грех

Божественность – неоспорима. Богохульство – грех. Безбожник – безумец. Так говорили все в городе. Вся семья твердила ему, что неповиновение и отрицание истинного, духовного, божественного – самый страшный грех. Хотелось сжать килик до хруста, ломая посуду, что внешне была слишком изящной, а тонкие узоры тянулись по всей поверхности, вырисовываясь в общую картину. Рука дрожит, но не от страха перед родителем, скорее от всепоглощающей злости. Да, Даби являлся богохульником; ему было всё равно на богов и законы, выдуманные людьми. Не хотелось верить в иллюзию божественности, о существовании которой никто так и не смог доказать. Привычка улизнуть из дому выработалась так же быстро, как и наставления отца, которые с каждым новым заходом Солнца становились всё более невыносимыми. Желание душевного спокойствия преобладало; максимум, что действительно искренне хотелось слышать во тьме ночи, так это шум покачивающихся деревьев и всплеск моря. Усевшись на выступающий корень дерева, Даби поправляет Гиматий, что норовил вот-вот соскользнуть с руки прямо на песок. Небо плело созвездия из разных, хрупких, словно стекло, точек звёзд, что отражались яркими огоньками на воде в ночной мгле. Казалось, вот-вот протянуть руку вперёд – схватишь одну и положишь за пазуху. Но такому, увы, сбыться не было суждено. Каждый раз, когда сумрак опускался на город, Даби приходил сюда. Любовался сплетёнными звёздами, водил рукой по воздуху, проговаривая самому себе вслух, что и где находится.  — И они хотят сказать, что это всё создали чертовы боги? Такая сказка... — звёзды голубых глаз в эту ночь горели ярче любого солнца. Даби удивлённо вздрагивает, когда на небе виднеется бледный, размытый силуэт. Парень (язык никак не поворачивается назвать этого человека взрослым мужчиной) рукой подпирает подбородок, смотря сверху вниз на человека. Белые и длинные, слегка спутанные волосы колыхались, словно сам ветер хотел забрать этой ночью столь изысканную красоту за собой. Тойя думает о том, что возможно, он слишком увлёкся распитием вина сегодня днём и из-за этого путает настоящее со сном. Но стоит зажмуриться, помотать головой и в конце концов ущипнуть себя – картина в лице не особо заинтересованного силуэта остаётся где-то на небе. Тогда Даби ругается себе под нос. — Ну же, смертный, — незнакомый голос отдаётся эхом, заставляя деревья колошиться, а воду идти крупной рябью.  — Ты всё так же будешь отрицать собственную божественность даже когда перед тобой я? Столь дерзкий поступок для человеческого дитя.  В голове лишь одна мысль: кто это? Или вернее спросить "что это?"  — Что ты такое? — парень в воздухе, чьё лицо с трудом можно было разглядеть – невыносимо белое, как лунный свет, отражающийся от воды, вопросительно вскинул бровь.  — Я Томура – покровитель ночи и смерти. Я и есть конец дня, сама сущность заключения каждой жизни. — Силуэт пропадает на несколько секунд; Даби не успевает встать, как перед ним появляется юноша, на вид примерно такого же возраста как он.  — Человек, твои высказывания и мысли слишком остры для того, чья жизнь составляет в лучшем случае пять десятков лет. — Голос уже не отдаётся эхом по всему склону; стал более спокойным, но доля высокомерия всё равно ощущалась слишком ясно.  — Твою жалкую жизнь, — Томура проводит пальцем по груди Даби, отводя ткань в сторону, царапет ногтем поверх шрамов. — Такому как мне отнять не составит труда. Животные, насекомые, птицы, рыбы – люди. Все вы одно и то же, жалкая пародия на божественное. Пускай люди и выше на одну жалкую ступень по сравнению с остальными, но для нас вы лишь смешные болванки.