В том или ином виде

      Вы когда-нибудь слышали что-то смешнее, чем новость о великом Панталоне, который разбил нос, споткнувшись о ножку кровати? Вот и сегменты прежде не слышали. Надо было видеть, как Восемнадцатый откровенно заливался смехом, а старшие тактично молчали, хотя насмешливых ухмылок некоторые сдержать всё равно не могли.       Так как травма не была критичной, дело об уходе за банкиром отдали наименее занятому в данный момент сегменту – Восьмому. Единственному сегменту, который совершенно не смеялся и даже не улыбнулся, а просто смотрел, презрительно и недовольно.       Палата за все эти годы стала для Панталоне родной: привычный запах лекарств и антисептика, стерильное помещение, жестковатые кушетки, пружины которых неприятно впивались в тело, но сидеть на них было терпимо, и приглушенный голубоватый свет, в котором сейчас эти детские пронзительные глаза будто светились.       Малыш вёл себя серьёзно. С холодом профессионала он вытирал кровь ваткой, забавно-детским приказным тоном просил Феофана чуть наклониться вперёд, зажимал крылья разбитого носа и прикладывал лёд к переносице, предварительно сняв с пациента очки.       Вся процедура заняла менее получаса, особых повреждений при осмотре не было обнаружено, поэтому Панталоне уже готовы были отпустить, но сам Делец не спешил. Он не мог не отблагодарить этого ребёнка. Уже в следующую секунду он протянул Восьмому пару мятных конфет, которые он хранил в карманах, чтобы перебивать запах сигарет. Но, к его удивлению, его маленький лечащий врач отвернулся от сладости.       — Фу, сам ешь эту гадость! Я не люблю мятные конфеты.       — Не любишь? — с долей непонимания ответил Феофан, не убирая руки с конфетами. — Но остальные берут их с удовольствием, когда я предлагаю.       — Потому что они дураки, которые хотят тебе угодить!       Панталоне на миг замер. Такой резкости в выражениях младшего, грубо говоря, в адрес самого себя, он точно не ожидал. Как… Самокритично с его стороны. И как неожиданно слышать, что Дотторе на самом деле не любит мятные леденцы, хотя каждый раз брал и ел их. Но это всё потом, с клонами постарше он разберётся позже. Сейчас в приоритете у него этот обиженный ребёнок.       — Почему ты так отзываешься о них? Они тебя обижают? — немного смягчив голос, спросил Делец. Он поднялся с кушетки, сделал шаг к младшему, и, чуть помедлив, легко потрепал его по голове, будто проверяя, позволят ли ему.       Восьмой какое-то время молчал, будучи ещё более недовольным от прикосновений и тона вопроса. Он резко убрал от себя руку банкира и отошёл на пару шагов, полностью отвернувшись и сложив руки на груди. Не позволили.       — Потому что они все дураки! Восемнадцатый сегодня снова выкинул мой блокнот, Шестьдесят Пятый никак не хочет пускать меня в свою аптеку, ведь я “слишком маленький”, они все относятся ко мне несерьёзно! И я… Я до сих пор обижен, что меня не пустили в операционную, когда… Когда умер этот старик!       Феофан не сразу нашёл, что ответить.       Было видно, что обида малыша глубока, и эта невкусная конфета стала для него последней каплей. Но Лоне задело не только это. Операционная. Тот самый день, тот самый человек. Он давно ни с кем не говорил о Зандике, а тут разговор завели сами – так ещё и в таком ключе. В груди что-то застыло, но он не мог позволить себе просто промолчать.       — Не пустили в операционную. — тихо переспросил Лоне с неким холодом. — А ты хотел там быть?       — Естественно хотел! Это ведь была такая важная операция! — с явной обидой в голосе воскликнул Восьмой. — Я хотел посмотреть, помочь! Знать, что именно они будут использовать, чтобы улучшить формулу эликсира! А они сказали, что я ещё слишком маленький и буду только мешать! Что перепутаю все инструменты и что в моих руках нет точности!       Делец молчал. Сложил руки на груди. Голубоватый свет падал на его пальцы, заставляя кольца поблёскивать, как капли после дождя.       — Ты видел, что было после операции?       — Нет. Меня пустили только тогда, когда всё уже убрали. — Было слышно, как малыш аж надул щеки от захлёстывающего его чувства несправедливости.       — Знаешь… — тихо начал Панталоне после минутной оглушающей тишины. — Когда-то он говорил мне, что ты – многообещающий и способный сегмент, несмотря на свой малый возраст.       Теперь замолчал Восьмой. Видно, как в его голове текут мысли, как он осмысляет сказанное Феофаном, как приходит осознание.       — Он… Правда так говорил?       — Стал бы я врать? — холод из речи исчез, сменившись лёгкой улыбкой.       Маленький доктор наконец обернулся на своего собеседника – глаза были чуть влажными, но слёз не было. Уже научен не показывать свои чувства, но было заметно, как он был тронут словами Дельца.       — Я… Спасибо… — Восьмой чуть скривился, говоря это – не привык благодарить. — Но твои мятные леденцы всё равно гадость.       — Уже понял. В следующий раз принесу тебе какие-то повкуснее.       — …Шоколадные? — спросил Восьмой осторожно, с лёгкой надеждой в голосе.       — Шоколадные. Мята теперь только для меня, чтобы заглушать.       Маленький врач прищурился, разглядывая скрытое очками лицо банкира, так, будто видел его впервые или пытался понять, что именно тот имел ввиду.       — Заглушать что? Запах сигарет или что-то ещё?       — Сигареты. — Вполне спокойно ответил Панталоне. — Только сигареты. Больше мне заглушать нечего.       — Врёшь. — Вдруг внезапно парировал Восьмой. — Но если не хочешь говорить, то ладно. Можешь идти.       Он снова отвернулся, демонстративно подойдя к столику, давая понять, что осмотр полностью окончен. Он складывал неиспользованные ватки на изначальное их место, а использованные – в специальный контейнер для отходов. Движения были механическими, выученным алгоритмом, к которому младший сегмент привык.       Делец какое-то время наблюдал за ним: за его движениями, за тем, как свет падает на его лицо, заставляя глаза светиться, за тем, как морщинка злости между его бровей, что преследовала его в течение всего сеанса, разгладилась, сменившись покоем.       Тихо выдохнув, Панталоне наконец направился в сторону выхода. Небольшие каблуки его обуви цокали по металлическому полу, отдаваясь эхом по комнате.       — Феофан. — Вдруг остановил его негромкий голос. — Можно вопрос?       — Да, конечно.       — Ты скучаешь по Зандику? — его голос был неожиданно тихим, почти что невинным, но глаза, вновь обратившиеся к Дельцу, оставались серьёзными – слишком серьёзными для этого детского лица.       Вопрос повис в стерильном воздухе. Голубоватый свет на миг стал казаться гуще, тяжелее. Панталоне замер на пороге палаты, уже занеся ногу, чтобы переступить, но теперь пошевелиться не мог. Он пытался вспомнить, что он вообще чувствовал в тот момент. Что он чувствовал после. Минуты, когда он думал, что ответить, казались ему вечностью.       — Нет.       Ответ вырвался сам собой, когда пальцы Панталоне неосознанно настигли кольцо на своей правой руке, легко крутя и поглаживая. Вскоре они перешли на другую руку, увешанную остальными кольцами.       — Он всегда со мной. — Голос слегка качнулся, но тут же выровнялся. — В том или ином виде.