En la línea de salida

Рёв мотора разорвал ночь. Хёнджин стоял у ограждения, вжимаясь спиной в холодный бетон. Вокруг ревели моторы, кричали люди, пахло бензином и адреналином. Красные и синие огни фар выхватывали из темноты лица — знакомые, чужие, опасные. Это была его территория. Нелегальные гонки, ставки, риск. Хёнджин не гонял сам — он был организатором. Тем, кто решал, кому ехать, кому нет. Тем, кто собирал деньги и следил, чтобы никто не мухлевал. Он знал здесь всех. И все знали его. Маленький, наглый, с вечно дерзкой ухмылкой и глазами, которые видели больше, чем говорили. Его уважали — или боялись. Хёнджину было всё равно. Он оглядел толпу. Свои. Чужие. Новички, которые дрожали перед первым заездом. Старики, которые делали ставки, не глядя на трассу. И вдруг — знакомый холодок по позвоночнику. Взгляд. Тяжёлый, собственнический. Хёнджин поднял голову. Бан Чан стоял у своей машины. Чёрный «Мустанг», низкий, злой, с матовой краской, которая не отражала свет. Он опирался плечом на дверь, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на Хёнджина. Высокий, широкий, опасный. В чёрной футболке, которая обтягивала плечи. Волосы растрёпаны, глаза блестят в темноте. Они были на «вы». Всегда на «вы». Конкуренты. Противники. Два лучших, два принципиальных, два человека, которые не могли находиться рядом без искр. Но Хёнджин знал: под этой холодной маской — что-то ещё. Что-то, что не имело отношения к гонкам. Что-то, что он чувствовал кожей, когда Бан Чан смотрел на него. Что-то, что заставляло сердце биться быстрее и ладони потеть. Он боялся Бан Чана. И хотел его. — Ты сегодня на старте? — спросил Чонин, подходя сбоку. — Нет. Смотрю. — А он? — Чонин кивнул в сторону Бан Чана. — Он всегда на старте. — Ставки высокие. — Я не ставлю. — А что ты делаешь здесь тогда? Хёнджин не ответил. Потому что сам не знал. Тянуло. Не на гонки — на него. На Бан Чана. На то, как он стоит у машины, как смотрит, как курит, выпуская дым в холодное небо. На то, что происходило между ними годами — напряжение, которое не выливалось в слова, не выливалось в действия. Просто росло. Жгло. Когда последняя машина пересекла финишную черту и толпа взорвалась криками, Хёнджин уже знал, что победитель — Бан Чан. Как всегда. Как всегда — первый, как всегда — лучший, как всегда — с этим своим невозмутимым лицом, будто победа не стоит ему ни капли усилий. Хёнджин стоял у ограждения и смотрел, как Бан Чан вылезает из чёрного «Мустанга». Тот снял шлем, провёл рукой по мокрым волосам и, даже не оглядываясь на толпу, направился прямо к нему. — Ты здесь. Это было не вопросом. — А где ещё мне быть? — Хёнджин скрестил руки на груди, стараясь выглядеть спокойным. — Не знаю. Но каждый раз, когда я приезжаю на эти гонки, ты стоишь на одном и том же месте и смотрит на меня так, будто хочешь что-то сказать, но не решаешься. — Я не смотрю на тебя. Я смотрю на гонку. — Врёшь. — Немного. Бан Чан усмехнулся. Не насмешливо — так, будто знал что-то, что не говорил вслух. — У тебя сегодня была ставка? — Я не ставлю на гонки. — А на что ты ставишь? Хёнджин посмотрел ему прямо в глаза. В темноте, при свете фар, лицо Бан Чана казалось высеченным из камня — красивым, холодным, опасным. — На то, что ты подойдёшь ко мне после финиша. Это была моя ставка. И я выиграл. Бан Чан смотрел на него секунду, другую. — Садись в машину. — Зачем? — Потому что я хочу продолжить этот разговор там, где нас никто не увидит и не услышит. — А если я откажусь? — Ты не откажешься. Ты слишком долго ждал, чтобы отказаться сейчас. Хёнджин чувствовал, как внутри всё сжимается. Бан Чан был прав. Он слишком долго ждал. Он обошёл машину и сел на пассажирское сиденье, даже не спросив, куда они едут. Машина летела по тёмным улицам, и Хёнджин смотрел в окно, чувствуя, как напряжение между ними становится почти физическим. Бан Чан вёл молча, но его пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели. Через пятнадцать минут они выехали за город. Фонарей больше не было, только фары выхватывали из темноты мокрый асфальт и бесконечные ряды деревьев. — Ты знаешь, куда мы едем? — спросил Бан Чан, не поворачивая головы. — Нет. Но мне не нужно знать. Ты ведёшь. — А ты доверяешь? — Я доверяю тому, что ты не привёз бы меня в такое место, если бы не хотел того же, чего хочу я. Бан Чан свернул на грунтовую дорогу, и машину затрясло. Через несколько минут он остановился на поляне, в полной темноте. Заглушил двигатель. Выключил фары. Стало тихо. Только ветер шумел в кронах деревьев и где-то далеко лаяла собака. — Выходи, — сказал Бан Чан. Они стояли у машины. Холодный ночной воздух обжигал лицо, но внутри у Хёнджина всё горело. — Зачем мы здесь? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Затем, что я устал смотреть на тебя издалека. — Ты всегда смотрел на меня издалека. На гонках. На парковке. В толпе. Я чувствовал твой взгляд каждый раз, когда ты был рядом. — А ты? Ты разве не смотрел? — Я смотрел, потому что хотел, чтобы ты наконец заметил, что я существую не только как твой конкурент. — Я заметил. Давно. Я заметил всё. Как ты смеёшься с друзьями, когда думаешь, что никто не видит. Как ты поправляешь волосы, когда нервничаешь. Как ты сжимаешь кулаки, когда проигрываешь, хотя виду не показываешь. Хёнджин сглотнул. Бан Чан стоял так близко, что он чувствовал жар его тела. — И что ты будешь делать с этим теперь? — спросил Хёнджин. — То, что хотел сделать с первого дня, как увидел тебя. Бан Чан сделал шаг вперёд, и Хёнджин почувствовал спиной холодный металл капота. Бан Чан положил руки по обе стороны от его головы, нависая сверху. — Ты боишься? — Да, — честно ответил Хёнджин. — Хорошо. Потому что я тоже. Но я не отступлю. Хёнджин чувствовал, как капот холодным металлом впивается в спину даже через ткань куртки, и это чувство холода только обостряло всё остальное — жар тела Бан Чана, который нависал сверху, тяжесть его рук, упёршихся по обе стороны от головы Хёнджина, и запах — бензин, кожа, дым и что-то горькое, мужское, от чего кружилась голова. Бан Чан не торопился. Он смотрел на Хёнджина сверху вниз, и в этом взгляде было всё — напряжение последних месяцев, игра, в которую они играли, и обещание, которое они оба боялись произнести вслух. А потом он наклонился. Поцелуй начался не с губ — с касания. Бан Чан провёл костяшками пальцев по скуле Хёнджина, медленно, почти невесомо, как будто пробовал кожу на вкус, и только когда Хёнджин выдохнул — шумно, сбивчиво, не в силах сдержать дрожь, — Бан Чан накрыл его губы своими. Это не было нежным касанием. Это было требовательным, жадным, собственническим. Губы Бан Чана были твёрдыми и горячими, и он целовал так, будто хотел забрать у Хёнджина весь воздух, оставить его без дыхания, без мыслей, без защиты. Язык скользнул внутрь, встречая язык Хёнджина, и в этом движении не было ни капли неуверенности — только напор, только желание, которое сдерживали слишком долго и которое теперь вырывалось наружу, не спрашивая разрешения. Кончики их языков сталкивались и расходились, губы прижимались так плотно, что Хёнджин чувствовал каждый миллиметр, каждое движение, каждое дрожание чужого рта. Бан Чан прикусил его нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы Хёнджин застонал, и тут же зализал укус, успокаивая, дразня, заставляя тело выгибаться навстречу. Хёнджин вцепился в плечи Бан Чана, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, и ответил с той же жадностью, забыв о том, где они, зачем приехали, кто должен был доминировать. Он хотел только одного — чтобы Бан Чан продолжал. Чтобы не останавливался. Чтобы сделал что-то, после чего нельзя будет сделать вид, что ничего не было. Бан Чан оторвался от его губ, но не отстранился — наклонился к шее, провёл носом по изгибу, вдохнул, и Хёнджин почувствовал, как его дыхание обжигает кожу. — Я хотел это сделать так давно, — прошептал Бан Чан ему в шею, и голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Что ты даже не представляешь, как сильно я хотел. — Тогда сделай, — выдохнул Хёнджин, запрокидывая голову, открывая шею для поцелуев. — Не говори. Делай. Бан Чан прикусил его шею — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след, и Хёнджин застонал, вжимаясь в капот спиной, чувствуя, как металл холодит разгорячённую кожу, а язык Бан Чана тут же зализывает укус, успокаивая, дразня. Он расстегнул куртку Хёнджина рывком, пуговицы отлетели, и Хёнджин не возражал — не мог возражать, когда Бан Чан стягивал с него толстовку, футболку, оставляя голым под холодным ночным небом, на капоте чужой машины. Холодный воздух коснулся кожи, и Хёнджин вздрогнул, но Бан Чан тут же накрыл его своим телом, согревая, прижимаясь всем весом. — Красивый, — сказал Бан Чан, проводя ладонями по его груди, по животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. — Такой красивый, что я не могу думать ни о чём другом уже несколько месяцев. Хёнджин смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как бешено колотится сердце. Бан Чан был огромным — широкие плечи, мощные руки, грудь, которая едва помещалась в чёрную футболку. И он нависал над Хёнджином, закрывая собой звёзды, и в этом было что-то пугающее и одновременно освобождающее. — Тогда сними это, — сказал Хёнджин, дёргая за край его футболки. — И сделай со мной то, о чём мы оба думали всё это время. Бан Чан стянул футболку через голову одним движением, и Хёнджин увидел его тело — широкие плечи, рельефные мышцы, дорожку тёмных волос, уходящую вниз. Ремень звякнул, пуговица на джинсах щёлкнула, и Хёнджин смотрел, как он раздевается, и не мог отвести взгляд. Бан Чан, отстраняясь и открывая дверь машины, достал из бардачка небольшой тюбик — прозрачный, почти незаметный в темноте. — Я храню её здесь на всякий случай. — И часто он тебе нужен? — спросил Хёнджин, чувствуя, как внутри поднимается ревность. — Я купил его две недели назад, — ответил Бан Чан, глядя на него прямо. — Когда понял, что этот вечер когда-нибудь настанет. Хёнджин сглотнул. Бан Чан наклонился, поцеловал его — коротко, почти невесомо, — а потом отстранился и положил руки на его бёдра. — Приподнимись, — сказал он. Хёнджин послушался, чувствуя, как джинсы и бельё сползают вниз, как холодный воздух касается разгорячённой кожи, как пальцы Бан Чана — грубые, нетерпеливые — скользят по нему, смазывая, подготавливая. — Скажи, если будет больно, — сказал Бан Чан, и голос его был низким, почти ласковым. — Я не хочу делать тебе больно. — Делай, — ответил Хёнджин. — Мне плевать на боль. Я хочу чувствовать тебя. Бан Чан вошёл в него медленно — не резко, не грубо, как ожидал Хёнджин. Медленно. Давая привыкнуть. Замирая, когда Хёнджин сжимался вокруг него, и двигаясь дальше, только когда слышал тихое «всё хорошо». А потом он начал двигаться. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в капоте, который скрипел под их весом, в звёздах над головой. Бан Чан держал его за талию, прижимая к себе, и двигался так, будто хотел слиться с ним в одно целое, будто не было этих месяцев ожидания, будто они всегда были здесь, на этой поляне, в этой темноте, и ничего другого не существовало. Хёнджин вцепился в его плечи, царапая кожу, и стонал, не сдерживаясь, потому что не было сил сдерживаться. Было только Бан Чан — его дыхание, его руки, его член внутри, его голос, который шептал: «Ты мой», и Хёнджин кивал, потому что это было правдой. Бан Чан ускорился, и Хёнджин почувствовал, как напряжение внутри достигает предела. Он выгнулся, вжимаясь в капот спиной, и закричал — громко, не сдерживаясь, потому что вокруг никого не было, только лес, только звёзды, только Бан Чан, который нависал сверху и смотрел на него так, будто видел насквозь. — Сейчас, — выдохнул Бан Чан. — Внутри, — попросил Хёнджин. — Я хочу чувствовать. Бан Чан кончил с рычанием, уткнувшись лицом в шею Хёнджина, и Хёнджин кончил следом, сжимаясь вокруг него, содрогаясь всем телом, чувствуя, как внутри разливается тепло. Обратная дорога была тихой. Бан Чан вёл машину, не включая музыку, не глядя на Хёнджина. Но его рука лежала на рычаге переключения передач — рядом с рукой Хёнджина, почти касаясь. Хёнджин смотрел в окно, на тёмные деревья, на редкие огни дальних домов, и не знал, что сказать. Не знал, что будет завтра. Не знал, как они посмотрят друг на друга при свете дня, что скажут, что сделают. Но когда Бан Чан остановился на светофоре и его пальцы накрыли руку Хёнджина, Хёнджин не отдёрнул. Только сжал в ответ. И они поехали дальше. Молча. Но это молчание было другим — не пустым, не тяжёлым. Оно было обещанием.