Дуэль

Возвращение в рабочий ритм прошло удивительно гладко. Бешеные смены в клинике, ночные дежурства, бесконечный поток пациентов — всё это быстро вытеснило домашнюю рутину, став для Александры привычным, бодрящим фоном жизни. Она виртуозно балансировала между ролью собранной, хладнокровной парамедика и мягкой, заботливой матерью, которая каждый вечер забирала Виктора из яслей, целуя его в темную макушку. Мальчик рос, радуя ее первыми, еще нечеткими словами и тем самым упрямым, нахмуренным взглядом голубых глаз, когда у него что-то не получалось. Жизнь вошла в стабильную, безопасную колею, где каждый день был расписан по минутам. Особой отдушиной в этом графике стали визиты Лены — той самой подруги, которая отговорила ее от фатальной ошибки в клинике. Они дружили еще со времен жизни в Украине, вместе пережили первые, самые страшные недели войны и вместе сбежали в Германию. Лена, шумная, яркая и вечно куда-то спешащая брюнетка, тоже училась на медика, но работала в другом отделении. Тем не менее, она регулярно врывалась в их с Виктором уютную квартиру, принося с собой запах свежей выпечки, сплетни с кампуса и атмосферу абсолютного хаоса. В один из таких дождливых, серых вечеров Лена сидела на полу в гостиной, скрестив ноги в потертых джинсах, и с искренним восторгом наблюдала, как годовалый Виктор сосредоточенно, с пыхтением пытается открутить колесо у пластиковой машинки. Александра в это время возилась на кухне, заваривая чай и наслаждаясь редкими минутами спокойствия. В квартире пахло корицей, яблоками и детским кремом. — Слушай, Саш, я тут подумала... — Лена оторвала взгляд от мальчика и облокотилась спиной о диван, чуть понизив голос. В ее интонации скользнула та самая осторожная нотка, которая обычно предшествовала разговорам на запретные темы. — На следующей неделе у нас снова совместные учения на базе за городом. Нас перебрасывают туда на три дня, как медперсонал поддержки. Говорят, опять прилетает кто-то из британских спецподразделений. Александра замерла у кухонного гарнитура. Ложка в ее руке звонко, предательски громко ударилась о край фарфоровой чашки. Имя не было произнесено, но в воздухе мгновенно повисло густое, давящее напряжение. Она медленно повернула голову, глядя на подругу. Зеленые глаза Саши оставались абсолютно спокойными, но внутри, под ребрами, на долю секунды дернулся холодный спазм. Виктор, словно почувствовав изменение атмосферы в комнате, бросил машинку, смешно нахмурил свои темные брови и посмотрел на мать своими пронзительными глазами, так пугающе похожими на глаза того, кого она пыталась забыть. Ложка замерла в воздухе, так и не завершив круг, и звонко ударилась о край фарфоровой чашки. Этот звук в наступившей тишине показался оглушительным. Запах корицы и яблок, еще минуту назад создававший иллюзию абсолютной безопасности, вдруг стал удушливо-приторным. Александра медленно опустила руку и оперлась бедром о кухонную столешницу, чувствуя, как липкий сквозняк тревоги пробирается прямо под кожу. Она не спрашивала, какое именно британское подразделение прилетает. В мире спецназа совпадения случались редко, а ее внутренний радар уже безошибочно вопил об опасности. — Не говори, что я там тоже должна быть, — произнесла она. Ее голос прозвучал на удивление ровно, без истерических ноток, но в этой тихой, размеренной фразе читалась такая жесткая, стальная усталость, что Лена инстинктивно поежилась. Александра смотрела на подругу немигающим, потемневшим взглядом, отчаянно надеясь, что та сейчас рассмеется и скажет, что это просто дежурная новость, не имеющая к ней никакого отношения. Но чуда не произошло. Лена виновато поджала губы, обхватив руками свои колени, и тяжело, с сожалением вздохнула. — Списки уже утверждены, Саш. Ты в основном составе, — тихо ответила брюнетка, слегка отводя глаза. — Профессор Мюллер лично настоял на твоей кандидатуре. Ты одна из лучших на потоке по полевой травматологии, у тебя идеальный английский, и ты не впадаешь в панику при виде крови. Командование базы запрашивало проверенный персонал. Тех, кто уже работал на полигонах. Отказаться можно только по очень серьезной медицинской причине, а у тебя даже легкой простуды нет. Александра прикрыла глаза, шумно втянув воздух сквозь плотно сжатые зубы. Пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели от напряжения. Ее тщательно выстроенный, идеальный мир, в котором не было места ни призракам прошлого, ни мужчинам с оружием, только что дал огромную трещину. Она могла бы солгать. Могла бы взять больничный, сославшись на ребенка, но немецкая бюрократия и педантичность профессора Мюллера не оставили бы ей шансов без реальных справок. Медленно открыв глаза, девушка перевела взгляд на пушистый ковер в гостиной. Маленький Виктор всё так же сидел на полу. Бросив неподдающуюся машинку, годовалый мальчик упрямо выпятил подбородок и серьезно, исподлобья смотрел на мать. В этот момент его сходство с Джоном Мактавишем было настолько абсолютным, пугающим и неоспоримым, что Саше захотелось просто завыть в голос. Если шотландец действительно прилетит с отрядом, их встреча неизбежна. И она понятия не имела, как будет смотреть в эти глаза взрослому мужчине, зная, что дома ее ждет его точная, маленькая копия. — Ну хорошо, — после долгой, тяжелой паузы произнесла Александра, окончательно отпуская край столешницы и возвращаясь к своему чаю. Ее голос звучал поразительно спокойно и буднично, словно они обсуждали не встречу с мужчиной, чьего ребенка она родила, а график дежурств. Прагматизм вновь взял верх над эмоциями. В конце концов, кто такой этот Мактавиш? Он ей не муж, не жених и даже не друг. Они были друг для друга никем — случайными попутчиками, столкнувшимися на одну ночь в алкогольном угаре. Она не собиралась устраивать драм, прятать глаза или требовать алименты. Ее защита была цела, а жизнь — стабильна. Однако идеальный план дал трещину в самый неподходящий момент: университетские ясли внезапно закрыли из-за локального карантина, а Лена была в той же смене. Оставить ребенка было решительно не с кем. Александре, скрипя зубами и пройдя все круги немецкой бюрократии у профессора Мюллера, пришлось взять годовалого Виктора с собой на военную базу. Ему оборудовали безопасный угол в теплой, изолированной ординаторской медицинского блока, подальше от полигонов, техники и сырости. И если Саша ожидала, что сын будет капризничать в незнакомой, суровой обстановке, то она сильно недооценила его гены. Маленький Виктор оказался стопроцентным, непробиваемым экстравертом, переняв от своего шотландского отца не только внешность, но и бешеную, обезоруживающую харизму. Он абсолютно не боялся ни суровых лиц, ни громких звуков за окном. Пока Александра носилась по тентам, принимая первых травмированных на полосе препятствий солдат, ее сын стал неофициальным талисманом всего медицинского корпуса. Его нянчили буквально все. Строгие немецкие профессора, студентки-практикантки и даже заглядывающие за аспирином спецназовцы таяли, когда этот крепкий, темноволосый малыш смело тянул к ним ручки. Он лопотал на своем языке, хватал врачей за стетоскопы и заливисто, заразительно хохотал, сверкая голубыми глазами. Он был абсолютной душой компании, влюбляя в себя людей с той же легкостью, с какой это делал сержант Соуп. В середине дня Александра, стянув с рук испачканные латексные перчатки, зашла в ординаторскую, чтобы выпить кофе. Она прислонилась плечом к дверному косяку и с мягкой, теплой улыбкой наблюдала, как ее сын, сидя на коленях у огромного бородатого немецкого санитара, сосредоточенно пытается отгрызть пуговицу от его халата. В комнате царила уютная, расслабленная атмосфера. Но внезапно стекла в окнах мелко задрожали. Гул базы перекрыл тяжелый, нарастающий рокот турбин, от которого завибрировал даже пол под ногами. Тяжелые транспортные вертолеты заходили на посадку прямо на центральную площадку, поднимая в воздух тучи водяной пыли. Британская Оперативная Тактическая Группа 141 прибыла на базу. Саша медленно поставила нетронутый кофе на стол. Ее лицо оставалось непроницаемым, но под ребрами предательски, тяжело ухнуло сердце. Отсчет времени до неминуемого столкновения пошел на минуты. База мгновенно превратилась в разворошенный муравейник. Прибытие ОТГ-141 означало начало самой жесткой фазы учений, и медицинский блок заработал на пределе мощностей. Александру тут же выдернули на полигон — один из американских рейнджеров неудачно приземлился после прыжка, и требовалась срочная фиксация перелома. Ординаторская опустела, оставив Виктора под присмотром лишь пожилой медсестры, которая вскоре задремала в кресле в углу комнаты. Мальчик, привыкший к вниманию, какое-то время увлеченно грыз резиновую машинку, сидя в своем манеже, пока дверь ординаторской не открылась. Джон МакТавиш, как всегда, обладал поразительным талантом совать свой шотландский нос туда, куда его не просили. После короткого, сухого брифинга он почувствовал, что у него начинает раскалываться голова от недосыпа и гула турбин, и решил срезать путь до казарм через медицинский блок в поисках таблетки аспирина. Сержант, затянутый в тяжелую тактическую экипировку, с покрытым маскировочной краской лицом, бесшумно, как огромный кот, шагнул в теплое, пахнущее лекарствами помещение. И замер. Вместо дежурного врача его встретил пристальный, абсолютно невозмутимый взгляд. Из-за сетки манежа на него смотрел годовалый ребенок. Соуп моргнул. Дети на боевых базах были явлением настолько же частым, как и снег в Сахаре. Но самое странное заключалось не в самом факте присутствия здесь ребенка, а в том, как этот пацан на него смотрел. У малыша были густые темные волосы, смешно торчащие в разные стороны, и упрямый, тяжелый подбородок, который он сейчас недоверчиво выпятил. А глаза… Джон даже сделал шаг назад. На него в упор смотрели пронзительно-ясные, голубые глаза. Те самые радужки, которые он видел в зеркале каждый раз, когда брился. Но прежде чем мозг Мактавиша успел хотя бы попытаться сопоставить факты и выстроить логическую цепочку, Виктор принял решение. Своенравный, экстравертный характер малыша взял верх над осторожностью. Этот огромный, разрисованный грязью дядька с ирокезом показался ему куда более интересной компанией, чем спящая медсестра. Лицо мальчика мгновенно преобразилось. Он расплылся в широкой, искренней, обезоруживающей улыбке, обнажив четыре крошечных передних зуба, и радостно, с энтузиазмом замахал руками. — Ба-ба-ба! — требовательно выдал Виктор, привлекая к себе внимание. Он схватил свою слюнявую резиновую машинку и, подтянувшись за край манежа, протянул ее Джону сквозь сетку. Это был абсолютный, безоговорочный жест дружбы и приглашения в игру. Соуп, элитный боец ОВС, привыкший иметь дело с террористами и взрывчаткой, почувствовал себя так, словно его только что контузило. Огромный, стокилограммовый спецназовец неуверенно, медленно подошел к манежу, отстегивая на ходу жесткие тактические перчатки. Он опустился на одно колено, оказавшись на одном уровне с ребенком, и, чувствуя себя невероятно глупо, осторожно взял протянутую, мокрую игрушку. — Э-э... привет, приятель, — хрипло, с сильным шотландским акцентом выдавил Мактавиш, глядя на мальчика со смесью шока и необъяснимого, теплого трепета, зародившегося где-то глубоко в груди. — Ты чей такой будешь на этой суровой базе, а? В ответ Виктор лишь заливисто, грудным смехом расхохотался, схватил Джона за толстый, мозолистый палец и потянул на себя, требуя продолжения игры, абсолютно не подозревая, что прямо сейчас держит за руку своего родного отца. Александра влетела в ординаторскую, стягивая на ходу перепачканные чужой кровью перчатки и готовясь быстро заварить кофе перед следующей перевязкой. Она открыла дверь и застыла на пороге, словно наткнувшись на невидимое силовое поле. Картина, представшая перед ее глазами, была настолько сюрреалистичной, что мозг на секунду отказался ее обрабатывать. Огромный, затянутый в кевлар и разгрузку Джон Мактавиш, чье лицо было разрисовано черной тактической краской, сидел на корточках перед манежем. Он с абсолютно ошарашенным, по-детски серьезным выражением лица катал по полу слюнявую резиновую машинку, сопровождая это тихим, басовитым: «Вжжжж». А ее сын, ее маленький Виктор, заливисто хохотал, колотя ладошками по сетке манежа и явно требуя продолжения. В профиль, когда они находились так близко друг к другу, их сходство было настолько катастрофическим и абсолютным, что у Саши перехватило дыхание. Те же упрямые подбородки. Тот же разворот плеч. Но паника, которой она так боялась, не пришла. Не было ни дрожи в руках, ни желания сбежать или спрятать ребенка. Стальная выдержка и год самостоятельного, осознанного материнства сработали как надежный предохранитель. Александра лишь медленно выдохнула, сбросила перчатки в мусорное ведро и, расправив плечи, шагнула в комнату. Ее лицо оставалось непроницаемо-спокойным, а голос прозвучал так буднично, словно они виделись только вчера за утренним кофе. — Привет, Джон, — мягко, но с легкой, еле уловимой прохладой произнесла она. — Вижу, ты уже познакомился с моим сыном? Услышав до боли знакомый, бархатистый голос со славянским акцентом, МакТавиш вздрогнул, как от удара током. Он резко поднял голову, чуть не выронив из огромных рук несчастную машинку. В его глазах мелькнул абсолютный шок. Он увидел Александру — повзрослевшую, с собранными в тугую косу волосами, в пропахшей медикаментами форме, но всё с той же дразнящей, ангельской полуулыбкой на губах. Секунду он смотрел на нее, затем его взгляд метнулся к ребенку, снова к ней, и в его мозгу наконец-то со щелчком сложился этот невозможный, безумный пазл. Даты. Цвет глаз. «С моим сыном». Но прежде чем сержант успел выдать хотя бы одно членораздельное слово или хотя бы матерное шотландское междометие, Виктор разрушил повисшее в комнате тяжелое напряжение. Увидев маму, малыш мгновенно потерял интерес к своему новому разрисованному другу. Он радостно взвизгнул, подтянулся на пухлых ручках, переваливаясь через край манежа, и требовательно потянул к Саше руки. — Ма-ма! — звонко выдал он. Александра с абсолютно невозмутимым видом прошла мимо застывшего МакТавиша. Она наклонилась, подхватила тяжелого, теплого ребенка на руки и прижала к себе. Виктор на радостях тут же крепко обхватил ее за шею, уткнувшись носом в ее плечо и пачкая форму слюнями. Девушка ласково поцеловала его в темную, пахнущую детским шампунем макушку и, чуть покачивая сына, повернулась к шотландцу, который медленно, тяжело поднимался с колен. — Его зовут Виктор, — добавила она, глядя прямо в остекленевшие глаза Соупа, в которых сейчас рушился весь его привычный мир. — И если ты искал здесь аспирин, сержант, то он в шкафчике налево. Повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным посапыванием спящей в углу медсестры и радостным лепетом Виктора, который теперь сосредоточенно пытался дотянуться до стетоскопа на шее матери. Александра вела себя так, словно в комнате ничего не произошло. Словно этот огромный, парализованный шоком спецназовец, стоящий в метре от нее, был просто предметом интерьера. Не добавив больше ни единого слова к своему короткому представлению, она отвернулась от МакТавиша с убийственной, ледяной грацией. Саша подошла к небольшому столику, усадила Виктора в переносной детский стульчик и достала из сумки-холодильника баночку с овощной кашей. Ее движения были плавными, отточенными и абсолютно будничными. Щелкнула крышка. Тихо звякнула маленькая пластиковая ложечка. — Ну что, мой хороший, проголодался? — ласково, с той мягкой материнской интонацией, которую Джон никогда от нее не слышал, спросила Александра. Виктор радостно заулюлюкал, шлепнув ладошками по столику, и широко открыл рот, как птенец. Она начала кормить сына, методично собирая капли каши с его подбородка, полностью игнорируя присутствие шотландца. Джон МакТавиш продолжал стоять посреди ординаторской, чувствуя себя так, словно в него в упор разрядили обойму, но он каким-то чудом остался жив, просто забыв, как дышать. Его взгляд, лихорадочный и потемневший, метался между профилем Александры и мальчиком. С каждой секундой, с каждым новым поворотом головы ребенка Соуп находил всё больше доказательств, от которых у него леденела кровь в жилах и одновременно скручивало желудок от дикого, необъяснимого трепета. Упрямая линия челюсти. Форма носа. И эти глаза. Его глаза. Сомнений не было никаких. Математика, которую его мозг, привыкший просчитывать траектории пуль, сейчас отчаянно пытался игнорировать, была безжалостна. Почти два года назад они переспали. Девять месяцев беременности. Сейчас этому пацану на вид около года. Его широкая, затянутая в кевлар грудь тяжело, судорожно поднялась. Он хотел что-то сказать. Хотел заорать, потребовать объяснений, спросить, почему она скрыла, почему не нашла его. Но слова застревали в пересохшем горле. Боец, не знавший страха перед смертью, сейчас не мог выдавить из себя ни звука, наблюдая за тем, как женщина, которую он поимел по пьяни и благополучно забыл, кормит с ложечки его родного сына. — Саша... — наконец хрипло, надломленно прохрипел МакТавиш. Его голос прозвучал так тихо и жалко, что он сам себя не узнал. Шотландец сделал один неуверенный, тяжелый шаг в ее сторону, протягивая вперед большую, покрытую шрамами ладонь, словно собираясь коснуться ее плеча. — Саша, какого хрена... Это... он... Александра даже не вздрогнула. Она аккуратно вытерла рот Виктора салфеткой, бросила ложку в пустую баночку и только тогда медленно повернула голову. Зеленые глаза смотрели на Джона без злобы, без ненависти, но с такой отстраненной, непробиваемой стеной спокойствия, что шотландцу захотелось выть. — Он — мой сын, сержант, — ровным, лишенным эмоций тоном перебила она его жалкие попытки. — А у тебя, кажется, был брифинг. Не задерживайся. Аспирин, повторяю, налево. Слова Александры, произнесенные с идеальной, отрепетированной легкостью, прозвучали в тишине ординаторской как щелчок предохранителя. Она отвернулась от Виктора, вытирая руки антибактериальной салфеткой, и, прислонившись бедром к столику, посмотрела на остолбеневшего МакТавиша. В ее зеленых глазах не было ни капли той самой ледяной отстраненности, которую он только что почувствовал — там снова заплясали те самые дразнящие, лукавые бесята, которые два года назад свели его с ума в немецком пабе. Девушка запрокинула голову, и по комнате рассыпался ее звонкий, грудной смех, мгновенно разбивший всё то густое, невыносимое напряжение, которое Джон только что нагнал. — Я замужем, Джон, — сквозь смех выдала она, глядя на то, как у огромного спецназовца медленно, но верно отваливается челюсть. Саша небрежно поправила выбившуюся из косы светлую прядь и, чуть склонив голову набок, добавила с абсолютно безжалостной, ангельской улыбкой: — Это ребенок не от тебя. Так что выдыхай, сержант. Можешь не падать в обморок прямо на моего сына, нам тут еще работать. Заявление ударило по шотландцу с силой бронебойного снаряда, но эффект оказался совершенно обратным тому, на который она, возможно, рассчитывала. Вместо облегчения по венам МакТавиша ударила такая дикая, первобытная ярость, смешанная с оскорбленным собственническим инстинктом, что у него потемнело в глазах. «Замужем». «Не от тебя». Эти слова скрежетнули по его барабанным перепонкам, как металл по стеклу. Джон резко, с лязгом снаряжения, сделал два огромных шага вперед, сокращая дистанцию между ними до критического минимума. Он навис над Александрой темной, подавляющей горой литых мышц, обдавая ее запахом пороха, пота и концентрированной мужской угрозы. Спящая в углу медсестра тихо всхрапнула, но Соуп даже не повернул головы. Его широкая грудь тяжело вздымалась, а штормовые, потемневшие до черноты глаза буравили лицо девушки с откровенно хищным, опасным прицелом. — Замужем, значит? — голос сержанта упал до низкого, вибрирующего рыка, который он буквально выплюнул сквозь плотно сжатые зубы. Он не орал, но этот угрожающий, обжигающий шепот пугал гораздо больше крика. Его массивная, затянутая в тактическую перчатку рука метнулась вперед и жестко, безапелляционно обхватила ее подбородок, заставляя смотреть прямо в эти самые «не его» глаза. — Ты думаешь, я полный идиот, Саша? Думаешь, я не умею считать до девяти? Большой, шершавый палец шотландца грубо, но без боли мазнул по ее скуле, фиксируя ее лицо. Он бросил быстрый, обжигающий взгляд на Виктора, который в этот момент снова радостно заулюлюкал, пытаясь дотянуться до ремня на разгрузке Мактавиша, и снова перевел взгляд на Александру. — Посмотри на него, — прохрипел Соуп, и его голос сорвался на эмоциях. — Посмотри на этот упрямый шотландский лоб. На эти волосы. И посмотри в его проклятые глаза. Это мои глаза, Саша. Мои. Так что не смей врать мне в лицо. Чей бы штамп там ни стоял у тебя в паспорте, этот пацан — мой. И я никуда отсюда не уйду, пока ты мне всё не расскажешь. Жесткий, бескомпромиссный напор Мактавиша, который обычно заставлял людей вжиматься в стены, разбился о ледяную, бронебойную невозмутимость Александры. Она даже не попыталась вырваться из его хватки. Девушка спокойно, не моргая, выдержала его потемневший, разъяренный взгляд, чувствуя, как грубая кожа его перчатки вдавливается в ее подбородок. Ее дыхание не сбилось, пульс не подскочил. В ее зеленых глазах не было ни капли страха перед этим огромным, нависающим над ней мужчиной — лишь глубокое, почти снисходительное раздражение. — У тебя что, патент на голубые глаза и черный цвет волос, Мактавиш? — холодно, чеканя каждое слово, спросила она. Саша подняла руку и плавным, но сильным, хлестким движением сбросила его массивную ладонь со своего лица. Этот жест был настолько резким и полным брезгливого достоинства, что Соуп инстинктивно отступил на полшага. Она расправила плечи, чуть вздернула подбородок и скрестила руки на груди, отгораживаясь от него невидимой стеной. — Напомню тебе, сержант, что в Германии и Украине живут миллионы темноволосых и голубоглазых мужчин. И мой муж — один из них, — ее голос лязгал металлом, не оставляя пространства для компромиссов. — Ты слишком много берешь на себя, если думаешь, что после одной пьяной ночи я сидела у окна и ждала, пока ты соизволишь вспомнить о моем существовании. Я продолжила жить своей жизнью. С человеком, который был рядом. Александра сделала паузу, давая своим словам осесть в его разгоряченном мозгу. Джон стоял перед ней, тяжело дыша, сжимая и разжимая огромные кулаки. Вся его хищная, собственническая ярость сейчас беспомощно билась об эту идеальную, логичную и такую жестокую версию реальности, которую она ему скармливала. Он смотрел на нее, на ее спокойное лицо, и в его душе разверзалась черная, липкая пропасть сомнений. Что, если она говорит правду? Что, если он действительно просто обезумевший от ревности идиот, увидевший то, чего нет? Не давая шотландцу опомниться и снова перейти в наступление, Саша развернулась к столику, взяла влажную салфетку и, бросив ее в мусорное ведро, указала тонким пальцем на выход. — А теперь, сержант, закрой дверь. С той стороны, — отчеканила она, возвращаясь к своему профессиональному, медицинскому тону. — И больше не врывайся в ординаторскую без стука. У меня пациент с открытым переломом через пятнадцать минут, и мне абсолютно некогда выслушивать твои параноидальные фантазии. В этот момент Виктор, которому явно надоело, что взрослые ругаются и не обращают на него внимания, громко ударил ладошками по пластиковому столику и требовательно загудел, сверкнув своими грозовыми глазами прямо на Джона. Мактавиш перевел взгляд с мальчика на Александру, чье лицо было похоже на посмертную маску. Шотландец с силой сжал челюсти. Он не верил ей. Каждой своей клеточкой, каждым инстинктом он чуял, что она врет. Но сейчас, под ее ледяным, выпроваживающим взглядом, у него не было ни единого доказательства, кроме собственной интуиции. Соуп глухо, утробно зарычал сквозь зубы, круто развернулся на каблуках тяжелых ботинок и, с силой дернув на себя ручку, вышел в коридор, так и не найдя свой аспирин, но получив головную боль, от которой не спасет ни одно лекарство в мире. После той сцены в ординаторской Александра выстроила свою жизнь на базе так, словно играла в сложную, выверенную до миллиметра шахматную партию. Главное правило этой партии гласило: никаких пересечений с Джоном Мактавишем. К счастью, судьба и военная бюрократия были на ее стороне — ОТГ-141 прибыла всего на два дня, и их график представлял собой сплошную, изматывающую мясорубку на дальних полигонах. Британцы отрабатывали штурмы, зачистки и ночные десантирования, возвращаясь в казармы лишь для того, чтобы упасть в кровать на пару часов. Саша же, используя свой авторитет у профессора Мюллера, брала только смены в стационарном блоке, наотрез отказываясь от выездов на полевые учения. Она превратилась в призрак. Выходила за кофе только тогда, когда была уверена, что бойцы ОВС на полигоне. Передвигалась по базе быстрыми перебежками, пряча лицо за высоким воротником куртки и наглухо натянутым капюшоном. А маленького Виктора, который своим появлением мог взорвать ее маскировку, она оставляла в самой дальней, изолированной комнате отдыха, под строгим, непрерывным присмотром Лены или сердобольных немецких медсестер. Мальчик капризничал, требуя маму, но Саша была непреклонна. Ей нужно было продержаться всего сорок восемь часов. Двадцать четыре уже позади. Но если Александра старательно избегала шотландца, то сам Мактавиш, казалось, превратился в одержимого. Его боевая эффективность не пострадала — инстинкты оперативника работали безотказно, — но всё остальное время он напоминал загнанного, разъяренного зверя. Соуп стал мрачным, срывался на новобранцев и курил одну сигарету за другой. Те сомнения, которые Саша так виртуозно посеяла в его голове, сводили его с ума. Он прокручивал в памяти ее слова про мужа, пытался убедить себя, что это просто совпадение, что таких глаз в мире миллионы... и каждый раз терпел крах. Потому что он помнил ту ночь. Помнил, как она стонала под ним, и знал, что после него там никого не было. К вечеру второго дня, когда до отбытия британцев оставались считанные часы, база погрузилась в плотные, сырые сумерки. Начался ледяной, пронизывающий до костей дождь. Александра закончила свою смену. Она переоделась в гражданскую одежду — плотные джинсы и теплый, объемный свитер, — укутала Виктора в теплый комбинезон и, прижимая тяжелого, сонного малыша к груди, быстро зашагала к парковке медицинского персонала. Ей нужно было просто дойти до машины Лены, сесть в салон и уехать в свою тихую, безопасную квартиру в Мюнхене. Она почти дошла. Оставалось лишь пересечь узкую аллею между двумя ангарами, когда из темноты, отделившись от кирпичной стены, перед ней выросла огромная, массивная фигура. Дождь барабанил по широким плечам, затянутым в темную куртку, вода стекала по небритым щекам, а в руке тлел красный огонек сигареты. Джон Мактавиш. Он ждал ее здесь, в тени, точно зная, каким маршрутом она пойдет. Шотландец сделал затяжку, медленно выпустил струю дыма в холодный воздух и, перегородив ей дорогу, тяжело, не мигая посмотрел на спящего у нее на руках ребенка. Свинец вечернего дождя мешался с сизым сигаретным дымом, создавая вокруг них удушливую, тяжелую завесу. Александра резко затормозила, инстинктивно прижав к себе посапывающего Виктора крепче. Малыш, укутанный в теплый комбинезон, недовольно сморщил носик во сне, но не проснулся. Девушка подняла глаза на нависающего над ней спецназовца, и вся та тщательно выстроенная за эти два дня ледяная броня сейчас грозила треснуть под напором его темной, давящей ауры. Соуп стоял абсолютно неподвижно, не делая попыток приблизиться, но само его присутствие перекрывало кислород. Он сканировал ее лицо, ее сжатые губы, то, как судорожно побелели ее пальцы, вцепившись в детскую куртку. — Ты не понимаешь по-английски, МакТавиш? — ее голос, несмотря на холод и усталость, прозвучал хлестко, как удар плети. Она не стала сбавлять тон, не стала играть в испуганную жертву. Александра вздернула подбородок, встречая его потемневший взгляд с абсолютным, неприкрытым раздражением. — Я сказала тебе вчера. Это. Не. Твой. Сын. Пошел вон с дороги. Слова упали между ними, как тяжелые камни на мокрый асфальт. Саша сделала шаг в сторону, собираясь обойти эту гору мышц по широкой дуге, но Джон оказался быстрее. Он не стал хватать ее за руки или преграждать путь плечом. Шотландец просто сделал один плавный, бесшумный шаг в ту же сторону, вновь отрезая ей маршрут к спасительной парковке, где уже мигали фары заведенной машины Лены. Он затянулся в последний раз, небрежным щелчком пальцев отбросил окурок в лужу, где тот зашипел и погас, и медленно, тяжело выдохнул облачко пара. — Понимаю, Саша. Я отлично понимаю по-английски, — голос сержанта был низким, вибрирующим, пропитанным такой густой, первобытной усталостью, что у Александры по спине инстинктивно пробежал холодок. Он не злился. Он больше не рычал на нее, как в ординаторской. В его тоне сейчас звучала пугающая, холодная одержимость человека, который принял решение и не отступит ни на миллиметр. — Проблема в том, что я ни единому твоему слову не верю. Ни про мужа, ни про совпадения. Соуп сунул огромные, покрытые застарелыми шрамами ладони в карманы темной куртки, чуть ссутулившись под ледяным дождем. Его взгляд, лишенный привычной нахальной ухмылки, прикипел к лицу спящего Виктора, к этим упрямым темным бровям, так до боли похожим на его собственные. — Я навел справки, куколка, — глухо произнес шотландец, и эти слова заставили сердце Александры пропустить удар. — Пока ты тут играла в прятки последние двое суток, у меня было время. У тебя нет мужа. В твоем личном деле в университетской базе числится статус матери-одиночки. И в графе отца у этого пацана стоит прочерк. Он поднял глаза, встречаясь с ее расширившимися, потемневшими от шока зелеными зрачками. Вся ее идеальная ложь только что рассыпалась в прах, столкнувшись с ресурсами элитного оперативника, которому снесло крышу. Джон сделал еще один короткий шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство. — Так что давай еще раз, — прохрипел Мактавиш, склоняясь к самому ее лицу так близко, что она могла почувствовать запах табака и мяты. — Глядя мне прямо в глаза, скажи, что этот ребенок, зачатый ровно в ту неделю, когда мы перевернули ту казарму вверх дном, не мой. Скажи это, и я клянусь, я развернусь и больше никогда в жизни тебя не побеспокою. — Да, у меня был жених. Потом мы поссорились я поняла что беременна и решила растить ребенка одна. — девушка врала и не моргала. Ее слова, брошенные с ледяной, хирургической точностью, разрезали шум ливня. Александра не отвела взгляд, не запнулась и не выдала своей паники ни единым дрогнувшим мускулом. Прижав к себе спящего Виктора, она смотрела на огромного спецназовца снизу вверх, и в ее зеленых глазах плескалась лишь злая, концентрированная усталость женщины, которую прижали к стенке. Выдуманный на ходу «жених» стал ее последней линией обороны, отчаянным блефом, который она произнесла с такой железобетонной уверенностью, что в это можно было бы поверить. Если бы перед ней стоял кто угодно, но только не Джон МакТавиш. Шотландец выслушал ее с каменным лицом. Тяжелые, ледяные капли дождя разбивались о его широкие плечи, стекали по небритым скулам, но он даже не моргал. В узком пространстве между кирпичными стенами ангаров повисла такая густая, звенящая тишина, что на мгновение показалось, будто гул турбин на базе стих. А затем из широкой груди Соупа вырвался низкий, хриплый звук. Это был даже не смех — это был глухой, темный рык человека, который только что понял, что его пытаются накормить дешевой ложью прямо с ложечки. — Жених, значит? — протянул Джон, и его густой глазгонианский акцент стал почти неразборчивым от сдерживаемых эмоций. Он медленно достал руки из карманов куртки и скрестил их на груди. На его искусанных губах появилась кривая, горькая усмешка. — Bloody hell, Саша. Вчера это был муж. Сегодня, когда я ткнул тебя носом в факты, он внезапно мутировал в сбежавшего жениха. Завтра ты скажешь мне, что нашла этого пацана в капусте на минном поле? Ты придумываешь эту херню прямо на ходу, и мы оба это прекрасно понимаем. Он сделал еще один шаг, окончательно стирая дистанцию, так что носки его тяжелых тактических ботинок коснулись ее кроссовок. Александра оказалась в ловушке между ледяной кирпичной стеной и обжигающим жаром его массивного тела. Соуп склонил голову, и его глаза, в которых сейчас не было ни капли веселья, впились в ее лицо. Он был специалистом по допросам. Он читал людей, как открытые книги, видел их микромимику, их страх и их отчаянные попытки защититься. И сейчас он видел, как под этой маской ледяной стервы бьется в панике загнанная в угол мать. Большая, покрытая шрамами рука сержанта медленно, предупреждающе поднялась. Александра инстинктивно напряглась, готовая отшатнуться, но Мактавиш не тронул ее. Его грубые, мозолистые пальцы с пугающей, почти болезненной нежностью коснулись капюшона детского комбинезона. Он аккуратно, невесомо поправил ткань, закрывая щеку спящего Виктора от косого дождя. Этот простой, до одури интимный, собственнический жест ударил Сашу под дых сильнее любой угрозы. — У твоего выдуманного жениха чертовски сильные гены, если ребенок от него унаследовал мою челюсть и мои глаза, куколка, — прошептал Джон почти ей в губы. Его голос был хриплым, пропитанным темным, непреклонным упрямством. — Ты можешь врать мне, можешь врать своему профессору и всему этому гребаному миру. Но я чувствую свою кровь. И я улетаю через час. У тебя есть ровно шестьдесят минут, чтобы перестать держать меня за идиота и сказать мне правду. Иначе я вернусь сюда через месяц, и тогда мы будем разговаривать уже с адвокатами и ДНК-тестами. Выбирай, Саша.