные рожицы. «8 октября. Юнги сегодня снова назвал меня ангелом. Я чуть не заплакал. Не от счастья. От того, что он не знает, какой я на самом деле. Ангелы не хотят умирать. А я хочу. Значит, я не ангел. Я обман» Юнги сглотнул. Пальцы задрожали. Он перевернул ещё. «15 октября. Мать звонила. Сказала, что отчима выпускают через два года. Через два года он выйдет и найдёт меня. Я знаю. Я лучше сам. Юнги говорит, что защитит. Но он не знает этого человека. Он сломает Юнги. А я не переживу, если Юнги пострадает из-за меня. Лучше я исчезну до того, как он вернётся» — Ты думал об этом? — прошептал Юнги. — Ты хотел защитить меня? Идиот. Конченый идиот. Я бы убил твоего отчима голыми руками. Ты не дал мне шанса. Он читал дальше. Страница за страницей. Чимин писал о боли — о той, которая живёт в груди и грызёт изнутри. Он называл её «червём». «Червь проснулся сегодня в пять утра и не дал мне встать с кровати. Юнги думал, что я проспал. Я просто не мог двигаться. Червь сказал, что я бесполезен». «2 ноября. Сегодня Юнги сказал: "Ты — свет". Я рассмеялся ему в лицо. Он подумал, что я счастлив. А я просто не мог плакать. Свет не гаснет сам. А я гасну каждый день. Значит, я не свет. Я фальшивка» Юнги прижал блокнот к груди. Дневник пах Чимином — той же бумагой и тем же молочным шампунем. — Ты никогда не был фальшивкой, — сказал он дрожащим голосом. — Ты был самым настоящим, что у меня было. А я не смог тебе это доказать. Дальше — записи становились короче. Словно Чимину было слишком больно даже писать. «10 ноября. Сегодня червь сказал: сделай это. Я стоял на крыше. Смотрел вниз. Внизу никого не было. Юнги писал контрольную. Я представил, как он узнает. И не смог. Спрыгнул вниз — с парапета, на крышу же. Упал, разбил колено. Вернулся домой. Сказал, что упал с лестницы. Юнги поверил. Он всегда верит. Потому что я хороший лжец» Юнги вспомнил разбитое колено. Он сам перевязывал его. Чимин шипел, морщился, но улыбался. «Я такой неуклюжий», — сказал тогда. А Юнги обозвал его «ангелом с дырявыми ногами». — Ты не был неуклюжим. Ты падал с крыши. С нашей крыши. А я… я ничего не понял. «14 ноября. Юнги сказал, что у него олимпиада 17-го. Сказал: "Всего один день". Я улыбнулся. Потому что понял: вот он. Мой день. Он не будет рядом. Никто не будет рядом. Червь будет. Червь всегда рядом. Червь сказал: "Наконец-то". Я согласился» Семнадцатое ноября. Дата, обведённая красным — не ручкой, а, кажется, фломастером. И дальше — четыре слова. «Юнги, ты не виноват» — НЕТ, — заорал Юнги, швыряя блокнот в стену. — НЕТ, НЕ ПИШИ ТАК! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА МЕНЯ ПРОЩАТЬ! Он упал на колени, подполз к блокноту. Поднял. Открыл на другой странице — последней. Там был рисунок. Не слова. Рисунок углём. Две фигуры на крыше. Одна стоит на краю — маленькая, худая, с нимбом над головой. Вторая — позади, тянет руку. Под рисунком надпись: «Я люблю тебя. Прости, что не могу остаться. Твой ангел (каким ты меня сделал)» Юнги завыл. Не плакал — выл. Как зверь, у которого отнимают детёныша. Звук был низким, гортанным, нечеловеческим. Он вырывался из груди, раздирал горло, и Юнги не пытался его остановить. — Ты сделал меня своим ангелом, — прочитал он вслух, по слогам, будто пробовал на вкус. — А я сделал тебя мёртвым. Он перечитывал дневник снова и снова. Все записи. От первой до последней. И чем больше читал, тем сильнее ненавидел себя. Потому что Чимин кричал о помощи в каждой строчке. Кричал так, что бумага дрожала. А Юнги слышал только своё «ангел». — Ты писал: «червь говорит мне, что я ничтожество», — бормотал Юнги, гладя страницы. — А я говорил: «ты ангел». Я перебивал твою боль своими глупыми словами. Я не слушал. Я просто затыкал тебя комплиментами. Потому что мне было удобно думать, что тебя можно вылечить любовью. Он закрыл блокнот. Положил на колени. Посидел так минуту. А потом пошёл в ванную. Аптечка висела за зеркалом. Юнги открыл её. Обычный набор: бинты, пластыри, зелёнка, йод, парацетамол, ибупрофен. И ещё — в самом углу, заваленная ватными дисками — плоская белая коробка. «Эсциталопрам». Юнги не знал такого слова. Он достал коробку, повертел в руках. Сзади — наклейка аптеки, дата выдачи: два месяца назад. Имя: Пак Чимин. — Что это? — спросил он вслух. Голос прозвучал чужим. Он открыл коробку. Внутри — блистеры с маленькими белыми таблетками. И инструкция. Мелкий текст, медицинские термины. Юнги пробежал глазами: «антидепрессант», «селективный ингибитор обратного захвата серотонина», «применяется при депрессивных эпизодах средней и тяжелой степени». Страница поплыла перед глазами. — Ты принимал таблетки? — прошептал он. — Ты, блять, принимал антидепрессанты?! И не сказал мне?! Он пересчитал блистеры. Два — почти полных. Один — наполовину пуст. Значит, Чимин пил их. Регулярно. Два месяца. Возможно, ему становилось легче. Или нет. Юнги не знал. Он вообще ничего не знал. — Почему ты не сказал? — он крикнул это в пустоту ванной. Голос ударился о кафель и вернулся обратно, насмешливый, пустой. — Я водил тебя к психиатру? Нет. Я давал тебе таблетки? Нет. Я вообще что-нибудь делал, кроме того что обзывал тебя ангелом и думал, что этого достаточно?!! Он сжал коробку так, что хрустнул пластик. Потом швырнул её в стену. Блистеры разлетелись, белые таблетки покатились по полу, забились под ванну, под раковину. — Я ничтожество, — сказал Юнги, глядя на своё отражение в зеркале. Красные глаза. Опухшее лицо. Взгляд — как у зомби. — Я думал, что любовь лечит. Идиот. Конченый, тупой, самоуверенный идиот. Он принимал лекарства, а я даже не заметил. Я не заметил, что мой парень глотает антидепрессанты, потому что был занят своей грёбаной олимпиадой. Он ударил кулаком в зеркало. Стекло треснуло — паутина разбежалась от центра. В осколках отражалось несколько Юнги, и каждый смотрел с ненавистью. — Это я убил его, — сказал он каждому из них. — Не отчим. Не мать. Не монстр в голове. Я. Потому что я знал, что он болен, и всё равно оставил его одного. Потому что я устал. Потому что мне надоело каждый день вытаскивать его с края. Потому что я хотел один день побыть нормальным подростком, который решает интегралы, а не нянька для самоубийцы. Слова выходили сами. Он не думал их — они вытекали как гной из раны. — Вот почему он умер. Потому что я хотел отдохнуть от него. Всего один день. И этот день стал последним. Ты слышишь, Чимин? ЭТО МОЯ ВИНА. Не твоя. Моя. Ты просто сделал то, что хотел сделать давно. А я не удержал. Я не был достаточно сильным. Я не был достаточно хорошим. Я был никем. Мусором. Он сполз по стене на пол ванной. Сел среди осколков стекла и белых таблеток. Кровь капала с разбитых костяшек на кафель, смешиваясь с лекарствами. — Ты называл меня своим спасением, — прошептал он. — А я оказался твоей смертью. Он просидел в ванной до полуночи. Потом встал, механически перевязал руку полотенцем, собрал таблетки с пола — все до одной. Положил обратно в коробку. А коробку поставил на тумбочку. Чтобы видеть. Чтобы помнить. Потом он лёг на кровать. На половину Чимина. Прижал к лицу его подушку — она всё ещё хранила запах. Тот самый. Корица, молоко, тепло. Юнги закрыл глаза. И не смог уснуть. — Чимин, — позвал он в темноту. — Ты здесь? Дай знак. Урони что-нибудь. Стукни. Шепни. Я знаю, что души не уходят сразу. Ты где-то рядом. Я чувствую. Тишина. — Ты злишься на меня? Правильно. Злись. Я злюсь на себя больше. Ненавижу. Каждую клетку. Каждую секунду, когда дышу. Потому что ты не дышишь. Он перевернулся на спину. Потолок был серым, с трещиной в углу. Они с Чимином собирались заклеить её обоями — купили рулон, он до сих пор стоит в прихожей. Теперь не надо. — Помнишь, как ты в первый раз сказал мне, что хочешь умереть? Я испугался так, что обоссался бы, если бы не был слишком напуган для этого. Я сказал: "Если ты умрёшь, я за тобой пойду". Ты тогда расплакался. Сказал, что я дурак. А я думал — это работает. Ты не умрёшь, потому что не захочешь убивать меня. Юнги засмеялся — сухо, страшно, как сумасшедший. — А ты всё равно убил. Меня. Не себя. Меня. Потому что я теперь живой труп, Чимин. Всё, что во мне было живого — ты забрал с собой на тот асфальт. Осталась только оболочка. И ненависть. Её много. Её так много, что я мог бы наполнить целый океан. Он сел на кровати. Включил ночник — маленький, в виде луны, который Чимин купил на блошином рынке. Свет был тусклым, жёлтым, почти живым. — Я буду ненавидеть себя до конца жизни. Каждый день. Каждый час. Каждый раз, когда увижу что-то, что напоминает тебя. А всё напоминает. Потому что ты везде. Ты в каждой детали этой квартиры. В каждой кружке, в каждой закладке в книгах, в каждой песне в моём плейлисте. Ты даже в сраных интегралах, потому что я решал их, пока ты умирал. Он взял телефон Чимина — тот самый, с треснутым экраном. Чудом батарея ещё держалась. Юнги нашёл диктофон. Нажал запись. — Привет, ангел, — сказал он в микрофон. — Это я. Твой личный придурок. Я не знаю, услышишь ли ты это когда-нибудь. Но я хочу, чтобы ты знал: я не прощу себе этот день. Никогда. Я мог бы приехать на час раньше. Или на полчаса. Мог бы позвонить на перемене. Мог бы написать "ты как?" — и ты бы ответил, и, может быть, голос бы у тебя дрогнул, и я бы понял. Но я не написал. Потому что я был занят. Серьёзно? Интегралы важнее, чем ты? Нет. Но я повёл себя так, будто да. Голос задрожал. Юнги зажмурился, сжал телефон так, что побелели костяшки. — Ты просил меня не винить себя, если что-то случится. Помнишь? Мы говорили об этом. Ты сказал: "Пообещай, что не будешь винить себя". Я пообещал. Я соврал. Прости, я всегда врал тебе, когда говорил "всё будет хорошо". Потому что я не знал. Я не знал, как сделать так, чтобы тебе стало хорошо. Я только умел сидеть рядом и говорить "ты ангел". А надо было водить тебя к врачу. Надо было заставлять пить таблетки. Надо было быть взрослее. Он остановил запись. Потом переслушал. Своим голосом было трудно. Он удалил запись. Нажал новую. — Знаешь, что самое смешное? — сказал он уже спокойнее, почти шёпотом. — Я завидую тебе. Ты больше не страдаешь. А я буду. Каждый день. До конца. И это правильно. Это моё наказание. Я не убью себя, Чимин. Не бойся. Я не последую за тобой, как обещал. Потому что это было бы слишком легко. А я заслуживаю страдать. Я останусь здесь. В этой квартире. С твоими вещами. С твоими таблетками. С этим дурацким запахом, который никогда не выветрится. И каждое утро я буду просыпаться и вспоминать, что тебя нет. И каждый вечер буду засыпать с мыслью, что это я тебя убил. Он нажал «сохранить». Потом положил телефон на подушку — на то место, где обычно лежала голова Чимина. И больше не сказал ни слова до утра. Рассвет пришёл серый, как и все рассветы в ноябре. Юнги сидел на полу, обняв колени, и смотрел в окно. За окном был их двор. Та скамейка. Тот асфальт, который теперь казался чище, чем обычно — тётя Кён хорошо отмыла. Он встал. Подошёл к окну. И увидел внизу женщину с коляской, двух школьников, которые курили за гаражами, и дворника, который подметал листья. Мир не остановился. Он никогда не останавливается, даже когда самый лучший человек в нём перестаёт дышать. — Сволочи, — прошептал Юнги всему миру. — Как вы смеете жить? Он отошёл от окна. Поднял с пола блистер, который пропустил ночью. Три таблетки. Эсциталопрам. Он посмотрел на них долго, потом сунул в рот и проглотил сухими. — Может, мне тоже станет легче, — сказал он. И рассмеялся. Горько, страшно, на грани истерики. — А может, я просто сдохну от передоза. Туда бы и дорогу. Ничего не случилось. Таблетки были слабые, детская доза. Чимин принимал их утром и вечером. Как отмеренные капли счастья в фармацевтической упаковке. Юнги сел на пол перед тумбочкой. Открыл ящик, где лежал блокнот с исписанными страницами. Перечитал последнюю запись про червя и 17 ноября. Закрыл. Потом лёг на пол. Прямо на линолеум, лицом вниз. Закрыл глаза. — Я больше никогда не буду называть никого ангелом, — сказал он в линолеум. — Это слово умерло вместе с тобой. Как и я, в общем-то. Как и я. Он провалился в сон без сновидений — тяжёлый, чёрный, наркотический. Тот самый, который приходит, когда человек слишком устал, чтобы умереть, и слишком жив, чтобы жить. Утром он проснулся от того, что зазвонил телефон — его собственный, не Чимина. Мать. Юнги сбросил. Потом мать снова позвонила. Он ответил. — Сынок, я слышала про мальчика… — голос матери был осторожным, как обращение к дикому зверю. — Ты как? — Нормально, — сказал Юнги. Чимина больше не было, чтобы врать про «нормально». Но Юнги научился у него. И врал теперь так же хорошо. — Приехать? — Не надо. Он повесил трубку. Встал. Пошёл в ванную. Посмотрел на треснутое зеркало. Треснутое — как он сам. Как его жизнь. Как обещания, которые он не сдержал. Он набрал в ладони холодной воды, умылся. Вытер лицо полотенцем Чимина. Взял с тумбочки коробку с эсциталопрамом. Открыл. Высыпал на ладонь одну таблетку. Посмотрел на неё. — Ты принимал это каждое утро, — сказал он пустоте. — Значит, и я буду. Чтобы быть ближе к тебе. Чтобы понять, каково это — просыпаться и знать, что без маленькой белой таблетки ты не справишься. Он проглотил. Запил водой из-под крана. — Я всё буду делать, как ты, Чимин. Жить в твоей толстовке. Спать на твоей половине. Принимать твои таблетки. Может быть, однажды я пойму. Может быть, однажды я прощу себя. А может быть, нет. Наверное, нет. Он пошёл на кухню. Поставил чайник. Достал две кружки — свою и Чимина. Налил в обе. Свою поставил перед собой. Чимина — напротив. — Доброе утро, ангел, — сказал он пустому стулу. — Сегодня я тоже не справился. Но я выпил таблетку. Может, завтра будет легче. Он знал, что не будет. Прошёл день. Второй. Третий. На третью ночь, когда Юнги сидел на полу в комнате Чимина, обложившись его вещами, он снова взял дневник. Перечитал последние страницы. И сказал в тишину: — Чимин, я знаю, ты не слышишь. Но если есть что-то после… если ты там… дай знак. Пожалуйста. Хотя бы какой-нибудь. Урони что-нибудь. Стукни. Сделай так, чтобы я знал, что ты прочитал этот дневник. Что ты знаешь, как я тебя ненавижу за то, что ты сделал. И как я тебя люблю. Он замолчал. Тишина. Тишина была плотной, как стена. Юнги ждал. Десять секунд. Двадцать. Минуту. — Ничего, — прошептал он. — Конечно, ничего. Нет никакого «после». Ты просто перестал дышать. И всё. А я разговариваю со стеной. Он закрыл дневник. Положил на пол. Встал, чтобы пойти на кухню — налить воды или виски, не важно. И тогда это случилось. С полки над кроватью упала книга. Просто упала. Сама собой. С громким стуком, от которого Юнги подпрыгнул. Он замер. Повернулся. Книга лежала на полу, раскрытая. «Маленький принц» — та самая, которую Чимин перечитывал каждые полгода. Чимин говорил: «Ты как Лис. Ты меня приручил. А я как Роза. Я слишком много о себе думаю». Юнги подошёл медленно, боясь спугнуть. Встал на колени. Посмотрел на раскрытую страницу. Глава XXI. Та самая, где Лис говорит: «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил». Нижняя строчка была подчёркнута карандашом — рукой Чимина. А рядом, на полях, приписка: «Юнги, ты меня приручил. А я тебя подвёл. Прости. Но я верю, что ты справишься. Ты сильнее меня. Всегда был. Твой Чимин» Юнги взял книгу дрожащими руками. Провёл пальцами по буквам. Карандаш почти стёрся — Чимин писал это давно. Месяц назад. Или два. И тут на подоконник села белая голубка. В ноябре. Ночью. Голубка — в закрытом городе, где даже днём голубей почти не видно. Она села, посмотрела на Юнги чёрным глазом, повернула голову и улетела. Юнги смотрел ей вслед. Сердце колотилось где-то в горле. — Это ты? — спросил он шёпотом. — Ты послал голубку? Или это совпадение? Он не верил в знаки. Не верил в души. Не верил в жизнь после смерти. Но голубка прилетела. И книга упала. И дневник был полон слов. Он сел обратно на пол. Обнял книгу. Закрыл глаза. — Ладно, Чимин. Ты дал знак. Я понял. Ты хочешь, чтобы я жил дальше, да? Чтобы я не винил себя? Но я буду винить. Я всегда буду винить. Это моя цена за то, что я не уберёг тебя. Он поднял голову. Посмотрел в потолок. — Но я сделаю кое-что. Я буду жить. За нас двоих. Буду принимать твои таблетки, пока не научусь просыпаться без желания умереть. Буду носить твою толстовку, пока она не истлеет. Буду каждый день перечитывать твой дневник, чтобы помнить — ты был. Ты реально был. Самый настоящий человек из всех, кого я знал. Он положил голову на раскрытую книгу. Губы коснулись страницы с подчёркнутой фразой. — И я отвечу за тебя. До конца. Как Лис. Как ты и хотел. Чимин не ответил. Но в квартире стало теплее на один градус. Или Юнги просто показалось. Не важно. Главное — у него теперь был дневник, полный Чимина. И книга, которая упала сама. И голубка, которая не могла прилететь в ноябре, но прилетела. Юнги заснул на полу, обнимая «Маленького принца». И впервые за три дня не приснился ему асфальт с кровавым нимбом. Приснился Чимин. Живой. Улыбающийся. В белой рубашке и с чистыми руками. Он стоял на крыше — но не на краю, а в центре. И махал рукой. — Не смотри вниз, — сказал он. — Смотри на меня. Юнги проснулся в слезах. Но впервые это были не те слёзы, от которых хочется умереть. Другие. — Спасибо, что пришёл, — прошептал он у пустоту

***

Сейчас он живёт в Сеуле, в квартире на двенадцатом этаже. Не потому что любит высоту. Потому что на двенадцатом не слышно улицы. А если не слышно улицы, можно иногда забыть, что внизу есть асфальт. Юнги не забывает. Но старается. В тридцать он стал тем, кого в школе назвал бы «взрослым мудаком». Короткие стрижки, чёрные свитера, очки в тонкой оправе. Работает аналитиком в IT-компании — цифры, отчёты, дедлайны. Деньги есть. Здоровье — так себе. Спит по четыре часа в сутки, потому что больше не может. И потому что в снах иногда приходит Чимин — всё такой же семнадцатилетний, в школьной форме, с чёлкой на глаза. «Привет, ангел», — говорит Юнги во сне. Каждый раз одно и то же. Чимин улыбается — той улыбкой, где свет не доходит до глаз. И молчит. А Юнги просыпается в холодном поту и идёт на кухню пить таблетки. Теперь уже свои. Другие. Сильнее. Но ритуал остался — маленькая белая таблетка утром, маленькая белая таблетка вечером. «За Чимина», — шепчет он иногда. И глотает. На стене в его кабинете висит фотография. Старая, выцветшая, с зубчатыми краями — распечатка из школьного фотоавтомата. На ней двое парней. Один щурится, у него чёрные волосы до глаз и губы поджаты — вечно недовольный. Второй прижимается к его плечу и улыбается. Настоящей улыбкой. До глаз. Никто из нынешних знакомых Юнги не знает, кто это на фото. Он не рассказывает. Однажды коллега спросил: «Это твой брат?» Юнги ответил: «Нет. Это мой ангел». Коллега подумал, что это шутка. Засмеялся. Юнги не засмеялся. Больше коллега не спрашивал. Он никому не говорит, что в его спальне, в коробке из-под обуви, лежат: потрёпанный чёрный блокнот с исписанными страницами, один кроссовок с оторванным шнурком, две пластинки эсциталопрама (просроченные, но он не выбрасывает) и «Маленький принц» с подчёркнутой фразой. Иногда, в плохие ночи, Юнги открывает коробку и перечитывает дневник. Слова Чимина он знает наизусть уже тринадцать лет, но каждый раз находит новые. «Червь проснулся сегодня в пять утра». «Юнги снова назвал меня ангелом. Я чуть не заплакал». «Я люблю тебя. Прости, что не могу остаться». Каждый раз он останавливается на последней фразе и сидит, сжимая блокнот, пока пальцы не начинают болеть. Каждый раз шепчет одно и то же: «Я не простил. Ты слышишь? Я не простил себя. И никогда не прощу». У Юнги была девушка. Два года назад. Милая, терпеливая, с тёплыми ладонями. Она пыталась его растормошить, вытащить в люди, научить смеяться без горечи. Она говорила: «Ты всё время смотришь куда-то вверх. Или вниз. Никогда — на меня». Юнги старался. Правда старался. Но ночью, когда она засыпала, он доставал кроссовок с оторванным шнурком и сжимал в кулаке. Она ушла через год. Сказала: «Ты любишь кого-то, кто умер, сильнее, чем меня живую». Юнги не спорил. Она была права. Он не пытался больше ни с кем. Потому что зачем? Чимин занял всё место. Чимин — и его ненависть к себе. На кладбище он ездит два раза в год. В день рождения Чимина — 13 октября — и 17 ноября. В ноябре он приносит белые хризантемы — те самые, которые Чимин любил, потому что они «печальные и красивые». Юнги садится на траву рядом с могилой, кладёт руку на холодный камень и говорит. Говорит долго. О работе, о погоде, о том, что мать Чимина умерла два года назад — одна, в больнице, Юнги даже не пришёл на похороны. «Я не простил её, — говорит он камню. — Она позволяла ему бить тебя. Она не заслужила твоего прощения. Я — тоже не заслужил. Но я хотя бы пытаюсь». Он не плачет на могиле. Слёзы кончились где-то после двадцати пяти. Вместо них — сухая, колючая тишина. Он сидит, смотрит на имя, выбитое в граните: «Пак Чимин. 1995–2012. Ты был ангелом». Эти слова на памятнике выбил он сам. Настоял, хотя мать Чимина предлагала что-то нейтральное. «Ты был ангелом». Это единственная правда, которую Юнги знает о нём. И единственная ложь, потому что ангелы не умирают на асфальте в семнадцать. В тридцать Юнги иногда думает: что, если бы он приехал на час раньше? Что, если бы не пошёл на олимпиаду? Что, если бы позвонил на перемене? Он прокручивает эти сценарии сотни раз. В душе. За рулём. Перед сном. И каждый раз приходит к одному: Чимин всё равно бы это сделал. Рано или поздно. Потому что червь был сильнее. Потому что семнадцать лет боли не вылечить одной любовью. Даже самой большой. Даже его. Но это не уменьшает вины. Наоборот — делает её тяжелее, потому что она бессмысленна. Юнги ненавидит себя за то, что не смог сделать невозможное. За то, что был всего лишь человеком. За то, что Чимин просил его не винить себя, а он всё равно винит. — Ты меня простил, — говорит он однажды могиле, прижимаясь лбом к холодному мрамору. — А я себя не простил. И не прощу. Так и будем. Ты — там. Я — здесь. Но я тебя помню. Каждую секунду. Твои пальцы, когда ты держал меня за руку. Твой запах. Твой голос, когда ты говорил «нормально», хотя это было не так. Я помню даже то, чего не было. Твою улыбку настоящую, которую ты прятал. Я помню тебя живым, Чимин. А ты помнишь меня? Ветер треплет листья клёна. Где-то каркает ворона. Камень молчит. Но Юнги знает — Чимин помнит. Иначе зачем бы он каждую ночь приходил во сне? Просто стоял, улыбался и молчал. Не просил прощения. Не обвинял. Просто был. Напоминал: «Я здесь. Я всегда здесь. Не потому что ты виноват. А потому что ты любил». Юнги встаёт, отряхивает колени. Достаёт из кармана пачку эсциталопрама — новую, из аптеки, выписанную ему самому уже много лет. Выдавливает одну таблетку, смотрит на неё сквозь блистер. — За тебя, ангел, — говорит он и глотает сухой. Запивать нечем. Потом достаёт вторую. — И за себя. Потому что ты хотел, чтобы я жил. Он уходит с кладбища медленно, не оглядываясь. Дома его ждёт пустая квартира, коробка с вещами Чимина и завтрашний дедлайн по отчёту. И следующая ночь, в которой снова придёт мальчик в школьной форме и будет молчать. Юнги научился с этим жить. Не принимать. Не забывать. Не прощать себя. Просто — жить. День за днём. Таблетка за таблеткой. Вспоминая, как пахнут хризантемы в ноябре и какого цвета был нимб на асфальте — кроваво-красного. «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил». Юнги помнит. И будет помнить всегда. Даже когда сам станет седым. Даже когда перестанет пить таблетки и позволит себе наконец устать. Даже тогда — на самой последней секунде — он всё ещё будет звать его. — Чимин-а. Тишина. Но иногда, очень редко, в пустой квартире падает книга. «Маленький принц». Раскрывается на той же странице. И Юнги улыбается — первый раз за месяц, первый раз за год, — и шепчет: — Я знаю, что ты здесь, ангел.