Медицинский протокол

Четыре стандартных суток, которые Кроул выбил у Вейдера, закончились утром. К вечеру Гален возвращался с первой миссии после блока «К-17». Пол коридора шел под ногами ровно. Гален знал это, потому что заставлял себя считать шаги. Одиннадцать от поворота до внешнего поста. Семь до панели допуска. Еще девять до внутреннего шлюза «К-17», если идти прямо и не опираться на стену. Он шел прямо. Стена была слева, гладкая, с белой полосой технического света вдоль ребра панели. На ней можно было оставить кровь, если провести плечом. Гален не провел. Кровь уже была под одеждой. Ее было немного. Достаточно, чтобы ткань прилипла к боку там, где недавний шов не должен был тянуться после миссии. Достаточно, чтобы каждое движение правой руки отзывалось коротким горячим рывком под ребрами. Недостаточно, чтобы падать. Задача была выполнена. Значит, тело было пригодно. Эта мысль держала лучше, чем пол. За спиной шли двое штурмовиков из сопровождения. Они держали дистанцию больше положенной. Правильно. Их броня пахла дымом, перегретым пластоидом и влажной пылью с нижнего уровня объекта, где Гален оставил мертвых людей, сгоревший терминал и сорванный узел связи. Один штурмовик дышал слишком громко через фильтр. Второй старался дышать ровнее. Боятся, подумал Гален. Полезно. Панель доступа к «К-17» открылась до того, как он приложил ладонь. Значит, внутри уже знали, что он идет. Значит, Дариан Кроул поднял канал с поста или заставил пост поднять канал сам. Значит, будет голос. Гален остановился на долю секунды перед шлюзом. Не из-за боли. Из-за того, что тело, вопреки всякому смыслу, ждало этот голос. Створки разошлись. - Вы опоздали на девять минут, - сказал Кроул из глубины медблока. - И, судя по вашей походке, решили, что шов на боку является декоративной рекомендацией, а не частью закрытия раны. Гален вошел. Медблок был белым, светлым, слишком чистым. Стерильный контур шумел ровно. На боковой стойке стояли закрытые лотки. Сарр у технической панели сделал вид, что увлечен креплением фильтра и не смотрит на Галена. Лира уже держала в руках стерильный набор. Лейтенант Весс стояла у диагностического контура. Кроул был у центрального ложа. Форма безупречная, рукава подготовлены к работе, на лице - злость человека, которому испортили расчет, а не человека, которому привели опасного пациента. Волосы убраны назад, на виске тонкая тень усталости. Он смотрел на Галена так, будто видел все сразу: плечо, бок, дыхание, слишком ровный шаг, сжатые пальцы, давление Силы в углах блока. - На стол, - сказал Кроул. Гален остановился в трех шагах. - Отчет Вейдеру. - Вейдер уже получил отчет о выполненной миссии. Я получил пациента, который пытается стоять так, будто его не перекосило на правый бок. На стол. Штурмовики за спиной молчали. Гален не повернулся к ним. Им не нужно было видеть, что он слушает врача. Слушать не значит подчиняться. Слушать можно для оценки угрозы. - Я могу идти. Кроул взял датапад, даже не посмотрев на него. - Прекрасно. Значит, позвоночник еще не написал заявление об отставке. Теперь на стол, пока я не начал перечислять, что именно вы делаете неправильно с медицинской точки зрения. Гален прошел к ложу. Каждый шаг стал тяжелее после того, как Кроул назвал его перекос. До этого тело просто держалось. Теперь тело знало, что его видят. Это раздражало. Злость поднялась привычно, сухо, удобно. На дальнем лотке дрогнули зажимы. - Лоток стоит на месте, Марек, - сказал Кроул. - Его сегодняшняя вина пока не доказана. Гален сжал зубы. Зажимы остановились. Он сел на край ложа, затем лег, не дожидаясь новой команды. Лучше лечь самому, чем ждать, когда Кроул начнет говорить еще больше. Бок тут же дернуло. Ребра ответили. В горле стало сухо. Кроул подошел ближе. - Сопровождение - за внешний шлюз. Один штурмовик сделал шаг. - Приказ сопровождать актив до передачи... - Передали. Если останетесь, я назначу вас причиной загрязнения, а потом буду писать рапорт. У меня сегодня плохое настроение и хороший слог. Штурмовик замер. Второй оказался умнее. Он тихо сказал: - Принято, майор. Они вышли. Шлюз закрылся. Сразу стало меньше брони, меньше чужого дыхания, меньше взглядов в спину. Опасность не ушла. Просто получила форму медблока: инструменты, свет, руки, голос, протокол. Гален повернул голову к двери. - Не смотрите на шлюз так, будто он предал лично вас, - сказал Кроул. - Он просто закрылся. Иногда техника ведет себя разумнее живых организмов. - У меня нет времени. - У вашего кровотечения тоже, но оно почему-то нашло способ прийти. Гален повернул взгляд на него. - Рана закрыта. - Была. До того как вы, вероятно, прыгнули с высоты, ударились правым боком, применили Силу сверх рекомендованной нагрузки и прошли сюда, изображая исправный механизм. Я близок? Гален молчал. Кроул посмотрел на Лиру. - Запишите: пациент считает молчание методом отрицания травмы. Метод неэффективен, но устойчив. Лира опустила глаза к датападу. Гален сказал: - Не записывать. - Поздно. Мы уже заметили, что вы существуете. Кроул поставил датапад на стойку и потянулся к застежкам поврежденной боевой одежды. Гален поймал его запястье раньше, чем подумал. Быстро. Точно. Пальцы сомкнулись вокруг перчатки. Не до хруста. Достаточно, чтобы остановить. Воздух в медблоке стал плотнее. Лира замерла. Весс не шевельнулась. Сарр у панели перестал изображать фильтр и стал человеком, который хотел бы быть фильтром. Кроул посмотрел сначала на свою руку, потом на Галена. - Хорошо, - сказал он. - Рефлекс рабочий. Теперь отпустите, пока я не решил, что у вас достаточно сил для заполнения жалобы на самого себя. Гален не отпустил. Запястье было теплым даже через перчатку и рукав. Под пальцами чувствовалась живая кость, сухожилия, движение пульса. Не оружие. Не металл. Не дроид. Рука, которая уже касалась ребер, шеи, живота, спины. Тело вспомнило раньше, чем Гален успел запретить. Тепло под кожей пошло вниз от ладони к животу. Неправильно. Боль тут же попыталась закрыть это собой, но не успела. Гален разжал пальцы. Кроул не отдернул руку. Просто убрал ее на безопасное расстояние. - Начну заново, - сказал он. - Я срежу поврежденную ткань вокруг шва. Не буду трогать кожу без предупреждения. К шее не подхожу. Если хотите схватить меня за руку, сначала скажите, зачем. Если не знаете зачем, держите руки на ложе. - Вы сами потянулись. - Да. Я врач. Врачи иногда касаются пациентов. Это часть тайного заговора медицины против грязных повязок. Гален положил руки на ложе. Металл под правой ладонью тихо скрипнул. Кроул посмотрел на скрип. - Ложе не виновато. - Молчите. - Не могу. У меня пациент с сорванным протоколом, поврежденным боком и выражением лица, как у человека, который собирается доказать операционному блоку, что он лишний. Кто-то должен озвучивать разум. Ножницы вошли в ткань. Гален смотрел в потолок. Одежда была разорвана и прожжена после миссии; срезать ее было логично. Все было логично. Поэтому тело не должно было реагировать. Ножницы не касались кожи. Перчатки не касались кожи. Кроул говорил до каждого движения, как обещал. Сначала ткань. Потом край повязки. Потом очистка. Потом осмотр шва. Это должно было помогать. И помогало. Именно это раздражало. Когда Кроул говорил, мир становился разложенным на шаги. Бок - отдельно. Плечо - отдельно. Дыхание - отдельно. Сила - отдельно. Боль переставала быть одной густой массой, которую нужно сжать и использовать. Она становилась показателем, ошибкой, риском, строкой в протоколе. С ней можно было спорить голосом врача. Гален не хотел, чтобы кто-то спорил с его болью. Боль принадлежала миссии. - Вы опять задержали дыхание, - сказал Кроул. Гален вдохнул. - Я сам. - Рад за ваше открытие. Теперь сделайте это еще раз, только без попытки сломать ребра изнутри. Край повязки открылся. На этот раз боль вышла резче. Гален сжал ложе так, что под пальцами прогнулась панель. Сила дернулась к свету, операционный светильник над ним мигнул один раз. - Светильник оставьте, - сказал Кроул. - Он единственный сегодня работает без героизма. - Быстрее. - Нет. - Я сказал... - А я услышал. И проигнорировал в интересах вашего бока. Шов частично разошелся. Не полностью. Поздравляю, вы почти доказали, что мой запрет на полную нагрузку был не украшением отчета. Слово «почти» прозвучало как раздражение врача, а не как пустой удар. Гален все равно его заметил. Все слова Кроула почему-то становились заметными, цеплялись за сознание, как крючья за ткань. - Миссия выполнена, - сказал он. - Удивительная фраза. Ей теперь можно заклеить рану? Гален повернул голову. - Вы не понимаете. Кроул наклонился над боком. - Я понимаю, что у вас была боевая задача, вы ее выполнили и теперь считаете, что тело обязано молча подстроиться под результат. Это довольно распространенная болезнь среди людей, которых командиры хвалят чаще, чем их осматривают. Но у вашей версии осложнения тяжелее. Гален смотрел на него. - Вы говорите о Вейдере. - Я говорю о вашей ране. Если Вейдер тоже решил в ней поучаствовать, это между ним и моим будущим отчетом. Лира подала инструмент. Кроул взял его, не оборачиваясь. - Лира, локальный барьер. Весс, нижнюю кривую показателей. Сарр, если свет мигнет еще раз, не пугайтесь так громко. - Я молчал, майор. - Ваш позвоночник кричал. Гален вдруг понял, что слушает. Не слова по отдельности. Ритм. Кроул говорил, пока снимал испорченную повязку, пока промывал край шва, пока проверял глубину повреждения. Голос шел ровно, с раздражением, с этими сухими, резкими замечаниями, которые должны были бесить. Бесили. Но вместе с этим укладывали пространство вокруг стола. Лира двигалась по его голосу. Весс следила за показателями по его голосу. Сарр переставал дрожать по его голосу. Даже инструменты казались менее готовыми сорваться, когда Кроул говорил. Гален заметил это и разозлился сильнее. - Тише, - сказал он. Кроул на секунду поднял взгляд. - Нет. - Вы слишком много говорите. - Да. Вы слишком много кровите. У каждого свои недостатки. - Это мешает. - Чему? Вашей попытке отстраниться от тела и сделать вид, что оно где-то в соседнем секторе? Гален сжал зубы. Кроул вернулся к шву. - Голос нужен. Вам тоже. - Мне нет. - Вам особенно. Когда я молчу, вы начинаете считать, что сейчас будет боль без предупреждения. Я видел, как у вас меняется дыхание. Так что терпите мою речь, Марек. Она дешевле нового стола. Гален не ответил. Потому что Кроул был прав. Это было недопустимо. Когда в блоке становилось тихо, тело готовилось к следующему движению. Укол, фиксация, разряд, резкий нажим. Тишина значила, что кто-то решает, как использовать боль. Голос Кроула был другим. Он раздражал, цеплял, влезал в голову и не давал уйти туда, где тело превращалось в дальний инструмент. Гален не уходил. Лежал в себе. От этого боль становилась ближе. И почему-то не росла до прежнего размера. - Вот теперь неприятно, - сказал Кроул. - Локальный зажим. Не дергайтесь. Неприятно оказалось болью, от которой белый свет свернулся в жесткое пятно. Гален вдохнул слишком резко. Ребра ударили. Операционный светильник над столом погас. Сарр выругался тихо. Сразу побледнел. - Сарр, - сказал Кроул в темноте резервного света, - если это было слово из технического словаря, я вас разочарую: я его знаю и не одобряю при пациенте. - Простите, майор. - Простите светильник. Он погиб молодым. В резервном свете лицо Кроула стало жестче. Тени легли под скулы, на виски, на линию рта. Он не остановился. Рука работала точно, даже когда освещение сменилось. Гален смотрел на нее, на пальцы, на перчатку, на движение у собственного бока. - Дышите, - сказал Кроул. - Не глубоко. Коротко. Да, вот так. Нет, не задерживать. Я вижу, когда вы пытаетесь обмануть легкие. Они не ваши подчиненные. Боль пошла вниз, потом отступила на полшага. - Зажим стоит, - сказал Кроул. - Шов восстановим частично. Полностью вскрывать не надо. Вам повезло: ваше тело сегодня решило спорить, а не разваливаться. - Оно выдержит. - Это не комплимент телу. Это обвинение тем, кто решил, что выдержать - значит восстановиться. Гален повернул голову к нему. Кроул не смотрел на лицо. Только на шов. - Вы снова. - Что снова? - Говорите так. - Как? - Будто тело имеет значение. Рука врача остановилась на долю секунды. Потом продолжила. - Оно лежит передо мной открытым швом, ожогом и спазмом. Было бы странно считать иначе. - Для Вейдера важно, что оно делает. - Вейдер не хирург. Эта фраза могла быть опаснее, чем выглядела. Гален знал, как такие фразы звучат в правильных ушах. Превышение. Непочтительность. Неверная расстановка власти. Вейдер не любил, когда кто-то забывал, где его место. Кроул будто помнил. И все равно говорил. - Осторожнее, - сказал Гален. - Вы уже переняли мою привычку ворчать над пациентом. Поздравляю, это заразно. - Он услышит. - Вейдер умеет слышать многое. Это не лечит швы. Гален не понял, почему внутри что-то дернулось на этой фразе. Не облегчение. Облегчение было слабостью. Скорее сбой ожидания. Кроул мог бояться и все равно говорить. В прошлую встречу он уже сказал Вейдеру «нет». Сейчас снова проводил границу не как мятежник, а как человек, для которого шов был настоящей вещью, а приказ - условием, которое иногда мешало шву держаться. Гален не знал, куда поставить такого человека. Враги были понятны. Слуги были понятны. Вейдер был центром. Кроул стоял сбоку от центра и ругался на биологию. - Готово, - сказал врач. - Бок снова закрыт. До следующей вашей попытки пройти через стену вместо двери. Гален поймал себя на том, что хотел услышать продолжение. Глупость. - Плечо, - сказал Кроул. Он уже говорил иначе. Не мягче. Гален ненавидел это слово даже внутри. Голос остался сухим, но стал более плотным, как будто врач сам вошел в рабочий ритм и тащил за собой весь блок. Гален лежал в этом ритме, не доверяя, но считая. Кроул открыл плечо. Там было хуже. Не по боли. По взгляду врача. - Вы били левой рукой, - сказал он. - Да. - Через ограничение. - Нужно было. - Конечно. Стена сама не развалится, если ее не попросить плечом. Гален молчал. - Сколько раз? - Что? - Ударов или силовых рывков через левое плечо. - Не считал. Кроул поднял взгляд. - Попробуйте. Гален сжал пальцы. Вспомнил коридор нижнего объекта. Пыль. Два тяжелых дроида. Красный свет аварии. Трое людей у терминала. Приказ Вейдера: узел связи должен быть уничтожен, данные не должны уйти. Левое плечо горело уже тогда. Он бросил первого дроида в стену. Второго разорвал Силой, когда тот успел поднять ствол. Терминал закрыл щит. Он ударил плечом, потому что меч задержался в теле врага на полсекунды, а времени не было. Потом был лифт. Потом прыжок. Потом рука отказалась на вдох, и он заставил ее работать. - Семь, - сказал он. Кроул смотрел внимательно. - Видите? Иногда ваш организм хранит больше правды, чем ваша гордость. Лира, ожоговый набор. Нет, не этот, без стимулятора. Если кто-то в снабжении еще раз положит стимуляторный бактослой рядом с протоколом Марека, я найду этого человека и заставлю подписать каждый волдырь лично. Лира кивнула. - Да, майор. При обработке плеча голос Кроула не замолкал. Он ругал полевую группу, которая не смогла отличить грязный край раны от «достаточно чисто». Ругал Вейдера косвенно, осторожно, но так, что Гален слышал смысл, даже если слова оставались медицинскими. Ругал Галена прямо: за прыжок, за удар плечом, за то, что он не сообщил о боли, за попытку встать после операции, за то, что считал «миссия выполнена» допустимым ответом на вопрос о количестве ударов. Гален должен был устать от этого. Вместо этого ждал, где голос остановится. Когда Кроул замолчал, снимая ожоговый слой, кожа вдруг стала слишком чувствительной. - Говорите, - сказал Гален. Слово вышло само. Тише, чем приказ. Грубее, чем просьба. Кроул не поднял глаз сразу. Закончил движение, закрепил край, только потом посмотрел. - Что? Гален уже хотел забрать слово обратно. Поздно. В блоке никто не двигался. - Вы молчите, - сказал он. Кроул смотрел на него долго. Не насмешливо. Медицински. Это было хуже насмешки и лучше ее одновременно. - Боль растет, когда я молчу? Гален отвернулся. - Нет. - Марек. - Да. Кроул не сказал «хорошо». И правильно. Если бы сказал, Гален, возможно, разбил бы что-нибудь. Врач просто вернулся к плечу и заговорил: - Сейчас снимаю старый слой. Будет жечь по краю, не по центру. Если дернется рука - держите ее на ложе, а не на моем запястье. Лира подаст бактослой. Сарр не будет дышать мне в спину, потому что он уже вырос как специалист и дорожит жизнью. Весс скажет, если пульс уйдет выше допустимого. Вы будете смотреть на правый край панели и считать вдохи, а не придумывать, как доказать плечу, что оно не имеет права существовать. Гален смотрел на правый край панели. Считал вдохи. Один. Боль. Два. Голос. Три. Жар. Четыре. Рука Кроула у плеча. Пять. Сила в углах блока оседает ниже. Шесть. Мир держится. Гален понял это на шестом вдохе и сразу сбился. Не приказ, не Вейдер и не уничтоженная цель удерживали мир на месте. Кроул говорил. Каждое движение называл до того, как делал. Не молчал перед болью. Ругался на шов так, будто шов был важнее гордости. - Дыхание, - сказал Кроул. - Вы ушли. Гален вернулся. - Я здесь. - Сомнительное заявление, но сегодня примем. Плечо закрыто. Теперь спина и шея. Тело напряглось мгновенно. Кроул поднял руку. - Без рук по шее. Я помню. Сначала сенсорный проход. Потом, если вы не решите испортить всем смену, снимем верхний спазм по спине. Через покрытие, не по голой коже. Если пойдет откат, остановлюсь. Если скажете остановиться, остановлюсь. Если промолчите и начнете давить Силой, я буду ругаться. Гален не смотрел на него. Сказать «остановиться» было странно. Обычно остановка принадлежала Вейдеру. Тренировке. Противнику, который уже мертв. Дроиду, которому отключили питание. Пациент не говорил остановиться. Актив терпел, пока было нужно. Если не терпел, значит, был слаб. - Это не нужно, - сказал он. - Спазм по спине мешает плечу и дыханию. Нужно. - Я выдержу. Кроул коротко выдохнул. - Марек, если бы я получал кредит каждый раз, когда вы используете слово «выдержу» вместо медицинского ответа, я бы уже купил себе отдельный стерильный блок и запретил вход всем пациентам с героическим идиотизмом. Гален не понял, почему представил это. Кроул в отдельном медблоке. Ругается на оборудование и людей. Никто не называет тело активом. Глупый образ, не относящийся к миссии. Он исчез. - Сенсорный проход, - сказал Кроул. Тепловой сенсор прошел над спиной и шеей. Гален лежал на боку, как приказали, с поддержкой под ребрами. Положение было унизительным только потому, что тело стало доступнее. Бок, плечо, спина. Кроул видел слишком много. Рубцы, старые линии, места, где кожа помнила тренировки лучше, чем сознание. - Верхняя группа в спазме, - сказал врач. - Нижняя держится лучше, но ненадолго. Работать буду здесь. Он показал на отражении боковой панели: между лопаткой и основанием шеи, ниже опасного места. - Через покрытие. Давление умеренное. Цель - снять верхнее напряжение, не лезть в глубокую зону. Вы видите руку. Гален видел. И поэтому уже ждал. Ладонь легла на спину через тонкий медицинский слой. Не на шею. Ниже. Вес был плотным, теплым, уверенным. Кроул не двигал пальцами сразу. Дал телу понять, где рука. Это было частью протокола, и Гален ненавидел, что протокол работает. - Дыхание, - сказал Кроул. - Не верхом. Ребра берегите. Да, так. Сейчас нажму. Давление вошло в мышцу медленно. Боль была сильной. Настоящей, знакомой, хорошей в своей понятности. Мышца сопротивлялась, потом дрогнула. Под болью снова пошло тепло, то самое, ненужное, мешающее. Гален сжал край ложа. На этот раз не из-за боли. Кроул заметил. Рука не ушла. - Это мышечная реакция на снятие спазма, - сказал он. - И часть общей реакции на контакт. Не дергайтесь. Гален закрыл глаза. - Вы все называете. - Да. У неназванного слишком много власти. Пальцы сдвинулись на один участок ниже. Гален не сдержал выдох. Тело предало его снова: дрожью, жаром, желанием выгнуться к давлению и одновременно ударить того, кто это делает. В животе стало тяжело и стыдно. Боль перестала быть единственной. Она смешалась с непонятным удовольствием от того, что мышца отпускает и рука остается. Гален почти схватил Кроула за запястье. Рука дернулась с ложа. Он остановил ее на полпути. Сам. Пальцы зависли в воздухе, потом медленно вернулись обратно на металл. Кроул не сказал ничего сразу. Продолжал держать давление на спине, ровно настолько, чтобы не отпустить мышцу. - Хорошо, - произнес он потом. Гален открыл глаза. - Не говорите так. - Как? - Так. Кроул помолчал. - Тогда скажу иначе. Вы остановились. Это важно. Гален хотел ответить, что это ничего не значит. Что он остановился, потому что так было выгоднее. Потому что если схватит, Кроул прекратит, а лечение нужно для возвращения в строй. Потому что Вейдер приказал стабилизироваться. Потому что все имеет причину, и эта причина не может быть желанием оставить руку на спине. Он промолчал. Кроул продолжил работать. Медленно. Без шеи. Через покрытие. С голосом. Под каждым движением спазм не исчезал, но сдвигался. Тело начинало понимать, что прикосновение не обязательно идет к боли как к наказанию. Иногда боль отпускала под рукой. Иногда рука задерживалась не для удержания. Это знание было опаснее раны. - Хватит, - сказал Гален. Кроул остановился сразу. Рука осталась на месте только на секунду, затем ушла. - Достаточно для первого раза после миссии. Гален не поверил собственным ушам. - Вы остановились. - Вы сказали «хватит». Я предупреждал, что остановлюсь. - Почему? Кроул обошел стол так, чтобы снова быть в поле зрения. - Потому что если я говорю, что остановлюсь, и не останавливаюсь, мой голос перестает быть инструментом стабилизации и становится еще одним способом загнать вас в срыв. А у меня и так достаточно сложностей без превращения собственного рта во вредный фактор. Гален смотрел на него. Слова были логичны. И снова не укладывались. - Вы могли продолжить. - Мог. Медицински это было бы глупо. - Я бы выдержал. - И снова любимая песня нашего медблока. Кроул отошел к панели и начал вводить данные. Гален лежал на боку, чувствуя спину там, где была рука. Тепло еще держалось под кожей. Мышца болела иначе - глубже и ровнее. Бок тянуло. Плечо жгло. Внизу живота оставался стыдный, злой след реакции, которую он не хотел признавать. В помещении было тихо. Слишком тихо. - Говорите, - сказал Гален снова. На этот раз слово получилось еще тише. Кроул не обернулся, но пальцы над датападом остановились. - О чем? Гален не знал. Не важно. Если Кроул молчал, блок становился белым, острым, пустым. В белой пустоте тело снова ждало удара. Ждало Вейдера. Ждало следующего приказа. Ждало, что тепло на спине окажется ошибкой, за которую придется платить. - Все равно, - сказал он грубо. Кроул повернулся. Глаза у него были внимательные. Слишком. Но без насмешки. - Прекрасно. Тогда слушайте. Ваш шов на боку восстановлен, но если вы еще раз решите, что прыжок после недавней операции является допустимой формой передвижения, я лично впишу в протокол «пациент пытается умереть через упрямство». Плечо перегружено, потому что вы били через старую травму. Спина в состоянии, которое я бы назвал преступлением против мышечной ткани, если бы она умела подавать жалобы. Шея сегодня избежала моих рук по вашей просьбе и моему здравому смыслу. Нейроблокатор повторять не будем. Бакта без стимуляторов. Сон минимум четыре часа. - Я не буду спать. - Будете. Вы уже использовали эту реплику в прошлый раз, и она снова провалилась. Придумайте новую, если хотите поддерживать репутацию угрозы. Гален слушал. Слова цеплялись за боль и не давали ей стать всем. - Вейдер вызовет. - Я отправлю отчет, что пациент временно непригоден к перемещению без риска повторного повреждения. Он рассердится. Я переживу его недовольство, если вы не решите помочь ему и не встанете. - Он прикажет. - Тогда я отвечу медицински. - Он не любит отказы. - Никто их не любит. Даже вы. Особенно когда я отказываю вам в праве разойтись по швам во имя дисциплины. Гален смотрел на него и думал, что Кроул слишком живой. Слишком много говорит. Слишком резко двигается. Слишком уверенно занимает пространство без Силы, без брони, без меча. В нем не было страха, который можно было использовать сразу. Страх был где-то глубже, под профессией, под формой, под раздражением. Гален чувствовал его иногда, тонкий слой под голосом, но он не управлял руками врача. Это было почти интересно. Нет. Не интересно. Опасно. - Почему вы не молчите? - спросил Гален. Кроул вернулся к панели. - Потому что, когда я говорю, вы меньше ломаете оборудование. - Это все? - Еще Лира меньше тревожится, Сарр меньше потеет, Весс успевает думать, а я слышу по вашим ответам, насколько вы здесь. - Здесь? Кроул повернул голову. - В теле, Марек. Галену не понравилось, как это прозвучало. - Я всегда в теле. - Нет. Иногда вы оставляете его на столе как вещь, которая должна дожить до следующей миссии. Очень неудобная привычка для врача. Гален отвернулся к стене. Кроул не стал заставлять смотреть. Он говорил еще долго. Не только ему. Лире - про повязку. Весс - про нижнюю кривую. Сарру - про светильник и то, что если новый будет мигать при каждом силовом всплеске, он переведет техника работать с дверными замками, потому что те хотя бы молчат. Меддроиду - про дистанцию, шею и запрет приближаться к лицу пациента без команды. Гален слушал все. Постепенно боль стала фоном. Не ушла. Не слабость. Просто заняла свое место. Тело перестало ждать удара каждую секунду. Когда Кроул подошел проверить бок еще раз, Гален не дернулся. Заметил это. Разозлился. Кроул тоже заметил. Ничего не сказал. Просто проверил повязку, не касаясь кожи дольше необходимого, и отошел. - Спать, - сказал он. - Нет. - Марек. Гален повернул голову. Кроул стоял рядом с ложем, руки сложены на груди, лицо усталое и злое. Живой человек в имперской форме. Врач, который работал на Вейдера, спорил с Вейдером, писал протоколы и держал границы так, будто бумага могла остановить чужую волю. Руки, которые болели на коже даже после того, как уходили. - Если вы сейчас уснете, - сказал Кроул, - я останусь в блоке до повторного сенсорного прохода. Если начнется откат, я буду здесь. Если Вейдер вызовет, я отвечу. Если шов потечет, я увижу раньше, чем вы успеете сказать, что все терпимо. Это не просьба к вашему доверию. Это расписание. Расписание. Гален понимал расписания. Приказ в другом виде. Последовательность. Кто где стоит. Что будет при сбое. - Вы останетесь? Кроул моргнул. Слово уже вышло. Гален хотел стереть его, но не мог. - Да, - сказал врач. - Не потому что вы трогательно спросили, а потому что после вашего сегодняшнего выступления я не доверю первый цикл наблюдения никому другому. Это было лучше. Так можно было принять. Гален закрыл глаза. - Говорите. Кроул что-то тихо выругал себе под нос. Не совсем тихо, чтобы Гален не услышал. Достаточно тихо, чтобы сделать вид, будто это не для него. - Хорошо. Буду читать вам ваши же медицинские запреты, пока вы не уснете от скуки. Пункт первый: пациенту Мареку запрещается считать закрытый шов элементом боевого снаряжения. Пункт второй: пациенту Мареку запрещается использовать плечо как таран, даже если таран эстетически не подошел к месту операции. Пункт третий: пациенту Мареку запрещается отвечать «терпимо» на все вопросы, включая те, где его спрашивают, кровит ли он на пол. Гален слушал. Голос шел рядом. Боль держалась, но уже не заполняла все. Сила осела вокруг ложа тяжелым, усталым кольцом. Операционный светильник больше не мигал. Лоток молчал. Люди в блоке двигались тише. Кроул говорил, ворчал, вносил поправки в протокол и иногда ругал Сарра просто за то, что тот, по мнению врача, «слишком убедительно изображает свидетеля собственного конца». Гален не улыбнулся. Но в темноте под закрытыми глазами что-то дрогнуло, похожее на почти забытое движение лица. Доверия к Дариану Кроулу не появилось. Его руки оставались непонятными, а тепло ладони на спине хотелось стереть из памяти. Он не должен был ждать этого голоса после миссии. Но когда сон все-таки подступил, тяжелый и неровный, Гален понял простую вещь: когда врач говорил, мир не распадался на приказ и боль. Мир держался. И это было опаснее, чем любой шов.