Любой конец — это хорошее начало

Это началось задолго до оглашения списков.

Скорее списки стали следствием всего, что происходило. Просто сезон неудачный. Просто не вышло. Просто год не его. Слишком много "просто", и ни единого объяснения, почему это пресловутое "просто" произошло. Влад сначала отшучивался. Ретроградный Меркурий, Луна не в той фазе, магнитные бури, поэтому всё так, как есть. Всё, что угодно, лишь бы не говорить о себе. Сезон кончился. Многие либо ушли в отпуск, либо отправились на сборы. Влад нет. У Влада по-прежнему каток через силу и боль, ощущение бессмысленности и полный тупик. Он снова на льду, снова валит то, что делал раньше с шокирующей легкостью, снова до треска сжимает челюсти и упрямо поднимается, желая исправить невыполенное, склеить сломанное и разбитое. Но разбитое не склеить, как ни пытайся. Можно собрать, как пазл, аккуратно скрепить скотчем или клеем, но это не то. По-прежнему разбито, по-прежнему видно трещины. Уже не будет как раньше. Остается только спрятать или выкинуть и купить новое, распрощавшись с прошлым. Отпуская. Идя навстречу будущему, принимая произошедшее как опыт. А Влад не может. Влад упорно пытается вернуть контроль, тоскливо смотря назад, выискивая где и что пошло не так. Поэтому Влад встает, снова заходит на прыжок на ватных ногах, подсознательно понимая, что не сможет, не выдержит. Голова тяжелет, перед глазами черные пятна кружатся. Ноги тяжелые, будто и не его вовсе. Пустота в желудке стреляет в мозг. Не-вы-но-си-мо. Ломается. Вновь проезжается бедром, уже похожим на ночное небо от количества синяков, по льду, больно стукнувшись о холодную поверхность. Лед ошибок не прощает — он раз за разом ставит на колени, вынуждая поверить, что справляются только сильнейшие, что могут вновь и вновь вставать даже после самых болезненных падений. Как Женя, пропустивший полсезона из-за травмы, но продолжающий выдавать результаты, которые поражают даже самых скептично настроенных. Как Петя, выдержавший давление на Олимпиаде, не сдавшийся после неудачных сезонов, продолжая мягко улыбаться и говорить, что всё будет, но не сразу. Влад так не умеет. Влад не встает, лежит на льду, чувствуя его холод и жестокость не только телом. Слышит, что тренер просит покинуть лед и хорошо отдохнуть, потому что это ни в какие ворота не лезет. Слышит, но не слушает. Но все же встает, катится к выходу, рассматривая трещины и царапины на льду. Игнорирует обеспокоенный взгляд тренера, говоря, что все в порядке. Ничего страшного не случилось, так ведь? Разрушенный мир Влада не имеет значения в бесконечном круговороте событий по всему миру. Даже в узком кругу фигурного катания. Он же своими руками все разрушил, не так ли? Пусть теперь отдувается. Идет к раздевалке, чувствуя, как мир расплывается и кренится, а по пути встречает Петю. Тот решает пойти за Владом, что-то распрашивает о тренировке. Дикиджи слышит, но не слушает. Снова. Отвечает односложно, говорит, что тяжело, но терпимо. Так всегда. Тяжело, но терпимо. Особенность любого профессионального спорта. Терпимо, но Влад почему-то терпеть больше не в состоянии. А Петя продолжает рассказывать истории про себя и знакомых, думая, что Влад устал просто, поэтому несвойственно себе молчит. Дикиджи механически переодевается, вставляет слова там, где этого требует этикет, но не участвует. Непривычно видеть Влада тихим, смотрящим в себя. Петю что-то царапает изнутри, но он упорно игнорирует, как игнорирует отстраненность друга, списывая на утомленность после сезона. По себе знает, как нестерпимо, когда лезут с вопросами. — Влад. — Что? — уже собранный поворачивается, поднимая сумку с вещами. — Ты не слушаешь. — Слушаю. — Ладно, пойдешь со мной? — Куда? — Поесть куда-нибудь, потом домой тебя отвезу. Или ты на машине? Желудок при мысли о еде о себе напоминает жгучей болью, но Влад Пете отказывает. Не потому что не хочет. Потому и отказывает, что хочет, но не достоин. Ни Пети, ни еды. Пока не станет хотя бы рядом с Петей по уровню мастерства, пока прыжки не исправит, пока не начнет занимать места. Пока-пока-пока, но не сейчас. Не сейчас, когда он даже до пятерки лучших недотягивает. Не сейчас, когда вчерашнему юниору Сарновскому проигрывает в чемпионате по прыжкам, исполняя четверной аксель. Ему безумно хотелось сидеть с Петей в кафешке как раньше, смеяться и травить идиотские шутки, слушать умиротворяющий голос, рассматривать его. Но вместе с тем пришлось бы быть живим и настоящим, улыбаться, чтобы не смущать мрачностью, есть сквозь силу, пока все естество противится этому, пуская рой отвратительных насекомых, отравляющих мозг гнусными мылями. Потому и отказывает. Не может. — Извини, не могу. Давай в следующий раз? Петя кивает, соглашаясь, но недоверчиво. — Точно все хорошо? — Да, конечно. Влад садится в машину. В свою, родную БМВ, отливающую глубоким синим блеском металла. И не чувствует ничего. Машина для него что-то сродни дочери — самое дорогое, о чем нужно заботиться постоянно. Владу все равно, он доезжает до дома и оставляет машину на подземной парковке, даже не оглянувшись на нее. В квартире звенящая пустота, несмотря на присутствие легкого бардака, делающего дом живым. Влад его таковым не ощущает.  Квартира кажется клеткой, когда он доходит до кухни, где сканирует полки и холодильник. Еда есть. Можно что-то приготовить или заказать доставкой. Но Влад разворачивается и уходит в спальню, игнорируя острый голод. Ему не хочется ничего, даже если надо. Нет сил. Уже ложась в кровать, видит всплывающее уведомление.

Петручо:

Поешь хотя бы без меня(

Влад зависает, чувствуя как внутри сердце сжимается, переставая биться, а после ускоряясь, как после самого утомительного проката. Он знает, что скорее всего Петя и не имел ничего в виду, не вкладывал в сообщение что-то сильнее дружеской заботы. Понимает и не может принять. Рассматривая белый потолок, Влад вспоминает, что завтра вновь тренировка, но не чувствует от этой мысли ничего, кроме усталости. Сон не идет, как и все в его жизни.

***

Влад просыпается уставшим. Голова все так же ощущается неподъемной ношей, глаза от давления хочется выколоть, а ноги двигаются исключительно за счет упрямства. Кухню игнорирует. Вновь. На катке людно и шумно. Кто-то обсуждает планируемые сборы в разных уголках мира, кто-то — возможный допуск до международных соревнований, другие — списки сборной. Списки. Влад помнит день их оглашения так ярко, как ничто другое. Он тогда заканчивал тренировку, привычно не самую удачную. Тренер смотрел с сочувствием и волнением. Влад думал из-за неудач. Но нет. — Списки сборной пришли. По траурному голосу можно было учуять неладное, но у Влада в голове тренировка и тяжесть собственного тела, поэтому на анализ чужого поведения не остается сил. Он хватает телефон и открывает документ, сканируя состав мужской одиночки. Читает первый раз, второй. Узел волнения сжимает горло, потому что там есть Гуменник, Семененко, Мозалев, Лутфуллин, Кондратюк, Ветлугин. Шесть фамилий, как и положено сборной. Но его нет. Листает трясущимися пальцами до резерва. Его фамилия первая. Он знал, что может не попасть. Но всё равно искал свою фамилию среди шести основных. Влад знал, что сезон вышел отвратительным, что успеха как раньше не стоило ждать. Но до последнего в душе теплилась маленькая надежда увидеть свою фамилию. В голове ни мыслей, ни эмоций. Просто резерв. Осознание подкрадывается медленно, еле заметными шагами. Текст на экране телефона расплывается, но он упрямо сжимает челюсти, приводя себя в чувство. — Хорошо, — говорит больше для себя, чем для тренера, которого не хотел пугать своим молчанием. Приходит сообщение.

Петручо:

УРАА

Бля

Извини, не увидел

Ты как?

Да никак. Владу безумно хотелось порадоваться за друга, как раньше. Обнять, повиснуть на шее и поздравлять-поздравлять, радуясь чужим успехам больше, чем своим. Но не получалось. Хотелось разодрать руки в кровь, разбиться как тот самый лед, на котором он стоял и который его подвел. Владу хочется поддержать, но он не в состоянии, из-за чего ненавидит себя. Сообщения Пети висят в шторке уведомлений невыносимым грузом, но Влад перечитывает их несколько раз. Даже если больно до скрипа сердца. Владик: нормально поздравляю)

Петручо:

Точно?

Ладно, не переживай!

В следующем сезоне уроешь всех

И меня

Я кстати улетаю через три недели

Не хочешь сходить куда-нибудь погулять до этого времени?

Владик: не знаю пока С этого момента три недели превратились в одну, а они так и не сходили никуда. Влад помнит, как раньше они не отлипали друг от друга. На сборах всегда были вместе, жили в одном доме или номере. Почти после каждой тренировки ходили вместе ужинать. Обсуждали программы друг друга, поддерживали после падений и переживали как за себя. Сейчас ничего из этого нет. И Влад соврет, если скажет, что в этом не виноват. Потому что виноват только он. Петя-то по-прежнему просит увидеться, предлагает, куда сходить и всегда пишет первый. Влада душит стыд и неспособность исправить это. Он же даже не предложил погулять на прощание. А осталась только неделя. Влад чувствует себя полнейшим мудаком и мразью, но ему искренне кажется, что если отдалиться, так больно не будет. Не выходит. Больнее становится гораздо сильнее, чем раньше, потому что раньше Петя был поддержкой. Сейчас этого нет, а Владу кажется, что он один во всей Вселенной, даже если это не так. Но все равно продолжает отдаляться. Иногда ему кажется, что он делает всё возможное, чтобы потерять человека, которого любит больше всех.

***

До отьезда Пети остается четыре дня, и сегодня их последняя совместная тренировка. Вокруг Пети особенно много людей: все поздравляют с отъездом, желают удачи, просят привезти сувениры, выкладывать больше фотографий. Влад на переферии. Сегодня все еще хуже. К усталости добавляются тревога, сжирающая внутренности, и агрессия на себя, заставляющая впиваться ногтями в свежие синяки, посылая волны боли по телу. Влад со злобой набирает скорость, грубо заходит на прыжок и падает, потому что ровная ось пропала. Или ее не было. Неизвестно. Падает больно, ударясь бедром и плечом об острый лед. Снова лежит. Чувствует приближение кого-то на коньках. Петр. — Ты как? Подает руку, и Влад, схватившись за нее, поднимается, хмурясь от неприятных ощущений по всему телу, и пошатывается от уже привычного головокружения. Он снова не завтракал, лишь перекусил батончиком, отчего раззадоренный желудок протестующе взвыл. Он снова не спал, а метался по постели, потому что каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел свои падения на соревнованиях, разочарованный взгляд тренера и волнение Пети. Если удавалось заснуть, ему снилось, что его не взяли даже в резерв, что тренер от него отказался, что Петя, устав терпеть плохое настроение, ушел от него, заблокировал. Влад падает часто, но теперь он не чувствует досады. Теперь просто встает, вскидывая голову и растирая лицо руками. Идет на следующий элемент, но в голове думает, что сегодня от ужина откажется. После следующей ошибки думает, что и танцевать он должен перестать. Бросая взгляд на уставшего тренера, сжимает места, где, как он помнит, находятся гематомы. Видя Петю, запрещает себе чувствовать. Уже в раздевалке они снова вместе с Петром. Тот рассказывает о планах на поездку, о Рафаэле, его временном тренере в другой стране, о планах на программы на предстоящий год. Влад слушает и кивает, но в голове киношной лентой пролетает лишь одна мысль: Через четыре дня его уже не будет здесь. Петя будет в США, а Влад останется один в России, на проклятом льду, который его ненавидит А Влад снова вспоминает, несмотря на то что это приносит безумную боль. Вспоминает, как на сборах в Сочи они заказали пиццу, включили на ноутбуке сериал и смотрели всю ночь напролет, забыв о том, что утром на тренировку. От этого воспоминания у Влада обычно будто тепло в душе разливалось, росли красивые-красивые цветы. От воспоминания доносился запах пеперони и морской воды, куда они каждый вечер бегали после тренировок. Воспоминание шипело пузырьками энергетика, открытого, чтобы не уснуть посреди сериала, и звучало заливистым смехом от шуток друг друга. Но сейчас Владу кто-то сильными руками сердце и горло сжимает. Глаза щиплет от подступающих слез, но он промаргивается, пытаясь сдержаться. — Влад, давай вместе побудем. Пожалуйста. Как раньше. Эти Петины "пожалуйста" и "как раньше" Влада добивают, он еле держится, чтобы позорно не всхлипнуть, опускает голову, прикрывая покрасневшие глаза волосами, и прикусывает щеку изнутри, давит на гудящее бедро. — Прости, не могу. И вылетает из раздевалки, успевая заметить, что Петя не злится, а смотрит так недоуменно, будто виня себя в поведении Влада. Его пробивает на слезы в машине, потому что держаться больше нет сил. Петю жаль неимоверно, потому что он всего этого не заслуживает. Не заслуживает терпеть чужие психи и неспособность справиться с собственными чувствами.

Петручо:

Влад, что я сделал?

Скажи, пожалуйста.

А Влад читает, и ему взреветь хочется. Он мечтает удавиться, чтобы больше обузой не быть, чтобы не приносить любимому человеку страданий. Не хочет так издеваться, но по-другому не получается. Не может вести себя как раньше. Влад телефон на кровать бросает, не ответив, и идет в ванну. Смотрит в зеркало, тянет пряди волос до боли, а видит перед собой сплошное разочарование. Красные глаза, текущий нос, осунувшееся лицо, проступишие кости. Влад кулаком зеркало ударяет, отчего то мелкими осколками, впивающимися в руку, разлетается, и закрывает лицо руками, начиная кричать. Он остается сидеть на холодной плитке среди осколков разбитой жизни и засыпает, впервые за долгое время не видя ни снов, ни кошмаров. После пробуждения, чувствуя затекшую шею, все же убирает осколки, вытаскивает их из ладоней и заматывает бинтом. Возвращается к телефону. Владик: мне очень жаль, Петя ты ничего не сделал извини, я мудак давай я тебя просто провожу до аэропорта Петя отвечает сразу же.

Петручо:

Хорошо, как тебе комфортнее

Не вини себя, все нормально

Увидимся)

Владу хочется написать "приезжай" или "давай я приеду", "встретимся может на Невском?", но он лишь ставит реакцию на последнее сообщение и выключает телефон.

***

Уже стоя в аэропорту напротив Петра, Влад понимает, что это конец. Не может представить, что будет дальше. До момента объявления посадки они говорили обо всем, но не о том что волновало обоих. Петя заметил бинт, а Влад отвел глаза, соврав, что уронил стакан. Гуменник не поверил, но оставил. И вот, когда Петя первым тянется обнять, когда объявили посадку, Влад понимает: как раньше уже никогда не будет. Потому что на сборы Гуменник летит на другой континент один. И виноват только Влад. Сам довел и себя, и их дружбу до такого состояния. Когда объятия разрываются, Влад чувствует одиноко бегущую по щеке слезу. Петя стирает ее пальцем. Улыбается, на прощание треплет Владу волосы и говорит: — Все будет хорошо. И уходит. Влад не думает, что это правда. Хорошо было в Сочи, а его уже не будет, потому что они с Петей теперь на разных уровнях, и совместные сборы никак не светят. Петя отправляет фотографию иллюминатора с подписью "Взлетели)", а Влад чувствует пустоту в сердце и понимает, что уже ничего не исправить. Его единственная надежда и причина существования улетела, и хрупкий каркас жизни развалился. Теперь уже точно не склеить. У Влада чувство, будто из него вытащили важнейшую часть, без которой жизнь дальше — мука.

***

С этого момента все стало гораздо хуже. Если раньше Влад изредка наказывал себя отсутствием сна или еды, большим количеством тренировок, то сейчас все гиперболизировалось. Влад не ест практически, спит урывками. Тренер просит взять отпуск, но Влад отрицательно качает головой, потому что тренировки и лед — единственное, что заставляет вставать с кровати. Ноги практически не держат, перед глазами все чаще черная пелена. Спустя пару дней такого состояния тренер отводит его, настоятельно убеждает взять отпуск и походить к психологу, потому что то, что происходит, не норма. Влад старается спорить, но тренер возражений не принимает. Обнимает по-отечески и просит выздороветь, чтобы в сезон войти с полными силами. Пете Влад отвечает всё реже. Его убивает отсутствие возможности коснуться или увидеть в живую, услышать голос родного человека. Сообщения и кружки в соцсети лишь усугубляют положение. Сообщения Пети всё тревожнее, но Влад убеждает, что все в порядке, просто устает. Больше не записывает ни аудио-, ни видеособщения, как бы Гуменник не просил. Однажды пропадает на несколько дней. Не специально. Сначала не хватает сил поставить телефон на зарядку. Когда пересиливает себя и заряжает его, уже не может взять гаджет в руки. Тот остатся лежать на кровати. В какой-то момент организм дает сбой, выражая протест образу жизни. Влад падает в голодный обморок. Просто спустя долгое время гниения в кровати встает с кровати набрать воды, а ноги, касаясь пола, подгибаются под тяжестью тела, и Влад теряет сознание на час. Просыпается от звонка и неосознанно берет трубку. — Влад? Голос Пети. Влад чувствует непреодолимое желание или рассмеяться, или расплакаться. Звонок сбрасывает. Петя в Америке думает, что всё испортил. Он замечал, что с Владом не всё хорошо. Думал, что это реакция на провал. Оказалось, нет. Потому что это не проходило. Он помнит постоянные падения, апатию, потерю интереса, отказ от встреч, односложные ответы, проступающие под кожей кости, бинт на ладони, отговорки и холод. Петя думал: пройдет. Сейчас Петя думает, что он идиот. Он взял и уехал, когда Владу поддержка нужна как никогда. Петя понимает, что потерять Влада кажется ему страшнее всего на свете. Поэтому он подходит к Рафаэлю, объясняет проблему и просит отдых на пару дней. Тренер понимающе кивает, отпускает, так как такого взволнованного Петра не видел никогда. Петя обещает вернутся и покупает билеты в Россию. Путь до дома Влада крепко отпечатался на подкорке мозга, как путь до собственного дома. Стучится, чувствуя, что пульс ускорен, как после марафона. А потом ясно осознает, что же значит выражение "сердце в пятки ушло". У Пети внутри что-то обрывается. Он даже не сразу понимает, что перестал дышать. Потому что Влад, открывший дверь, на привычного Влада не похож. Его хочется заобнимать, прижать к сердцу и не отпускать, но страшно, потому что кости выглядят более хрупкими, чем фарфор. Сам Влад бледнее полотна, кости проступают до такой степени, что кажется, мышц не осталось вовсе. Волосы у него грязные, слипшиеся. Взгляд пустой, но с заметным удивлением. Влад смотрит несколько секунд, будто пытается вспомнить. Будто не верит. Конечности его трясутся, и Пете хочется успокоить и утешить его. Влад кажется еще меньше, а глаза-пуговки, раньше выражавшие восторг, сейчас пропитаны тоской. Он одет в какую-то огромную толстовку, в которой Петр смутно узнает что-то из своей одежды. — Господи, Влад... — Петя? —голос хриплый и такой тихий, что Петя едва разбирает. Влад моргает несколько раз, пытаясь развидеть. — Ты... И замолкает, потому что Петя действительно стоит перед ним. Влад отходит от прохода, едва не падая, но Гуменник ловит его за плечи и прижимает к себе, попутно закрывая входную дверь. А Влад впервые за полгода отпускает. Он открывает рот, словно хочет что-то сказать. Не получается. Нижняя губа дрожит. И вдруг его складывает пополам. И плачет. Он вцепляется Пете в толстовку так сильно, будто боится, что тот исчезнет. Чувствует руки, ласкающие спину, пальцы, зарывающиеся в волосы, и ему наконец хотя бы немного хорошо. Петя чувствует холод квартиры, потому что Влад не закрывал окна, несмотря на промозглые питерские дожди. Ощущает запах пота и слез. Ощущает несвойственную спортсмену худобу. Видит захламленность квартиры. На кухонном столе стоит кружка с засохшим кофе. В раковине несколько тарелок. На подоконнике лежит упаковка обезболивающего. На спинке стула висит тренировочная кофта. И почему-то именно она добивает Петю окончательно. Он чувствует себя самым отвратительным человеком во всем мире, потому что посмел оставить самого близкого человека наедине со страданиями, укатив на другой материк на сборы, гоняясь за эфемерными успехами, когда самое дорогое в жизни разваливалось в квартире, пытаясь собрать себя по частям. — Что ты здесь делаешь? — голос хриплый, не говорил ведь так долго. — Извини меня, пожалуйста. Прости, если сможешь, — Петя шепчет, прижимая к себе аккуратно, боясь боль причинить. Петя ведет Влада в спальню, садится на кровать, не выпуская его ладонь, притягивает к боку. И слушает-слушает-слушает, чего не сделал вовремя, когда еще можно было все предотвратить, будь он чуть внимательнее и настойчивее. Слушает, как Влад рассказывает про ужаснейший сезон, про списки сборной, про зависть ко всем, а особенно к нему, Пете Гуменнику, про ненависть к себе до скрипа зубов, про ощущение бесполезности. — Мне начало казаться, что без меня всем было бы легче, — сглатывает.— Особенно тебе. И Петя чувствует, что слеза по щеке катится у него. И снова шепчет, потому что нормальный голос кажется моветоном. — Я в Америке понял, как боюсь тебя потерять. Когда ты на несколько дней пропал, я чувствовал, как будто у меня нечто ценное отняли. Что-то, без чего я жить не смогу.., — останавливается, боясь продолжить. — Я тебя люблю, Влад. Ты у меня самое важное. Влад прячет лицо в изгибе чужой шее: – Прости. Я тоже дорожу тобой. Когда ты уехал, я как будто сам сломался. Петя шикает на него: — Не извиняйся. Я не заметил, что ты не справляешься. Одного с тараканами в голове оставил. Влад, изможденный долгими страданиями и выжатый словно лимон, засыпает на руках Пети, чувствуя пульс и слушая дыхание, как колыбельную. Тот одной рукой гладит спину, а другой заказывает доставку, зная, что на кухне их встретит пустота. Когда приезжает курьер, Петя перекладывает Влада на кровать. Не просыпается, потому что мертвым сном спит. Впервые спокойно. Петя готовит легкий куриный суп, который делают больным, когда кусок в горло не лезет, и решает убраться в доме. Моет старую, давно использованную посуду, оттирает столы, кидает вещи в стиралку, моет полы. Белье не меняет, решая не беспокоить Влада. Уходит выкинуть накопившийся мусор. Когда Влад просыпается, ему кажется, что это было сном его воспаленного мозга. Не бывает такого. Не мог Петя из США вернуться только из-за его игнора. Поэтому не удивляется, когда никого рядом не видит. Не замечает того, что везде порядок. Ему кажется, что подсознание его ярко изнасиловало, подкинув в самый тяжелый период сладкий сон. Петя говорил, что любит его, что извиняется. А потом слышит звук хлопнувшей двери. В проходе в спальню вскоре появляется Петр собственной персоной. — Пойдем на кухню. Снова ведет его, переживая, что тот упадет. Накладывает ему суп, прося поесть, сколько сможет. Сидит рядом и наблюдает, рассматривает следы страданий. Влад не помнит, когда в последний раз нормально ел, а Петя не спрашивает. Когда Влад доедает маленькую тарелку, целует его в нос и ведет в ванну. Сначала заботливо моет ему волосы, а после спрашивает, выйти ли ему, чтобы Влад помылся полностью. Влад просит остаться и помочь, потому что кажется, что ни минуты без Пети не вынесет. Петя моет его любовно и аккуратно, нежно целует оставленные ногтями царапины. Не спрашивает откуда и зачем. Уже лежа на свежем постельном белье Влад наконец ясно осознает, что его любят. Любят со всеми недостатками и проблемами в голове. Любят не "за" или "вопреки", а просто любят самой искренней и светлой любовью, как только можно любить. Любят не за медали или достижения, а за то, что он есть. Просто Влад. И любит его просто Петя. Той же сильной любовью, какую Влад в своем сердце теплил, боясь, что она безответна и напрасна. — Влад? — Поедешь со мной в США? Я там дом снимаю в Калифорнии. — Да. И Влад не отказывается, как последние два или три месяца. В аэропорту он уже не плачет. Теперь он сам сидит у иллюминатора с Петей, фотографирует вид из окна и скидывает фотографию тренеру с простым «спасибо, со мной теперь все хорошо». Владу не стало мигом хорошо и отлично. Он по-прежнему тяжело смотрит на еду и винит себя за ошибки. Но теперь рядом Петя, который помогает и поддерживает. Оказывается рядом, отмечая все взлеты и успокаивая после падений. Рядом. Любит. И шепчет: — Любой конец — это хорошое начало.