Козырный валет

Речи Найджела звучат сквозь мои уста. Я нарочно путаю свои монологи в разговорах с доктором Роу, нарочно вставляю замысловатые, практически забытые религиозные истории. Из моего рта звучат не объяснения убийства моего некогда соседа по комнате, а траурная волынка, напоминающая мне о Джошуа. Тюремная камера слепит мне глаза воспоминаниями о темноте стен пансионата. Здесь все не так, все неправильно — ни трупного запаха, ни разговоров о картах, которые всегда сопровождали Найджела. В моей комнате без него было так пусто — что уж говорить о проклятой камере, в которой остывали только вопросы Салли Роу и насилие, сопровождающее каждый шаг смотрящих. Кое-что доктору Роу я не рассказал, и не расскажу уже никому — ни отцу, ни Маккензи. Эта история ушла вместе с Найджелом, оставив мне лишь часть обрывка пьяных воспоминаний, и я эту часть похороню. Сжимаю и разжимаю кулак — в воспоминаниях мелькают кровавые скальпели и игральные карты. Козырь — валет, пики. Мы сидим у меня на кровати, в комнате, которая давно проветрилась от аромата чучел Найджела. В пансионате после смерти Джошуа тихо и как-то горько, словно каждый человек, даже мальчик, который не был с Кэмпбеллом знаком лично, тоже переживал солоноватый вкус траура, который опускался на весь пансионат, как томный шотландский туман. Или опускался на мою голову исключительно. «Люди умирают пачками», говорил пьяный Найджел. Найджел всегда был прав, даже если я это отрицал. Но пока мы оба были в нетрезвом рассудке, ни к чему было притворяться, что я чем-то лучше Кольби. Точнее, да, я лучше — я хотя бы эмпатичен и не держу трупы животных в своем чемодане. — Бейся, — почти устало сказал мне Найджел, глотая пару капель с открытой бутылки виски. Я не знаю, откуда он ее взял. Мы оба пьем с горла, не обращая внимания на рассказы наших отцов об инфекциях и микробах. Слюнообмен после всего, произошедшего между нами — меньшее из зол. Найджел, очевидно, к алкоголю более толерантен, чем я, потому что у меня в глазах уже плывет, а карты, которые я держу веером, мешаются и путаются. — Нечем, — лениво отзываюсь я и сгребаю еще две карты, брошенные им. Найджел забирает оставшуюся в колоде карту — козырного вальта — и кидает ее на кровать передо мной. Я и не заметил, когда он выбросил мне все карты, но сейчас, прищурившись и присмотревшись к вееру в моих ладонях, становится понятно, что Найджел себе подмешал. — Выполняй условия, — говорит он, постукивая указательным пальцем по своему локтю, — мы играли на желание. — Чего? — по-глупому непонимающе переспрашиваю я, — Когда это мы о таком договаривались? — Пьяница, — насмешливо тянет мой сосед, — совсем не помнишь, какой у нас был уговор? Что бы мне тебе загадать?… Я боюсь представить, какую чушь может пожелать Найджел — от убийства до эссе по литературе, и в моменте я даже не знаю, что страшнее, но алкоголь мурлыкающе туманит мой рассудок, поэтому я даже не спорю. — Ответь мне, Джек, — говорит Найджел, склоняясь чуть ближе, — что есть слияние душ? Когда мысль твоя перетекает в мысль человека другого, и каждый нейрон работает идентично, слаженно? Кольби намекает на что-то, но я упрямо не понимаю, на что. — Смерть одного из них? — предполагаю я наиболее вероятный вариант для такой натуры, как Найджел, и он смеется. Найджел кажется слишком трезвым для этого разговора. — Нет, я о чем-то более… плотском, — говорит он, склоняя голову и щурясь, и лунный свет почти ласково касается лучами его скул и пухлых, искусанных губ, — о чем играют твои девчонки в спектаклях? На что смотрят, танцуя со своими партнерами? На что смотришь ты вместо моих глаз? — О, Господи Иисусе, — глухо бормочу я, проводя рукой по лицу, — нет. — Да. Ну же, — хищно ухмыляется Найджел, склоняясь еще ближе, — проигравший подчиняется, Джек. Хотя ты, пугливый кролик, всегда подчиняешься, стоит лишь подсунуть тебе ручку мертвого дружка. Я слишком одурманен алкоголем и ароматом близости Найджела, который на деле является его парфюмом, чтобы передернуться от упоминания Джошуа. Инстинктивно наклоняюсь чуть ближе — всего на миллиметр, не больше — но наши губы уже оказываются в сопротивлении или в прикосновении, черт разберешь. От меня разит алкоголем, от него — странной уверенностью, которой у подростков, целующихся впервые, не бывает. Я точно знаю, что он в «плотских утехах» такой же новичок, как и я, даже если он сейчас крайне горд — носы нелепо сталкиваются, языки путаются, зубы ударяются друг о друга, и он смеется прямо в мой рот, и этот звук вибрацией отдается по глотке. По обоим глоткам. Я никогда не думал о парнях в таком ключе. Ну, практически никогда. Видимо, все таки стоило, потому что целовать психопата, убийцу, моего главного врага и спасителя одновременно оказалось до странного приятно. В голове все гудит, в кончиках пальцев что-то ноет, и я одергиваю себя, чтобы лишний раз не касаться, чтобы не зарыться пальцами в его волосы или не вцепиться в изящную талию, которая выглядит так, будто Найджелу место на обложках журналов, а не в этом паршивом пансионате. Найджел думает о строении костей летучих мышей и о том, как легко он обвел меня, пьяного и до постыдного нелепого в своей нетрезвости, вокруг пальца, не только в этой карточной партии, но и во всей нашей совместной жизни, которая совместной никогда не была. Я слышу и чувствую это каждой клеточкой тела, каждым возбужденным нейроном в мозге — но моих собственных мыслей, как назло, нигде нет. Может, я просто не в силах думать. Может, я слишком пьян, чтобы рассуждать или запоминать — но Найджел наверняка чувствует не только привкус этого паленого виски, но и бесконечное «слава тебе, Господи», о котором жужжит каждый датчик в моем рту и, вероятно, в сердце. Мы никогда об этом не разговаривали. Никогда, даже когда он умирал, он не напомнил мне об этом — ни одной строчкой в эссе, ни одним взглядом в столовой, он не обмолвился о произошедшем. Я начал смахивать эти воспоминания на разбушевавшийся пьяный рассудок, который просто приплел несуществующее событие, которое мне бы так хотелось ощутить, в простой вечер. Но даже сидя в белоснежной тюремной камере, я слышал его последнюю мысль, и объяснить это я никак иначе не мог. И я знал, что продолжу слышать эту мысль еще очень и очень долго — до собственной гибели.