Бирюк

Разговоры эти маменька всегда заводила одинаково, и никогда они не сулили ничего хорошего. — А что, Сенюшка, скажешь, — начинала она якобы невзначай, хитро стреляя взглядом из-под съехавшего на лоб чепца, — какая из вдов на твой вкус краше: Евпраксия Тимофеевна или Гликерия Харитоновна? С досады рука, выпутывавшая папильотки из волос, непроизвольно дернулась, и Арсений ойкнул от резкой боли. — Все-то вы, маменька, глупости всякие любите с утра пораньше спрашивать, — пожаловался он, потерев пострадавшее темечко. — Нет бы что дельное разузнать: не досталась ли вашему сыну роль в достойной постановке или прибавка к жалованию. — А то я не знаю! Роли у тебя все те же: пятый стрелец в «Наталье, боярской дочери» да третий слуга в «Пустодомах», вот и конец разговору. О какой же тут прибавке мечтать? А глупостями мать не попрекай, я ведь не ради пустой болтовни спрашиваю, а потому что особый интерес имею. Последний клочок бумаги покинул шевелюру. Арсений осторожно взбил пальцами набухшие локоны и поднес к лицу чайную ложечку, тщетно пытаясь поймать собственное отражение в пузатом металле, но потертое олово, конечно, ни черта не показало. То ли дело сервизы в зажиточных домах — чистое серебро, там, поди, каждый волосок можно рассмотреть! Маменька продолжала пытливо поглядывать со стороны, медленно надуваясь чаем. Сыновья признательность заставила Арсения призадуматься над вопросом, который был не так уж прост, как могло видеться человеку, склонному к опрометчивым суждениям. У дебелой, рассыпчатой Евпраксии Тимофеевны за душой имелся дом с мезонином, три амбара с мукой, в обороте водилось тысяч до десяти, а сколько еще по сундукам и в закладных бумагах лежало, того никто, наверное, не знал. Иными словами, редкой привлекательности была бы женщина, если бы только не норовила каждый раз, когда Арсений подходил к ней ручку целовать, больнехонько щипать за зад, так что синяки и на четвертый день не сходили. Гликерия Харитовна же, напротив, была суха и пряма, как жердь, радовала душу умением держать руки при себе, а взор — тремя десятинами вишневого сада на берегу Яузы, да вот только благодаря тому, что покойный муж ее держал рыбную артель, в комнатах завидного вдовьего дома стоял неискоренимый запах тины и чешуи. — Пожалуй, маменька, Гликерия Харитоновна краше будет, — вздохнул Арсений, решив, что зад ему все же дороже носа. — Вот и я думаю, что краше, — оживилась маменька и на этой ретивости даже откатилась от самовара, к которому ее волшебной силой тянуло по утрам. — Да и, поговаривают, нерест нынче такой, что сулит их капиталу возрасти в полтора раза! Расцветет наша красавица еще пуще, что и говорить! Сенюшка, голубчик, ты когда душеньку Гликерию Харитоновну навестить сберешься, скажи? — Так они не звали же, маменька. — Эка беда — не звали! О себе пока не напомнишь, и не позовут. А ты погуляй у них под окнами с печальным видом, повздыхай, глядишь, и пригласят. Арсений нахмурился. Окна и беседка Гликерии Харитовны выходили на сад и реку, и чтобы поймать ее взор, пришлось бы скорее изображать утопленника, чего Арсению делать не очень-то и хотелось. — Ну зачем насупился-то, красавец мой писаный? Эдак вся красота выйдет скоро, если лоб такими складками собирать. Ты пока думать будешь, другие молодчики умыкнут вдову из-под носа. У Капитолины-то Тихоновны сына знаешь? Только из гимназии выпустился, а все одно гулять в купеческую слободу нынче ходит. А зачем ходит — известное дело. Такой нос воротить не будет, что у невесты от платья судаком тянет. А у нас, Сенюшка, сам знаешь, дрова еще на зиму не куплены, да и на что их покупать? На твои стрелецкие да служивые гроши? Нынче цена до восьмидесяти копеек за воз возросла, и это в июне-месяце, а к октябрю что же сделается? Кабы не пришлось этот вот стол на растопку пускать, даром что и так одна нога уже сгнила. С этими словами маменька лягнула колченогое сооружение, которое, еще сильнее воздействуя на арсеньевскую совестливость да проклятую сыновью признательность, немедленно угрожающе зашаталось. Неудивительно, что каждый раз после таких разговоров Арсений выходил на службу в расстроенных чувствах. И ведь даже сама мысль о женитьбе вовсе не была ему не мила. О, напротив, он страстно желал жениться! В размышлениях о свадьбе грезилось ему и о жилете из черного атласа с перламутровыми пуговицами, таком, чтобы непременно не менее пятнадцати рублей серебром было отдано, и о хрустящей манишке с шелковым галстуком и скрипучих белых перчатках, и о длинном свадебном кортеже, за которым не могли бы угнаться мальчишки, и о большом доме, где в каждой комнате стоит надушенный лакей, чтобы с поклоном открывать перед новым хозяином двери, и о батистовых гардинах и серебряных ложках, а больше всего — о баснословных капиталах, что позволили бы не только иметь в достатке дров хоть на три зимы, но и покинуть осточертевшую службу да открыть наконец собственный достойный театр. Единственным, что в чудесную картину счастливой женатой жизни в мечтах Арсения никак не вписывалось, была благоверная супруга — элемент, увы, неизбежный, без которого все соображения о манишках и ложечках обращались в пустые затеи. Стоило только представить рядом с собой каждый день Гликерию Харитоновну или Евпраксию Тимофеевну, как лицо Арсения безо всяких усилий прибретало такое несчастное выражение, что хоть сейчас иди на сцену изображать Вертера или Эдипа. Но и о том мечтать не приходилось. В театральном заведении братьев Полиганс, славящемся сомнительными историческими постановками и скабрезными водевилями, Арсений занимал не вполне понятное амплуа то ли второго любовника в драме, то ли третьего любовника в комедии и терпел к своей персоне отношение совершенно неподобающее. Стоило ли когда-то выбирать звучное сценическое имя Арсений Мельпоменов, чтобы оно по сю пору даже на афишах ни разу не оказалось?! Ах, как бы взлету карьеры талантливого артиста поспособствовало купеческое приданое! Вот бы только проблема с женой как-нибудь решилась сама собой, вроде того, чтобы молодая супруга сразу после свадьбы исполнилась неотвратимого желания уйти в монастырь или лучше еще куда подальше, например, уехать обучать грамоте тунгусов за Енисей, оставив все капиталы безутешному мужу. Тогда можно было бы наконец открыть свой театр, самостоятельно выбирать репертуар и приглашать именитых антрепренеров, а не довольствоваться ролями из пары реплик по чужой милости. Назвать это все как-нибудь фигуристо, навроде «Театральный чертог господина Мельпоменова». А может быть, даже не чертог, а Элизиум или вовсе Парнас. Нет, так нельзя, Парнас народ попроще не поймет, а чистая публика сочтет слишком вычурным. «Общедоступный театр изящных представлений господина Мельпоменова» — вот как надо! Дом для служения искусству найти не на окраине, а где-нибудь на Малой Никитской, а ежели жениться не на вдове артельщика, а на дочери купца первой гильдии, так можно и на Садовой, да и не арендовать, а выкупить особняк целиком. А коли удастся привлечь к делу богатых меценатов, можно и самому отстроить театр, да непременно с колоннами и губернаторской ложей, в которой на каждом спектакле особое кресло пожизненно будет абонировано для маменьки основателя труппы и по совместительству премьера. Какая славная вышла бы затея! И если предположить, что это предприятие заслуженно получит такой успех, что впереди приветственно засверкают огни столичной сцены, можно уж будет задуматься и о… — Попов! Эй, господин артист, вы меня слышите? Арсений… э-э-э… Степанович, подождите же! — вдруг прервал волшебные думы слишком резкий голос позади, который Арсений, к несчастью, сразу же признал. Голос принадлежал штабс-капитану Загайскому, знакомство с которым Арсений относил к числу необязательных и даже обременительных. С людьми военными после одной не самой приятно завершившейся истории с неким майором со жгучими черными глазами и колкими рыжими усами Арсений вообще предпочитал близкую дружбу не водить. К тому же у штабс-капитана интерес к талантам Арсения, кажется, имелся исключительно платонический, и, хотя Загайский даже в противном случае не имел бы оснований надеяться на взаимность, обстоятельство это тем не менее задевало арсеньевскую гордость. Да и оборачиваться в ответ на это мещанское обращение, в то время как штабс-капитану был прекрасно известен сценический псевдоним Арсения, тот считал ниже своего достоинства. — Эй, господин Попов! Да черт вас побери, уши у вас, что ли, заложило от колокольного звона?! — не унимался Загайский, а когда упомянутых и вполне здоровых ушей достиг участившийся цокот копыт, Арсений припустил вдоль переулка еще быстрее, не обращая внимания даже на поднявшуюся пыль. — Дал же бог такие длинные ноги, что не угонишься! Арсений Степа… или как там вас, Сергеевич! Господин Мельпоменов, да стойте же вы! — Господин штабс-капитан, — наконец соизволил удостоить вниманием навязчивого знакомца Арсений и повернул голову, увидев в нескольких шагах от себя извозчичью пролетку, через край кузова которой свешивалась чрезмерно оживленная физиономия. — А я вас и не заметил. Чем обязан? — Как удачно, что я вас встретил! — продолжал радоваться этот дурак. — Садитесь же в экипаж скорее, у меня к вам неотложное дело. — Польщен этой новостью, но вынужден отказаться. Мои дела тоже, знаете ли, не ждут. К тому же из гимнастических соображений я всегда предпочту пеший моцион поездке в экипаже. — Э, бросьте! Вы ведь небось в театр на репетицию торопитесь? Мне как раз в Кошели нужно, к тетушке, домчу вас, а заодно и дело обговорим! И хоть прогулки Арсений в самом деле ценил как действенный способ укрепления организма, выбор пешего пути из дома до места артистической службы он все же осуществлял больше ввиду скудности содержимого кармана, а не из заботы о мускулатуре ног. Предложение прокатиться за чужой счет сразу же несколько ослабило его любовь к свежему воздуху. Арсений с сожалением глянул вниз, на уже запылившиеся от спешки носки своих тщательно начищенных с вечера штиблет и, для вида поколебавшись, все же забрался в пролетку. Ванька коротко свистнул, и лошадь, качнув повозку, затрусила вперед. Истертое сиденье, едва стоило на него приземлиться, немилосердно ужалило Арсения выступившей пружиной, невольно опять напомнив о Евпраксии Тимофеевне. Терзаясь невозможностью потереть многострадальное место, Арсений задумался о том, что в случае женитьбы обязательно завел бы новенький личный экипаж, запряженный пегой парой, с сиденьями из упругой кожи, такой, чтобы и с открытым верхом по Тверской можно было с комфортом прокатиться, и в непогоду не трястись от холода. — …несчастные невинные создания, мучимые собственными братьями. Вы одним этим избавлением сироток от ужасных страданий свою душу пред лицом Господа навсегда очистите, любой батюшка мои слова подтвердит. Да что у вас, господин артист, за взгляд-то такой, будто вы и в толк взять не можете, о ком я речь веду? — снова выдернул из приятных размышлений голос штабс-капитана, который, как выяснилось, уже пару минут как толковал Арсению о каких-то двух засидевшихся в девках богатых сестрах. Загайский назвал имена — Олеся и Ирина, на что Арсений только непонимающе похлопал глазами. Описал наружность — светлокожая брюнетка и румяная блондинка, но барышень в лицо Арсений всегда запоминал плохо, и перед мысленным взором лишь бесполезно поплыли яркие кринолины. — Ну уж братьев-то их вы помнить должны, — в тоне штабс-капитана уже стало закипать возмущение. — У них большой дом на левом берегу Яузы, третий на углу от храма святителя Алексия. И здесь Арсения будто холодной водой окатило. — Да вы что? — ахнул он. — С ума сошли такое предлагать? Погибели моей хотите? Еще бы он не помнил этих братьев, таких захочешь — не забудешь. Вроде бы люди состоятельные, из хорошей торговой семьи, а с виду — мужики мужиками — кривой картуз, грязный жилет, обхождения никакого. Из тех, что сами и сено с телеги сбрасывают, и свиней кормят, а после в том же виде идут разговоры с приказчиками вести. Завидев подобных субъектов издалека, Арсений всегда сворачивал на другую улицу, даже если путь из-за этого становился в два раза длиннее. У старшего-то, Дмитрия, кулак был размером с крупную репу, а одна ручища — как три Арсеньевых, хотя тот, между прочим, никогда себя заморышем не считал и даже украдкой тягал вместо гирь пушечные ядра из неудавшейся постановки «Русь не дрогнет, или посрамление басурман» по сочинению господина Дронова, а они были весьма тяжелые! Характер Дмитрий имел шумный и балагурный, да чрез озорство свое страху наводил сильнее, чем иной криками и угрозами. Поговаривали, пять лет назад на Масленицу в кулачном бою человека до смерти заломал, да разбираться никто не стал, забоялись. Вот каков разбойник. Но даже Дмитрия Арсений страшился не так, как Антона. В отличие от приземистого старшего братца он пошел не вширь, а в рост, кулаки почем зря не оголял и на людях обычно вел себя тихо и смирно, да только этим суровым молчанием жути нагонял еще пуще. Физиономия у него вечно была смурная, борода, как у лешего, а взгляд дикий, хуже, чем у вора. Бирюк, как есть. Того и гляди, за шиворот схватит и утащит куда-нибудь в овраг, а там и поминай как звали. Опасения то были совсем не пустые, потому что как-то раз минувшей весной Арсению не повезло с этим чудищем лицом к лицу столкнуться. День погожий был, ярмарочный, лоточники всю площадь заволокли, повсюду смех, гам, крики: «Парижские картинки, настоящий французский фасон! А вот кому четки афонские, ладан и образочки благословленные! Обезьянка механическая прямиком из города Гамбурга, сама в тарелки бьет, детям удовольствие, взрослым удивление! Ножички тульские, аглицкой отделки! Подходи, православные!» И угораздило же Арсения тогда в лавке с городецкими пряниками задержаться: на самом видном месте стоял расписанный глазурью фигурный пряник в виде огромного корабля — глаз не оторвать, какая красота, а уж запах! Цена кусалась немилосердно — девять целковых, почти треть от его месячного жалования, так что не приходилось даже мечтать угоститься таким лакомством, но ведь за любование-то денег никто не спрашивал. И Арсений, как натура ко всему прекрасному чуткая, так от созерцания этой рукотворной красоты расчувствовался, что решил если уж не на расписной корабль, то хотя бы на обычный печатный пряник расщедриться, пусть маменька порадуется. В витрине с круглыми гербовыми угощениями за полтинник как раз оставался последний сверток, и Арсений, потянувший было к прянику руку, спустя мгновение отдернул ее, как ошпаренный, столкнувшись с чужой широкой пятерней. Поднял голову и обомлел: плечо к плечу рядом с ним стоял Антон — русая борода торчит лопатой, брови насуплены, а глазища так и впились в Арсения, будто он на чужое посмел позариться. Душа тотчас и ушла в пятки. — Извините, — проблеял он, замерев на месте, а проклятый бирюк не то что не отвернулся, лишь сильнее навис над несчастным. Арсений только моргнул: плечи у торгового человека оказались в косую сажень, и если уж его коренастый брат одним ударом мог с ног сбить, то что стоило ждать от этого верзилы?! — Ишь ты… — начал тот медленно и недобро, но Арсений дослушивать не стал, дал из лавки деру так, что пятки засверкали. Обидно только, что к маменьке с пустыми руками вернулся. Но ведь в самом деле оно и к лучшему: и карман целее будет, и лицо. И вот к этим-то душегубам в лапы подлый штабс-капитан намеревался его толкнуть?! — Послушайте, Мельпоменов, я ведь забыл упомянуть, что за каждой из сестриц после смерти отца водится по три тысячи капитала, — доверительно шепнул Загайский, спокойно и внимательно выслушав все возмущения. — Да как вы смеете, — вновь завелся было Арсений, но тут же прикусил язык. Было над чем призадуматься. О строительстве заведения с колоннами, безусловно, с такими барышами пришлось бы забыть, но приданое все же выходило хорошее. А лучше всего было то, что вызволенная из медвежьих братских лап девица обещала быть куда более покорной и благодарной супругой, нежели спесивая и своевольная вдова. Придумать, как бы развернуть эти покорность с благодарностью в сторону полного исчезновения ненаглядной жены из своего существования после свадьбы, Арсений пока не успел, но сама мысль показалась ему, по крайней мере, любопытной. — Ну а я вам тогда на что? — вздохнул он, сдаваясь, и с подозрением взглянул в веселые глаза. — Забирайте ту из барышень, что вам больше нравится, да увозите, или даже обеих сразу, потом выберете. Отчего вы меня-то решили еще вдобавок осчастливить и к своей затее привлечь? — Один не увезу, — покачал головой штабс-капитан. — Дело хлопотное, без помощи умного человека легко и впросак попасть. А вы умный. К тому же братья не так просты, как кажутся: физиономия моя им изрядно примелькалась, а ни одно письмецо мимо их носа нынче не проскочит. И как же мне теперь голубушку Олесеньку свет Андреевну о побеге предупредить? — Как? — Да вот чрез ваше-то участие счастье нас всех и посетит! Скажетесь приказчиком от швейной мастерской, что пришел барышням лоскут на платья показать, у тетушки моей как раз такой имеется. Вот вас на двор и пустят, а там уж и перед Олесенькой за меня словечко замолвите, и к Ирине посвататься успеете. — Это совершенно исключено! — Арсений вздрогнул, вспомнив встречу на ярмарке. — Мое лицо там тоже, знаете ли, примелькалось. Младший из братьев меня сразу же разоблачит! Это обстоятельство Загайского ничуть не огорчило. — Ну, вот еще беда. После обеда братья всегда почивать изволят, так их выстрелом из пушки не добудишься. Аккурат к обеду явитесь, голос измените, походку тоже, в речь словоерсов поднапустите, и никто на вас даже не посмотрит. Вы же артист, неужто не сумеете сыграть заурядного приказчика? Здесь уже Арсению возразить было нечего, ведь отказ теперь прозвучал бы как признание собственной профессиональной несостоятельности. И все же риск был слишком высок, чтобы безрассудно ударить по рукам. — Три тысячи, Арсений Сергеевич, — напомнил Загайский, заметив его сомнения. Перед глазами парами пустились в пляс серебряные ложечки. Не завершив и одного тура вальса, они бросились врассыпную, подгоняемые здоровенной метлой, которую удерживали лапищи разъяренного бирюка. Арсений помотал головой. — Черт с вами, — буркнул он. — Я согласен. Только потрудитесь достать платье для роли приказчика, я в своем не пойду, еще не хватало замараться. — Не сомневайтесь, все будет в лучшем виде, — довольно закивал штабс-капитан.

***

— И как это прикажете понимать? Арсений на всякий случай крепко, до розоватых пятен под веками зажмурился. Выждал несколько секунд, открыл глаза — ничего не поменялось. Вместо обещанного отреза из атласа или хотя бы хлопка перед ним лежала грязная холщовая сумка, а из ее карманов угрожающе выглядывали непонятные острые инструменты, от одного вида которых становилось дурно. — Неувязочка вышла, Мельпоменов, не сердитесь. Третьего дня Дмитрий барышень в салон готового платья мадам Джерман возил, так что плакал наш с вами план с приказчиком. Но не извольте волноваться, я гораздо лучше придумал: нарядим вас коновалом! Им как раз пришла пора бычка молодого охолащивать, уж несколько раз посылали, а коновал-то пьет третью неделю. А вы подмастерьем назоветесь, все только рады будут. Загайский с некоторой даже гордостью достал из одного из карманов сумки и продемонстрировал гигантские ржавые ножницы, при виде которых Арсений непроизвольно свел колени. — Да вы смеетесь надо мной! — он схватился за голову. — Каким еще коновалом? А если меня в самом деле к быку отведут, что мне с ним делать? — Ну уж коли отведут, там дело нехитрое: чик-чик — и готово! Да не бледнейте так, Арсений Сергеевич, я ведь шучу. Никто вас насильно животину кромсать не заставит. Олесенька моя очень сметливая, вы ей только подмигните, она сразу и сообразит, что вы почтальоном по моему поручению прибыли. А братья спят дюже крепко, будьте уверены. Нужно было, конечно, отказаться от авантюры еще на этом этапе. Но маменька с утра опять завела беседу о дровах и о том, что давненько Арсений к Гликерии Харитоновне на самовар не захаживал, поэтому он в силу расстроенных чувств находился в положении довольно уязвимом. Чем подлый штабс-капитан, конечно, вероломно воспользовался. — Только не перепутайте: моя — Олеся, ваша — Ирина, — напомнил Загайский, высадив Арсения из пролетки за две улицы до храма святителя Алексия. Он хотел было снасмешничать в ответ, но вспомнил, что еще утром никак не мог вызволить из памяти имя будущей возлюбленной, поэтому сдержался и молча побрел на плохо гнувшихся ногах к нужному дому. Проклятая сумка гремела на каждом шагу, отчего Арсению казалось, что на него оборачивалась всякая встречная собака, кожаный фартук, замызганный пятнами, происхождение которых он выяснять не решился, неприятно натирал шею, а от картуза сомнительно пахло, и мысленно Арсений успел несколько раз на чем свет стоит обругать предприимчивого штабс-капитана, прежде чем решился наконец постучать в выкрашенные желтой краской ворота. Дурной цвет, не жди ничего хорошего, екнуло сердце. Но убираться восвояси было уже поздно: грозно лязгнул замок и перед глазами возникло хмурое взмокшее лицо какого-то мужика, что вопросительно уставился на гостя. — Конова… — от волнения голос подвел, и Арсению пришлось прочистить горло, прежде чем продолжить. Но мужик его удивил: всего нескольких слогов ему хватило, чтобы коротко кивнуть и, так и не вымолвив ни одного слова, махнуть рукой — ступай, мол, за мной. Арсений, подавив желание перекреститься, шагнул следом. Гривастый пес, высунувший из конуры лишь треугольник морды — большего не позволяла короткая полуденная тень, лениво проводил Арсения глазами через весь двор и, по всей видимости, не счел достойным большего внимания. Изменяя своей артистической натуре, требовавшей славы и признания, Арсений понадеялся, что примеру собаки последуют все обитатели двора. — Мне бы с хозяевами, — на полпути он переполошился, сообразив, что неразговорчивый работник мог вести его прямиком в коровник, где вся несостоятельность самопровозглашенного коновала стала бы удручающе очевидна, — то есть с хозяйками надобно переговорить! Мужик даже не оглянулся, только досадливо дернул подбородком и стал подниматься по ступенькам хозяйского дома. Оказавшись в сокрытыми тенями сенях, Арсений сообразил, что со страху даже не догадался рассмотреть обстановку за желтыми воротами на предмет соответствия заверениям штабс-капитана о трех тысячах приданого. Амбары не пересчитал, тучность бродивших по двору гусей не оценил, каретный сарай взглядом не выискал. Бестолково пока все как-то выходило, что уж и говорить. Тем временем мужик уже провел его на светлую девичью половину. За столом, уставившись одна в книгу, другая — в пяльцы, сидели две барышни с туго заплетенными и обернутыми вокруг головы косами, в светлых платках на узких плечах и схожих васильковых платьях. Девицы одновременно повернули удивленные лица ко входу, и мужик нетерпеливо толкнул замешкавшегося Арсения в спину, вынудив сделать два невольных шага вперед по натертому мастикой и застеленному половичками полу. Только он открыл рот, как с ужасом осознал, что, хоть и выучил имена сестер и даже запомнил, что ему самому предназначалась Ирина, а Загайскому — Олеся, совершенно запамятовал, как этих абсолютно одинаковых на первый взгляд девиц различать. Которая же из них была Ирина, свет его души, утешение всех чувств его, розан весенний среди житейской пыли, — блондинка или брюнетка? Голубые или карие глаза он видел каждую ночь, засыпая? Ох, батюшки, что ж за напасть-то такая. Арсений беспомощно оглянулся на мужика, но тот, проклятый, так и вышел из комнаты, ни разу не разинув уста. Немой — вдруг осенила очевидная в своей простоте догадка. И ведь наверняка же неспроста немой! Верно, лишенный дара речи в наказание, чтобы не выболтал на пьяную голову секреты хозяйские! В голове тотчас же возник образ, как угрюмый бирюк, схватив лепечущего мольбы работника за грудки, одной рукой вырывает ему язык, и Арсений задрожал сильнее сухого листа на осеннем дереве. — Что это вы, сударь, так трясетесь, уж не захворали ли? — встревоженно поднялась с места брюнетка, та, что читала книгу, но тут же всплеснула руками: — Ой! Вот же я глупая! Господин артист, да ведь это вы, а я и не признала! Однако какой у вас дерзкий вид! Мой милый Максим Игоревич обещал, что, когда час придет, пришлет человека толкового, но мы и не ждали так скоро, и чтобы прямо коновалом… Как это все необычно и волнующе, прямо как во французском романе! Ах, простите, я запамятовала, как вас по батюшке… Ага, вновь воспылал энтузиазмом Арсений, вот замешательство и разрешилось самым лучшим образом! Все-таки это была Олеся, чужая невеста! Да еще и такая сообразительная — не обманул штабс-капитан. Он быстро взял себя в руки и поклонился. — Разрешите отрекомендоваться, милостивые государыни, — Арсений Сергеевич Мельпоменов, служитель муз. Простите мне вторжение в этом неподобающем виде, но того требуют обстоятельства. Олеся Андреевна, — он понизил тон, — у меня к вам наиважнейшее посланьице от лица, вам известного, чьи думы денно и нощно обращены к вам. Олеся в испуге прикрыла рот руками и закивала, переходя на шепот. — Как же славно вы это с ним придумали, господин Мельпоменов, премного благодарна. Давайте же сюда письмо! — глаза ее быстро заскользили по строчкам, а губы безмолвно зашевелились. — Ах! Ах! Какой будет скандал, но оченно это все романтично! У вас ведь найдется еще минутка для нас? Я отлучусь ненадолго, только пару строчек сочинить, вы уж обождите. Ирина, будь добра, окажи Арсению Сергеевичу должный прием. Васильковый подол трепетно зашуршал по полу, унося с собой пришедшую в волнение Олесю вместе с письмом, и Арсений остался с объектом своих надежд и стремлений наедине. Ирина, так и не выпустившая за все это время пялец из рук, рассматривала его с любопытством, однако лишенным чувственного нетерпения, а без последнего, как Арсений мог судить, на первых порах девичья любовь разгоралась плохо. Стало быть, возникновению чувств нужно было посодействовать. Главное, не перестараться, чтобы будущая супруга не слишком прикипела сердцем и чтобы остались возможности ее страсть своевременно обернуть вспять. И Арсений, собравшись с духом и внутренне воззвав ко всему своему актерскому дарованию, бросился перед девицей на колени. — Сударыня!.. Нет, не отвращайте взора вашего, ибо ежели вы теперь умолкнете, ежели хотя б единым движением руки пресечете мою речь, — я погибший человек, конченый, отпетый, и останутся мне лишь сырая земля да колокольный звон над головою!.. Ирина поначалу в самом деле несколько испуганно выставила вперед руки, но все же не закричала и останавливать безумца не стала, только вытаращила изумленные глаза. Все надежды Арсений возлагал на то, что Дмитрий с братцем-бирюком сестер в театр не пускали и барышне покамест не довелось увидеть пользующуюся большим успехом среди дамской аудитории новую сентиментальную трагедию «Слезы Констанцы, или гибель Каллистрата» в заведении братьев Полиганс, монолог из третьего действия которой он прямо сейчас и читал. — О, вы даже не догадываетесь, что сотворили со мною. Прежде я был человеком рассудка, умеренности… Я пил чай по часам, исправно кланялся знакомым, спал по ночам и даже, представьте, находил удовольствие в чтении газет! Но с того дня, как я увидел вас в… на бульваре, — здесь Арсений немного запнулся, потому что в оригинальной пьесе Каллистрат встретил Констанцу в публичном доме, что в их с Ириной ситуации никак не могло соответствовать действительности, — весь мир мой рассыпался прахом. О, если бы вы знали, до какой степени человек может любить! Это не чувство, сударыня, не сердечная прихоть, нет! Это чума души, пожар внутренностей, медленное восхождение на эшафот!.. С каждым слетающим с губ словом Ирина в его глазах становилась все прекраснее. Пусть Арсений по-прежнему не сильно-то и задавался желанием рассмотреть ее черты, в облике возлюбленной тем не менее все отчетливее проступали заветные три тысячи приданого: в правом ушке неярко блеснуло нечто, похожее на бриллиант, а платье, хоть и отдавало провинциальностью фасона, кажется, было сшито из тонкого дорогого гродешина. Отдаваясь любимому занятию, Арсений понемногу входил в раж и все больше креп голосом. Тут главное было вовремя остановиться: где-то там впереди маячило не совсем уместное «…я целую письма, которые вы мне писали, Констанца, и с тем же благоговением буду целовать дитя, которое вы сейчас носите под сердцем…» Ирина, впрочем, сама не дала ему чрезмерно увлечься ролью. — Позвольте, господин артист, одну минуту, — остановила она Арсения, когда он набрал в грудь побольше воздуха для нового залпа любовных признаний. — Вы меня совсем ошеломили, я, право, никак не ожидала таких занятных речей. — Простите мне мою запальчивость, Ирина Андреевна, ибо в вашем присутствии я совершенно теряю рассудок. — Ну уж меня-то в своих страданиях не вините, — вдруг строго произнесла Ирина, и от удивления Арсений в самом деле замолчал. — Стало быть, любите вы меня? — Я-то? Люблю, определенно. Любовь сделала меня шутом в глазах мироздания, так смейтесь, смейтесь надо мною, ничтожным… — Да успеем еще посмеяться, господин Мельпоменов, — снова бестактно перебила грубоватая девица, а ведь то была самая красивая часть монолога! — Вы мне прямо скажите: хотите меня увезти, как Максим Игоревич Олесю? От ее прямолинейности Арсений оторопел. — Что?.. Я… Д-да, хочу, пожалуй, отчего ж не увезти… — Ах, как славно, — Ирина просияла. — Вот все и решилось. А то вы вашими красивенькими признаниями меня совсем напугали. Говорите, говорите, а об чем говорите — поди пойми. Дура неблагодарная, обиделся за репертуар своей профессиональной обители Арсений. Дамы не в пример благороднее и почтеннее за просмотром «Слез Констанцы» только и успевали глаза платочками украдкой утирать, а этой разборчивой невесте, видите ли, не нравится! — Вы на стульчик-то садитесь, а то ведь на полу неудобно, — миролюбиво велела ему тем временем Ирина, указав на место подле себя, и снова взялась за вышивку. — Вот, извольте-ка посмотреть. Нравится вам? Арсений хотел было в назидание покарать ее молчанием, но потом вспомнил, что строптивость сейчас была ему не к лицу — барышня ведь могла и передумать бежать. Поэтому он только с неохотой придвинулся и посмотрел на полотно, с одного взгляда осознав, что талантами к рукоделию будущая супруга не блистала. Неровными крупными стежками по белому льну был вышит гигантский лебедь с жутковатыми человеческими глазами ярко-зеленого цвета, а вокруг — множество подозрительно алых кувшинок. Под устрашающей картиной было кривовато выведено «братцу Антошеньке на день ангела». — Очень красиво, — без зазрения совести начал семейную жизнь со лжи Арсений. — А почему так много места пустого оставлено? — Да ведь для второго лебедя, где ж ему еще быть. А вот здесь я, пожалуй, радугу вышью, да цветочков хочу еще вокруг пруда пустить. — Прекрасный пейзаж, Ирина Андреевна. Жаль, закончить не успеете, коли наш побег в срок осуществится. Ирина повернулась к нему и внимательно посмотрела исподлобья, так что Арсений успел испугаться, не сказал ли ненароком что-то не то, а потом внезапно очень ярко, даже ласково улыбнулась. — Думается мне, успею, господин Мельпоменов. А вот скажите, вам как больше понравится, если цветы нитью аделаидового цвета вышить или же кубовой красивше выйдет?.. И неожиданно для самого Арсения с этой секунды беседа вдруг у них пошла легко, справно. Ирина ему, пожалуй, нравилась куда больше вдовствующих купчих. За нежные места не щипала, пахла недурственно, да еще и ухаживаний не выпрашивала — ну не идеальная ли жена? Ум, правда, терзало одно колкое, неудобное соображение: если уж невеста к нему страсти не питала, зачем тогда решилась с ним, безвестным актером, что за душой ни гроша не имеет, из дома бежать? Утешительное объяснение Арсений, правда, сыскал скоро: да был ли у нее другой выход? Братья-тираны никого больше свататься не пустят, а уж после бегства сестры и вовсе ставни заколотят. Так бы и сидела, бедняжка, тут одна на своей половине да вышивала целыми днями. Тоска, да и только. А то, что в Ирине интереса к Арсению не случилось, было ему только на руку. Быть может, надобности ехать к тунгусам уже и не представится, а Ирина по собственной воле выберет жить с мужем порознь. Арсений слыхал, нынче и такие семьи встречались. Покидал дом он уже без сопровождения, но зато с любовным посланием и указаниями для штабс-капитана Загайского в рукаве. Настроение после удавшегося сватовства значительно улучшилось, и на этот раз двор Арсений пересекал степенно, почти по-хозяйски, даже неодобрительно поцокал языком на прохудившуюся крышу клети. Пристроек к собственному неудовольствию он насчитал на дворе немного: непонятного происхождения амбар, пара сарайчиков, курятник да коновязь, рядом с которой понуро паслась одинокая лошадь — то ли старая, то ли просто задумчивая. Однако же сам дом показывал некоторое старание к достатку, угадывавшемуся в резном карнизе, масляно выкрашенных наличниках и медном колокольчике над крыльцом. Не сдержав любопытства, Арсений толкнул одну за другой дощатые двери пристроек: за первой ноздри многообещающе пощекотал аромат свежемолотого овса, за второй на него оскорбленно намычали, а вот, отворив третью, он замер на месте. Пробивающиеся сквозь бревенчатые щели солнечные лучи рыжими полосами разрисовали пыльное пространство полупустого сеновала, где на неравномерных соломенных возвышенностях, свесившись головой вниз и лежа на спине, развалилась длинная человеческая фигура. Во сне Антон мерно, глубоко дышал, и Арсений, чьим первым порывом было бежать без оглядки, неожиданно прикипел взглядом к его непривычно спокойному, расслабленному лицу. Жесткая складка между бровей разгладилась, тени легли мягче, плавнее, и стало вдруг видно, что лоб у бирюка был высокий, чистый, с яркой родинкой у самой линии роста волос и прилипшей к влажному виску извилистой прядью. Те же лучи разлиновали и лицо спящего, а один из них, самый бойкий, выделил на удивление изящный изгиб розовых губ, о существовании которых из-за мохнатой бороды Арсений доселе и не подозревал. Рубаха сбилась на груди, распахнулась у горла, открывая крепкую шею и залитые солнцем ключицы. Небрежно закинутой назад рукой Антон подпирал затылок: рукав задрался до середины предплечья, и под загорелой кожей даже во сне лениво вздрагивали мышцы. От него, верно, пахло сеном, лошадью, дымом и чем-то еще — теплым, мужским, от чего у Арсения внезапно пересохло во рту. Откуда-то с улицы раздалось нервное ржание, и дворовый пес, перебарывая полуденную сонливость, отозвался на него грубым досадливым лаем. Золотистые ресницы бирюка дрогнули, белки глаз тревожно зашевелились под еще сомкнутыми веками. Это было пока даже не пробуждение, лишь его предтеча, но Арсению хватило, чтобы смахнуть это не совсем понятное наваждение и пуститься наутек к желтой калитке.

***

Коляска остановилась в темной части улицы, у дальнего конца забора, и Загайский, не слезая с козел, неспешно, вальяжно даже закурил. — Как вы так спокойны? — возмущенно зашипел на него Арсений, едва не подпрыгивая от переживаний на жестком сиденье. — Сумасшествие какое-то: мы девиц похищать собираемся, а он, глазом не моргнув, курит! — Вам разве мешает? — невозмутимо поинтересовался этот остолоп. — А к чему беспокоиться? Еще ведь не похищаем, до назначенного срока четверть часа, успею парой папиросок угоститься. Вы не желаете? Турецкие — рекомендую, отличнейший сорт. Не уступит по качеству табаку «Лаферма». Арсений презрительно увернулся от едкой сизой струи, выпущенной из усатого рта. — Зачем же лишнее внимание привлекать? Братья могут и заметить дым. — Не извольте волноваться, Мельпоменов, не заметят: это на половине барышень окна выходят в сад, а у братьев — на двор. Я знаю, вы так нервируетесь ввиду отсутствия опыта увоза девиц, а у меня ведь в этих делах все схвачено. Два нумера в гостинице в Кожевниках нас уже ждут, я к вам по дружбе и почти уж из семейной приязни даже никаких финансовых претензий иметь не буду, слово офицера. — Два нумера? — Арсений нахмурился. — Подождите-ка, это как же… — А вам сколько надобно, четыре? Ну это вы загнули, тут никакого приданого не хватит, если так растачиваться. Я вас научу, как правильно. В регистраторскую книгу запишете невесту сразу как мадам Попову или Мельпоменову — сами разберетесь, как вам угодно — чтобы не компрометировать барышню. Вот вам и первая брачная ночь. А с утра сразу в соседнюю церквушку вчетвером и отправимся. Батюшка там добрый, сговорчивый, за два целковых согласился запись о венчании в метрическую книгу задним числом внести — если братья оспаривать брак возьмутся, не подкопаешься. — Господи, — осознал Арсений с ужасом, — это что же, мне с ней наедине на целую ночь нужно будет оставаться? Загайский коротко глянул на него и вдруг звонко, совсем неуместно хохотнул. — Довольно трястись от страха, Мельпоменов. Возьмите себя в руки. Арсений был бы и рад последовать его совету, но от многих тревожных дум зуб на зуб все равно не попадал. Не каждый же день он женился. Наконец робко скрипнула отодвигаемая доска в заборе. Арсений испуганно дернулся, но из образовавшейся щели выглянуло всего лишь невыспавшееся лицо давешнего неразговорчивого мужика. Без любопытства проехавшись взглядом по ним со штабс-капитаном, он снова исчез, но не успел Арсений опять заволноваться, как дощатую прореху заткнул упругий тряпичный бок какого-то тюка. Да и чего волноваться, подумал он, уже помогая мужику переплавлять через забор чужие вещи, — немой же, много не разболтает, даже если захочет. К их короткому обрывистому обмену фразами с Загайским, который принимал из рук Арсения тюки, свертки и коробки и складывал в коляску, вскоре присоединились женские голоса за забором. — Потьма-то какая, не видать ни зги! — разохалась, кажется, Олеся. — Степан, не помни́ этот сверток, там же альбом с настоящими парижскими литографиями! Иринушка, а шаль? Шаль-то матушкину мы и забыли впопыхах! — Да вот же она у тебя на плечах. — Ох, и в самом деле, ну слава богу. Аккуратно, господин Мельпоменов, вы чуть было не обронили мой домашний астролябий! — Виноват, сударыня. Вы не могли бы говорить чуть тише? — А? Что вы говорите? Не слышу! Полезайте-ка пока сюда, так сподручнее беседу вести будет. Ай, Степан, ну как так можно, это же моя новая шляпка! Ирина стояла чуть поодаль, в глубине сада, и все нервно оборачивалась к дому. Оказавшись по ту сторону забора, Арсений сначала успокоил расшумевшуюся Олесю, а следом подошел и к своей невесте. — Вы испугались? — он осторожно коснулся ее плеча и постарался, чтобы голос звучал как можно увереннее. — Не бойтесь, в этом нет нужды. Все скоро образуется, уж и к венчанию завтра все готово. — Да-да, — не глядя ему в глаза, торопливо ответила Ирина. — Обязательно образуется… За спиной пискнула Олеся, которую Степан, кажется, пытался подсадить на плечо, чтобы передать в руки штабс-капитану поверх забора. — Ах, как же они шумят, — поморщился Арсений. — Ирина Андреевна, вы бы сказали своей сестрице, чтобы… — Да, конечно, обязательно, — не слушая, перебила Ирина, которая вновь оглянулась в сторону дорожки, ведущей к дому. — Вот что, Арсений Сергеевич, я вам сказать должна… Но закончить она не успела. В доме с душераздирающим звоном распахнулась рама, и в черной прорези окна заметался дрожащий огонек. — Стой! Врешь, не уйдешь! — раздался на весь сад грубый окрик, от которого мороз пробежал по коже. Ладонь Ирины в руке Арсения резко сжалась в кулак. Повисшая на заборе Олеся истошно завопила и засучила в воздухе ногами. — Ох, едрит твою родную! — внезапно прорезался скрипучий голос и у немого Степана, и это обстоятельство до такой степени Арсения удивило, что смогло очень вовремя образумить и заставить действовать в осложнившейся ситуации решительно. Через подоконник с воинственными криками уже перелезала белая фигура. — Бежим! Ирина Андреевна, скорее! Арсений потянул суженую за рукав, но та неожиданно замерла на месте как вкопанная, только растерянно приоткрыла рот — силой не сдвинешь. Повозившись с ней недолго, Арсений плюнул, чертыхнулся и стремглав бросился к забору. У самой щели, напугав его до чертиков, под ноги откуда ни возьмись кинулась истерически вопящая курица. Не помня себя, Арсений подхватил ее на руки и прижал к груди, и в таком вот преглупом виде юркнул между досок. На улице тем временем вовсю осуществлялся завершающий этап побега. — Ой! Ой! Что ж делается! Мамочки! — продолжала верещать Олеся, надежно утрамбовываемая штабс-капитаном в недра коляски. — Догоню-ют! — Не догонют, — спокойно возразил Загайский, одним движением руки поднял кожаный капор экипажа и перепрыгнул обратно на козлы. — Ну! Пошла! Опомнившись, Арсений побежал вперед, чтобы успеть вскочить на запятки, но рука схватила лишь воздух, когда коляска, дернувшись, сорвалась с места. — Спасайтесь, Мельпоменов! Уносите ноги! — нашел в себе дерзости крикнуть ему на прощание Загайский и, что было уж совсем неслыханно, обернулся и подмигнул. Каков прохвост! Бросил честного человека на произвол судьбы, а сам уехал со своими тремя тысячами! В ужасе и исступлении Арсений пробежал за коляской до угла и только там вошел в разум, услыхав крики, раздававшиеся у ворот. Преследование, несомненно, обещало пуститься по следу экипажа, а значит, Арсению следовало спасаться бегством в противоположную сторону. Он кинулся было назад, вдоль забора, но тут увидел, как из той же самой щели, через которую выбирался сам, показалась косматая физиономия. А братья-то оказались хитрее, чем Арсений о них думал. Пока Дмитрий пытался перехватить коляску у ворот, Антон поспешил через сад к основному месту преступления. Словно услыхав чужие мысли, проклятый бирюк поднял покрасневшее от натуги лицо и уставился обмершему Арсению прямо в глаза. — А ну, стой! — пророкотал тот и попытался протиснуть сквозь прореху свое неповоротливое туловище. Ага, как же, подумал Арсений, держи карман шире. Доски жалобно заскрипели: просачивание в заборную щель давалось Антону куда затруднительнее, чем Арсению, небезосновательно гордившемуся стройностью фигуры даже без корсета, которую маменька всегда обидно обзывала худющностью. И кто теперь прав, маменька? Пользуясь чужим промедлением, Арсений припустил по улице в другую сторону. Через десяток шагов обернулся на окрик: бирюку все-таки удалось вызволить себя из забора, и теперь он, шумно пыхтя, громко топал сапожищами по булыжнику. Однако и Арсений уж растерял былую робость и бежал уверенно, с каждым шагом все больше увеличивая расстояние между собой и преследователем. Вот еще чем полезна стройность: где уж тут неуклюжему варвару угнаться за легким, длинноногим Арсением? — Куда? — раздавалось позади запыхавшееся. — Куд-куд-куда? — вторило возле груди. Опустив глаза, Арсений обнаружил позабытую впопыхах несчастную курицу, которую продолжал неосознанно прижимать к телу. Глупую птицу его внимание разволновало, та снова забилась в руках, вырываясь, и Арсений наконец разжал сведенные будто судорогой пальцы. Крикливо взвизгнув, курица попробовала вообразить себя орлом и взлететь, но, разумеется, не преуспела и только угодила крылом Арсению между глаз, а потом наконец свалилась на землю и, громко возмущаясь, побрела домой. Эта неурядица стоила Арсению пары десятков шагов преимущества. Упрямый бирюк, хоть и заметно отставал от него, все же на удивление не сдавался и продолжал назойливо кряхтеть на небольшом отдалении. От лицезрения такой неотступности Арсения понемногу начала снова охватывать паника. На очередном повороте черно-белым зарябила впереди будка караульного. Обрадовавшись, Арсений воспрянул духом и ускорил шаг, но всего через пару мгновений усомнился в благоприятности исхода предстоящего разговора со стражем порядка. Навряд ли стоило искать в лице городской полиции защиты от лап душегуба тому, кто не более часа назад пытался похитить невинную девицу из отчего дома. Что же оставалось делать? Бежать мимо, как ни в чем не бывало? То грозило еще бо́льшим привлечением внимания, а на свист караульного мог прибежать и унтер-офицер, и тогда уж поминай как звали. Не придумав ничего лучшего, Арсений нырнул в ближайший темный проулок, понадеявшись, что еще не показавшийся из-за поворота Антон его маневра не заметил. Между стиснувшимися в узком пространстве заборами кисло пахло щами и тем, что, вероятно, некогда было щами. Превозмогая дурноту, Арсений стал пробираться вперед, брезгливо прижимая к себе локти, до тех пор, пока ладони не уперлись в высокий частокол. Изнутри обдало волной ужаса. Ладони панически пробежались по бревенчатым выступам вправо, затем влево, но нащупали лишь сыроватые углы на стыке со стенами каменных домов. Где-то высоко над головой тускло горело маленькое окошко, в остальном же тупик был погружен во тьму. — Гляди, куда забрался, — послышалось сзади. Ни жив ни мертв, Арсений медленно развернулся: Антон, утирая мокрый лоб, стоял не более чем в десяти шагах. — Прав был Максим, дюже шустрый, так просто не угонишься. Звук его тяжелого сбитого дыхания отозвался в ушах поминальной молитвой, стоило Антону сделать шаг вперед. Чувствуя, как слабеют ноги, Арсений предпринял последнюю попытку спастись — тоненько закричал: — Караул! Убивают! — Кто ж вас убивает? — искренне удивился Антон и подошел еще ближе. Возразить пока было нечего, но Арсений догадывался, что до смертоубийства оставалось совсем немного. Ну вот и пришла слава, откуда не ждали. Столько лет мечтать оказаться на страницах театральных журналов, чтобы впервые попасть на полосы «Театрального вестника» в короткой скорбной заметке «Подающий надежды артист Арсений Мельпоменов обнаружен бездыханным в смердящем проулке. Труппа заведения братьев Полиганс безутешна». Бирюк как раз вышел в щуплый квадрат света, лившегося из окошка. Руки его не сжимали ни ножа, ни булыжника, но Арсению это большой надежды не даровало. Из последних сил он попытался прошмыгнуть под чужой рукой — Антон быстро схватил за плечо и пригвоздил спиной к частоколу. — Ну, куда собрался… — пробормотал убивец так тихо, что в голосе почудилась обманчивая ласковость. Арсению оставалось только покорно поникнуть в его ручищах, приготовившись к погибели. Между ними было уже не более локтя, когда Антон нервно облизнулся, вероятно, предвкушая кровавый миг. Сейчас как схватит своей широченной пятерней за шею и — хрусть! — Как же это говорится-то, — бессвязно забормотал бирюк. — Видит бог, нужно было не конторские книжки, а Олеськины с Иринкиными романы изучать. Но что уж теперь… Арсений, я ведь красноречием не обласкан, для меня это сродни пытке. Как сказать правильно — не знаю. И что делать — не ведаю. Давайте так: то, что сердце велит, то и сделаю, а там уж вы сами решайте. Арсений беспомощно захлопал глазами. В смятение его привело вовсе не то, что перед смертным часом с ним захотели поговорить, и даже не то, что речь не имела какого-либо смысла, хоть и состояла из вполне понятных слов, а то, что Антон, оказывается, знал его имя. — Вот, возьмите. Не успел он опомниться от этого потрясения, как его уже поджидало новое: в живот что-то мягко, почти застенчиво толкнулось. Не нож, не кулак. Арсений покорно опустил лицо и увидел в руке у Антона вытащенный из-за пазухи сверток. — Что это? — от изумления он сам дерзнул задавать вопросы. Бирюк зачем-то неуклюже переступил с ноги на ногу и скосил глаза, будто уходя от прямого взгляда. — Ваше. Недоумевая, Арсений вынул сверток из чужой руки. Средний палец нервически дернулся, случайно проехался по огрубевшей коже от запястья к устью линий на ладони и ощутил ее влажность. Даже впотьмах было видно, что темные пятна остались и на бумаге. Вконец растеряв все соображения о происходящем, Арсений пугливо отогнул хрустящий уголок и оказался застигнут врасплох тонким медовым ароматом, вмиг заполнившим грязный закуток. — Это пряник, — произнес Арсений ровным тоном, рассматривая пышную глазурную гриву сладкого коня. Даже вопросительная интонация ему уже не далась — вот насколько он утратил понимание того, что творилось вокруг. — Этот не из Городца, а из Тулы, но, говорят, они слаще, — заторопился бирюк с объяснениями. — Четвертый уж, три предыдущих засохли, не дождавшись своего часа. Там, на ярмарке, вы все на гербовый поглядывали, да только я, хоть и купил его, угостить не успел. И после все никак не удавалось вас уловить, чтоб подарок-то отдать. У церкви караулил, возле театра караулил, домой к вам ходить забоялся — я ж не дикарь какой, чтобы человека днем и ночью покоя лишать. Да все одно — едва завижу, так вы уж сворачиваете на другую улицу и там вас днем с огнем не сыщешь. Голова шла кругом от этих сумбурных откровений. — Вы… — Арсений прокашлялся. — Ты меня пряником угостить хотел? Бирюк опять неуютно затоптался на месте и стиснул ладонью одной руки локоть другой. — Коли не нравятся пряники, могу марципану раздобыть или московит ананасный кухарку попросить приготовить. Вы скажите, чего желаете, я все раздобуду, правда. — Чего ради? Я от сестры и без того отступлюсь, она мне и не нравится вовсе. Антон тяжко вздохнул. Он, кажется, не врал, когда говорил, что такие разговоры для него были пыткою. — Да я… Я же знаю, что не нравится. Я потому и… Потому что видно же, когда сам питаешь некоторые надежды и пытаешься разглядеть в поведении всяческие намеки… Оно как-то само собою угадывается: в поступи, в манере речи, во взгляде. Вот я и посмел вообразить, будто склонности наши схожи и я сам могу стать вам, так сказать, отдушиной… Ох, как же глупо, да? И у Арсения вдруг все в голове в одночасье сложилось. И то, как усмехался штабс-капитан, и то, как загадочно глядела Ирина, когда он посетовал, что вышивка ко дню ангела останется незаконченной, и то, как Степан безо всяких объяснений повел незнакомого коновала в дом. — Так это все было не по-настоящему?! — воскликнул Арсений и схватился за виски. — Ну как же, — Антон замямлил еще больше, — весьма даже по-настоящему. Я про то речь веду, что намерения мои самые что ни на есть искренние. Потому как все в вашем облике и обхождении кажется мне прекрасным, а на душе так светло становится, едва вас завижу, будто кто рядом сразу четыре керосиновые лампы зажег. А то, что обстоятельства так сложились, так это мне иного выхода не оставалось… — Ах ты! — взвился Арсений. — Сочинитель выискался! Потешаться надо мною вздумал! Несчастный пряник, не дожидаясь участи своих предшественников, раскрошился в сжавшемся кулаке. Арсений сам не понял, в какой момент страх уступил место чему-то куда более вязкому и опасному. Он отшвырнул полураздавленный подарок, схватил Антона за выставленные в защищающемся жесте руки, привлек к себе и, потеряв голову от безрассудной вспышки ярости и обиды, резко стиснул зубы на чужом плече прямо через одежду. В голове было пусто, ни о чем Арсений в тот момент не думал и ничего от своей случайной жертвы не ожидал. И все же, когда вместо крика боли или ругательств услышал сдавленный звенящий стон, а Антон в его руках вдруг будто бы потяжелел и обмяк, был несказанно поражен. До вспыхнувшей внизу живота горячей судороги поражен. Слепая пелена гнева сползла с глаз так же быстро, как и заволокла их. Смутившись собственного неслыханного поступка, Арсений тотчас же отпрянул и искоса заглянул Антону в лицо. Тот стоял тихо, едва дышал и отчаянно жмурился. То ли опешил от этой безнравственной дерзости, то ли переживал приступ стыда, но на разгневанного похож не был. Выбившийся из буйной шевелюры локон все норовил задеть тонкую складку между сведенными бровями, что трогательно подрагивала, будто от нетерпения. Завороженный, Арсений отпустил одно запястье, чтобы осторожно, пытаясь не спугнуть, отвести непоседливую прядь со лба и заправить за ухо. Стоило пальцу почти ненароком очертить затейливый контур ушной раковины, как тихий стон повторился. Этот едва ли не робкий, но такой чувственный отклик отозвался внутри ликованием, всколыхнул нечто темное и ненасытное. Холодящий страх в груди не исчез, а переродился. Уже не осторожничая, Арсений снова приблизился лицом к чужой шее и на этот раз уткнулся в нее носом. Антон задрожал сильнее. С непосредственностью кошки в новом жилище Арсений потерся о мокрый след, оставленный собственными зубами на льняном жилете — как же можно было не заметить сразу, что Антон, якобы разбуженный побегом, выбрался из постели в полном одеянии?! — и двинулся влево, туда, где в вырезе сорочки заманчиво белела кожа. Щеку приятно закололо: кажется, Антон накануне ходил к брадобрею, и его привычная косматость была нынче несколько укрощена. Почти невесомо, будто пробуя, подстрекая, Арсений коснулся губами открытого участка — Антон судорожно втянул воздух и качнулся вперед, как если бы колени вдруг перестали держать его. На мгновение Арсений замер, прислушиваясь — не к голосам внутри домов, не к далекому стуку копыт, а к чужому дыханию прямо над ухом: Антон дышал рвано, глубоко, словно каждый вдох давался ему через силу. Внутри от этого звука сделалось тесно. Арсений медленно провел носом вдоль шеи, ощущая губами горячий пульс. Под пальцами, все еще сжимавшими чужое запястье, бешено бился ответный. — Господи… — выдохнул он почти беззвучно, сходя с ума от этой отзывчивости. Пальцы обхватили колючий подбородок, заставили голову повернуться. Арсений коротко позвал Антона по имени, вынуждая поднять дрожащие веки: одурманенные глаза смотрели жадно и умоляюще. Темные в полумраке, мутные, они скользнули по лицу Арсения и тут же снова закрылись, точно глядеть дольше было невыносимо. Его голова чуть запрокинулась, еще больше открывая горло — движение крошечное, едва заметное, но внутри от него все оборвалось. Пьянящее ощущение свободы и искушения сползло из головы к паху, и Арсений нетерпеливо поежился. Неожиданная робость Антона подстегнула собственные безрассудство и смелость, схватила за ладони и потащила их вдоль линий чужого тела. Первыми под прицел его пытливого интереса попались руки — негаданно тонкие, ивовые, отрадно задерживающие движение на острых локтях и длинных запястьях. — М-м-м, — почти пропел Арсений в покрывшуюся мурашками шею. — Какой хрупкий, будто фарфоровый… И совсем нестрашный. Пальцы, пересчитывая суставы, медленно поднялись выше, от локтя к плечу, от манжеты ко шву, соединяющему рукав с проймой. Ощупали широкие разлетные плечи, огладили позвонок сзади и бесцеремонно нырнули за край ворота у горла. Застегнутые наглухо пуговицы ограничивали простор движений, и Арсений довольствовался тем немногим, что было позволительно. Провести по мягкой коже неторопливо, почти благоговейно, изучая каждую особенность: выступ ключицы, дрожь мышцы под кожей, то, как Антон трепетал от самых невинных касаний — большой, теплый и очень-очень чувствительный. Любопытство повело правую руку дальше, оставив левую сжимать плечо. Досадные барьеры из слоев сукна и рядов пуговиц заставляли пальцы спотыкаться, но все же не сумели укрыть одно совершенно восхитительное обстоятельство: талия Антона могла посоперничать едва ли не с девичьей стройностью, если бы, конечно, Арсению когда-либо доводилось щупать девичьи станы. Ладонь скользнула по часто поднимающейся и опадающей груди вниз, наткнулась сначала на мягкое, потом на твердое. И хотя мягкое очень прельщало его интерес, устоять перед твердым все же было труднее. Новый стон, грудной, тягучий, обласкал слух, стоило Арсению сжать пальцы между чужих ног. Большой палец пытливо очертил выступающий контур, изучая длину и плотность, ладонь свернулась горстью и мучительно не спеша проехалась снизу вверх и обратно. Антон выгнулся и, похоже, бессознательно схватил Арсения за плечи. Он заставил себя оторваться от шеи и посмотреть: лицо напротив совершенно поплыло, дыхание сгустилось. Не сдержав неуемного порыва, Арсений еще раз укусил колючий подбородок и, окончательно обнаглев, опустил вторую руку, стиснул сдобный зад. — Мягонько, — довольно заурчал он, не отдавая себе отчета в том, что уже давно бесстыдно терся пахом о чужое бедро. В ответ что-то невразумительно проскулили. Руки продолжали мять и взбивать все обнаруженное внизу с обеих сторон, но этого оказалось мало, и Арсений вовсю уже лез дальше: вслед за укушенным подбородком цапнул зубами и понюхал щеку — пахло одеколоном, перьевой подушкой, нетерпением и уязвимостью. Носом упруго ковырнул нос, перемещаясь на вторую половину лица, раскопал в бороде и наконец жарко накрыл губами чужие губы. От того, каким мокрым и горячим оказался язык Антона, как он отчаянно обхватил Арсения за шею, прижимая ближе, мысли сбились, превратились в жаркое марево обрывочных сладострастных видений. Захотелось посмотреть, как запунцовеют его щеки, если начать шептать на ухо на первый взгляд обычные, но в нужных устах превращающиеся в ужасные, непотребные слова: туго, влажно, солено, быстро, изнуряюще, нежно… Тело отяжелело, потянулось вниз, подгоняемое желанием уткнуться лицом в эту изумительную твердость или же, наоборот, соблазнительную мягкость — с этим еще нужно было разобраться, но Арсений все же не до конца утратил разум, чтобы пачкать брюки нечистотами, и нехотя приструнил разбушевавшийся организм. Впрочем, существовали обстоятельства, при которых можно было и дать ему волю. С огромным сожалением он оторвался от влажного жаркого рта, убрал руки и, прочистив горло, спросил: — Говоришь, и московит у вас дома водится? Ананасный? Антону, по всей видимости, понадобилось больше времени, чтобы прийти в себя. Арсений повторил вопрос. Тот смотрел осоловело, растерянно, будто ребенок несмышленый, но все же наконец неуверенно кивнул. Губы Арсения раздвинулись в плотоядной улыбке так широко, что в полумраке сверкнули белые зубы.

***

Никакого московита ночью он, конечно же, не отведал, не до того было. Но и на завтраке Арсения тоже поджидало разочарование. На дно тарелки Олеся, извиняюще улыбнувшись, шлепнула пригоршню пшенной каши да пододвинула корзинку с калачами и баранками. Арсений лишь поджал губы и, соблюдая приличия, сдержанно поблагодарил за угощение. Поначалу он и вовсе сидел за столом нахохлившись, но, когда понял, что никто из присутствующих не имел ни заблуждений, ни осуждений по поводу его пребывания в этом доме ночью и с утра, перестал волноваться. — Ой, Антоха, ой, валенок ты с ушами! — заливался смехом Дмитрий. — Вы бы знали, что он там себе напридумывал, одна фантазия другой потешней! Я, говорит, дескать, погляжу на него вот так, с прищуром, — на этих словах он насупился и одновременно вытаращил глаза: вышло в самом деле похоже на тот жуткий взгляд, которым Антон, бывало, одаривал Арсения при случайных встречах, — и он сразу все об обожании моем прознает! И вы, Попов, всерьез пугались этого увальня? — Митенька! — шикнула на него Олеся, помешивая чай ложечкой. — Веди себя прилично, а то Арсений Сергеевич решит, что мы все дикари какие-то. Прекрати дразнить Антошу. Арсений тоже перевернул ложечку, лежавшую возле его чашки, и постарался рассмотреть в отражении собственную личину. Никакая она, конечно, оказалась не серебряная, а самая что ни на есть обычная, мельхиоровая, но выражение легкого Арсеньевского недовольства передавала преотлично. — Я не пугался Антона Андреевича, — осадил он старшего из братьев. — Всего лишь чувствовал некоторое напряжение и толковал его не в свою пользу. — Да уж напряжение-то там было изрядное, того и гляди — штаны треснут! — Митя! — Олеся сделала страшные глаза, не заметив, что Арсений краем рта улыбнулся на скабрезность. — По́лно ребячиться! Арсений повернул голову влево и взглянул на предмет беседы. Перед завтраком они с Антоном ненадолго разлучились, чтобы дать друг другу возможность заняться утренним туалетом, хотя в случае Арсения это было слишком громким заявлением: за неимением собственных вещей в этом доме он довольствовался лишь умыванием и переменой рубашки, которую ему любезно предоставил Антон. Сам же он сидел рядом в отутюженном утреннем сюртуке, причесанный волосок к волоску, надушенный, и Арсений, заглядевшись, уже в который раз задался вопросом, как мог раньше быть настолько слепым. В общей беседе Антон участия не принимал, к еде почти не прикасался и вообще с утра, кажется, даже не помышлял переставать быть кумачовым, так что Арсений поставил себе целью выяснить, связано ли это было с ночными событиями или же Антон всегда спозаранку наливался краской. — Стало быть, Антон Андреевич придумал разыграть давешнее представление, чтобы добиться моего внимания? — поинтересовался Арсений, но родственники снова не дали Антону и словечка вставить. — Э, да что вы, Попов, каждому известно, что наш Антоша не решает ни-ши-ша, — не растерял задора Дмитрий. — Если бы мы его всячески не надоумили, он бы вовек не осмелился на такую авантюру, так бы и продолжил на вас из-за угла таращиться. — Ты несправедлив к брату, Дмитрий Андреевич, — упрекнул его штабс-капитан Загайский, добавляя себе в чашку уж пятый кусок сахара — Арсений в ужасе считал. — Он и в самом деле принимал самое яркое участие в разработке нашего марш-броска. Если бы не его решительное противление, ты бы по-прежнему стоял на том, чтобы запереть Попо… Мельпоменова в курятнике — вот бы он там страху-то натерпелся! — А вы, значит, тоже с самого начала обо всем знали? — Арсений стрельнул в штабс-капитана укоризненным взглядом. — Это я его заставила, Арсений Сергеевич, не серчайте! — молитвенно сложила руки на груди Олеся. — Максим Игоревич поначалу-то совсем не хотел притворяться и в успех нашей затеи не верил. — Да ведь в самом-то деле ерундистика какая-то выходила! Кто ж поверит, что такой решительной барышне, как голубушка моя Олеся Андреевна, кто-то может запретить выходить замуж по сердцу?! — А вот Арсений Сергеевич взял и поверил. Я же вам всем загодя твердила, что давешней ночью Юпитер будет в тригоне с Сатурном и сулит предприятию нашему преизрядный успех, а вы меня на смех поднимали! То наука! И даже Антошин слабый Марс делу не помешал сладиться! После этого кумачовый цвет беспардонно покинул границы лица Антона и достиг ушей. Пользуясь его близостью и длиной скатерти, Арсений украдкой вытянул влево руку и погладил чужое бедро. Ощущение того, как под ладонью немедленно напряглись мышцы, уже начинало входить в приятную привычку. — Однако же мне чрезвычайно льстит, что мы нашим маленьким спектаклем смогли вас, бывалого артиста, обмануть, — невозмутимо продолжила очень довольная Олеся. — Что, Арсений Сергеевич, хороша из меня актриса? Правдоподобно ли я кричала? «Догоню-ют!» — Очень неосторожные у вас методы, Олеся Андреевна. Я едва богу душу не отдал, когда давеча уносил ноги. — Ах, надо же, а мне так это все понравилось! — Мне не понравилось, — неожиданно отрезала Ирина. — Самая глупая, незавидная роль мне досталась. — Роль моей избранницы, — осуждающе посмотрел на нее Арсений. — Да, на которой вы намеревались жениться по расчету. Угрызений совести от этого заявления он не испытал, тем более что больше был занят разглядыванием камней в серьгах Ирины, которые в прошлое свидание принял за бриллианты и в которых нынче с удручающей очевидностью признал свинцовое стекло. — Да ведь и вы по отведенной вам роли собирались меня использовать в своих целях не из любви вовсе. — Ваша правда, — Ирина вздохнула. — Но я ведь хотела вчера предупредить, чтобы вы сильно не пугались, да только не успела. Право, Арсений Сергеевич, не держите на меня зла. Будемте друзьями? Ведь мы, кажется, теперь часто видеться станем? На этих словах все присутствующие, как один, оторвались от трапезы и повернули к Арсению головы. Антон тоже наконец шевельнулся: посмотрел вправо жалобно и тоскливо. Арсений не спеша отпил чаю — прескверного, надо сказать, аккуратно поставил чашку на блюдечко, промокнул губы салфеткой и только после этого, втайне наслаждаясь чужими мучениями, загадочно ответил: — Поживем-увидим. По завершении завтрака он поймал Антона под лестницей, где было темно, пыльно и ничего не мешало продолжить мучить его уже не только словами, но и губами-руками, что было, откровенно говоря, гораздо приятнее. — Ну что ты? — смилостивился до ласкового тона Арсений спустя несколько сладостных минут, погладил причесанную бороду и сам едва не сомлел от того, как доверчиво Антон прильнул щекой к ладони. — Распереживался, бедненький. Пусть сватовство мое к Ирине и расстроилось, однако ж это не умерило моего пыла в отношении ваших семейных капиталов. Антон вспыхнул. — Ты не думай, что я тебя человеком алчным почитаю и все это время рассуждал, будто только деньги тебя могут… — Ну будет, будет, — засмеялся Арсений и еще раз хорошенечко его поцеловал. — Не мешай мне грезить о твоих заветных трех тысячах за душой. — Признаться, — вымолвил Антон спустя еще одну минуту, и был он уже совсем разморенный, хоть и не настолько разморенный, как несколько часов назад, — про три тысячи — тоже вранье. Тысчонка, быть может, и наберется, да и та — про все четыре сиротских души. А того гляди, и меньше, если Максим Игоревич Олеськиного приданого больше попросит. Впрочем, нет, не попросит, он ее и без башмаков, в одних чулках, заберет. — Ну что ж, — Арсений вздохнул с наигранным трагизмом. — С паршивой овцы хоть шерсти клок… Придется довольствоваться тем, чтобы заставить тебя возить маменьке дрова. — Какие… Договорить «дрова» Арсений ему уже не позволил.