Сквозь янтарь и сливки.

Запах амбры появлялся раньше неё самой. Тягучий, древесный, с горьковатой сладостью нагретой на солнце смолы. Он заполнял репетиционную за секунду до того, как дверь открывалась, и Хван Йеджи физически чувствовала, как напрягаются плечи. Не от страха. Скорее от необходимости снова собирать себя по кусочкам, чтобы не выдать то, что пряталось под кожей уже полтора года. Шин Рюджин зашла молча. Иногда кивала, иногда нет. Сегодня обошлось без кивка. Просто бросила сумку на диван у зеркала и принялась разминать запястье, искоса глядя на уже сидящую у окна Йеджи. — Ты опять рано, — произнесла она без вопроса. — Ты опять поздно, — отозвалась Йеджи, не отрывая взгляда от телефона. — У нас репетиция в три, а сейчас половина второго. — Я перфекционистка. Рюджин фыркнула. Коротко, сухо, без злобы. — Ты просто не умеешь расслабляться. Йеджи наконец подняла глаза. Глубокие, тёмные, сейчас спокойные, но Рюджин знала, что под этим штилем кроется эмоциональный ураган. Омега всегда была такой. Контроль, собранность, идеальная осанка. И запах молока с карамелью, мягкий, обволакивающий, детский почти. Он совершенно не вязался с острым языком и упрямством его обладательницы. — А ты не умеешь приходить вовремя, — парировала Йеджи. — Я альфа, мне можно. — О, вот как? Серьёзно? Рюджин ухмыльнулась и села напротив, закинув ногу на ногу. — Шучу. Просто будильник сломался. — Третий раз за неделю? Твой будильник страдает хронической депрессией? — Он не вывозит мою харизму. Йеджи закатила глаза и улыбнулась. Против воли. Рюджин заметила эту улыбку, спрятанную за экраном телефона, и собственный запах стал чуть плотнее. Амбра всегда выдавала её настроение раньше слов. Сейчас она звучала довольством, теплом. Их дуэт называли «Янтарный шок». Глупо, но менеджмент считал, что сочетание их ароматов даёт именно эту ассоциацию. Рюджин помнила, как впервые встретила Йеджи на кастинге. Та сидела на полу в коридоре, нервно крутила в пальцах наушник и пахла так, что у Рюджин на секунду помутнело в глазах. Молоко и карамель. Чистый уют, беззащитность, дом. А потом Йеджи открыла рот и выдала саркастичный комментарий про задержку графика, и Рюджин поняла: легко не будет. С тех пор прошло полтора года. Совместные тренировки, записи, клипы, бессонные ночи в студии. Они стали лучшим дуэтом в агентстве, но между ними всё ещё висело то самое непроговорённое напряжение. Рюджин чувствовала его затылком каждый раз, когда Йеджи стояла слишком близко. А Йеджи… Йеджи запрещала себе даже думать. Потому что альфа Рюджин была не просто коллегой. Она была стихией. После репетиции они остались вдвоём. Хореограф ушёл первым, звукорежиссёр ещё раньше, а менеджер написала в чат, что задерживается из-за пробок. Студия опустела, и зеркальная стена отражала две уставшие фигуры на полу. Рюджин лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в потолок. Дышала часто, но ровно. Йеджи сидела в паре метров, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Молчание висело плотное, как воздух перед грозой. — Ты сегодня какая-то тихая, — сказала Рюджин, не поворачивая головы. — Просто устала. — Врёшь. Йеджи сжала колени крепче. Запах карамели стал гуще, тревожнее. Рюджин уловила это мгновенно и наконец повернула голову. — Эй. Что случилось? Йеджи молчала долго. Потом выдохнула и произнесла в пол, тихо и быстро, будто признавалась в чём-то постыдном. — У меня скоро течка. Через два дня, может три. Я чувствую. Рюджин села. Медленно, плавно, как хищник, учуявший добычу, но тут же одёрнула себя. Не добыча. Партнёр. Коллега. Омега, которая сейчас пахнет тревогой пополам с карамелью, и этот запах делает что-то странное с её собственным самообладанием. — Ты поэтому нервная? — Я не нервная. Я просто не хочу, чтобы это повлияло на запись. У нас через неделю студия, а я буду никакая. — Мы перенесём. — Нельзя перенести. Ты знаешь график. Рюджин поджала губы. График действительно был жестоким. Агентство вложилось в их новый альбом по полной, и сроки горели. — Тогда я буду рядом, — сказала она спокойно. — Проконтролирую, чтобы ты не перегружалась. — Ты? Проконтролируешь? — Йеджи нервно усмехнулась. — Ты сама на прошлой неделе забыла поесть и чуть не грохнулась в обморок на сцене. — Это другое. — Конечно другое. Ты альфа, тебе можно. Рюджин рассмеялась, и смех этот прокатился по пустой студии низкой волной. Амбра стала мягче, теплее, обволакивающей. — Я серьёзно, Йеджи. Если тебе будет плохо, я возьму такси и отвезу тебя домой. Если захочешь есть, я закажу еду. Если просто нужно будет посидеть в тишине, я посижу в тишине. Я не давлю. Просто буду рядом. У Йеджи внутри что-то дрогнуло. Она не привыкла к такой заботе. Особенно от Рюджин, которая обычно вела себя как самоуверенная заноза в заднице. — С каких пор ты такая ответственная? — С тех пор как ты перестала спать по ночам и начала пить кофе литрами. Я вообще-то замечаю такие вещи. — Ты следишь за мной? — Я наблюдаю за тобой. Это другое. Йеджи покачала головой, но уголки губ дёрнулись вверх. Рюджин заметила и это. Встала, потянулась, хрустнула шеей и протянула руку. — Вставай. Пойдём поедим нормально, а то у тебя скоро карамель прокиснет от голода. — Моя карамель не киснет, она благородная. — Ага, благородная плесень. Йеджи шлёпнула её по протянутой ладони, но Рюджин перехватила её пальцы и рывком подняла омегу на ноги. На секунду они оказались слишком близко. Грудь к груди. Запахи смешались, амбра и молочная карамель, смола и сливки. У Рюджин расширились зрачки. Йеджи замерла, боясь вдохнуть. — Отпусти, — тихо сказала она. — Ты сама не отдёрнула руку. — Это ничего не значит. — Конечно, — Рюджин отпустила. Медленно, нехотя. — Ничего не значит. Они вышли из студии вместе. На улице пахло весной, мокрым асфальтом и бензином, но Йеджи всё равно чувствовала только амбру. Она шла чуть позади и смотрела на широкую спину Рюджин, на то, как та пинает мелкий камешек носком кроссовка, и думала, что пропасть между «хочу» и «нельзя» становится всё уже. Следующие дни прошли в вязком напряжении. Йеджи становилась всё более чувствительной. Запахи обострились, эмоции скакали, и каждый раз, когда Рюджин оказывалась ближе чем на метр, по телу пробегала дрожь. Та действительно старалась быть рядом. Приносила чай без просьб. Убавляла громкость музыки, если видела, что Йеджи морщится. Даже перестала подкалывать так часто. На третий день Йеджи проснулась с ощущением жара внизу живота. Течка приближалась неумолимо. Она написала менеджеру, что сегодня не может, и осталась дома. Завернулась в одеяло, включила белый шум и попыталась забыться. В дверь позвонили в полдень. Йеджи не хотела открывать, но телефон завибрировал сообщением. «Открой. Это я. Принесла суп и твои дурацкие крекеры с шоколадом». Йеджи застонала и поплелась к двери. Рюджин стояла на пороге с пакетом, пахла особенно сильно, и у Йеджи подкосились колени. Не от слабости. От чистого, концентрированного желания, которое накрыло с головой. — Ты с ума сошла? — прошептала она, хватаясь за косяк. — У меня почти течка. Ты альфа. Ты не должна здесь быть. — Я же обещала, что буду рядом. Я принесла еду. Рюджин говорила спокойно, но зрачки её тоже расширились, и запах амбры стал густым, почти осязаемым. Она чувствовала то же самое. Йеджи видела это по напряжённым желвакам, по тому, как побелели костяшки пальцев, сжимающих пакет. — Зайди. Быстро. Пока соседи не учуяли. Рюджин шагнула внутрь, и дверь закрылась. В прихожей было темно, шторы задёрнуты, воздух пропитан карамелью и молоком. У Рюджин закружилась голова, но она заставила себя пройти на кухню и поставить пакет на стол. — Тебе поесть надо, — сказала она, не оборачиваясь. — Где у тебя ложки? — В ящике. Справа. Рюджин. — М? Йеджи стояла в дверях кухни, кутаясь в одеяло, и смотрела на неё огромными, блестящими глазами. Губы припухли, на щеках румянец, волосы растрёпаны. Рюджин обернулась и застыла. — Ты красивая, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Я знаю, что сейчас не время, но ты очень красивая. Я давно хотела сказать. Йеджи прикрыла глаза. Сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Остановилась в полуметре. — Ты понимаешь, что если ты сейчас не уйдёшь, я могу не сдержаться, — произнесла она хрипло. — А если я не хочу, чтобы ты сдерживалась? Тишина звенела секунду. Потом Йеджи выдохнула, отпустила одеяло и подалась вперёд. Их губы встретились, и мир схлопнулся до одной точки. Запах амбры и карамели смешался в нечто дурманящее, сладкое до боли, тёплое до дрожи. Рюджин обхватила её затылок, притянула ближе, вжала в себя. Йеджи тихо застонала ей в рот и вцепилась пальцами в плечи альфы. Это был не нежный поцелуй. Он был голодный, отчаянный, запоздалый на полтора года. Рюджин пила её дыхание, прикусывала нижнюю губу, проводила языком по нёбу, и Йеджи таяла, текла, забывала собственное имя. Одеяло упало на пол, открывая простое домашнее платье, под которым не было ничего, и Рюджин это почувствовала, едва её ладони легли на талию омеги. Тонкая ткань, горячая кожа под ней, и запах. Запах сводил с ума. — Спальня, — выдохнула Йеджи, отрываясь на секунду. — Если уж мы это делаем, то хотя бы нормально. Рюджин усмехнулась низким, грудным смехом, от которого у Йеджи по позвоночнику побежали мурашки. Она подхватила её под бёдра, заставив обхватить себя ногами, и понесла в спальню, попутно целуя шею, ключицы, плечи. Йеджи дрожала в её руках, пахла всё сильнее, и к тому моменту, когда спина коснулась прохладных простыней, она уже была совершенно мокрая. Течка наконец вступила в полную силу, и промедление ощущалось как пытка. Рюджин стянула с неё платье. Медленно, нарочито медленно, наблюдая, как открывается тело — гладкая кожа, острые ключицы, грудь с затвердевшими сосками, плоский живот, тёмные влажные завитки внизу. Йеджи лежала перед ней, раскрытая, дрожащая, и в полумраке спальни её глаза казались совершенно чёрными от расширенных зрачков. — Ты такая красивая, что у меня сердце останавливается, — прошептала Рюджин, и её голос дрогнул. Впервые за долгое время она позволила себе быть уязвимой. Она стянула собственную футболку через голову, расстегнула джинсы, избавилась от оставшейся одежды. Йеджи смотрела, не отрываясь, на её сильные плечи, подтянутый живот, на член — уже твёрдый, с влажной головкой, который альфа обхватила ладонью, медленно проводя вверх-вниз. — Иди ко мне, — попросила Йеджи, протягивая руки. — Пожалуйста. Я больше не могу ждать. Рюджин опустилась на кровать, накрыла её тело своим. Кожа к коже. Жар двух тел, бьющиеся в унисон сердца. Она прижалась губами к шее Йеджи, туда, где запах был самым густым, и втянула его носом, глухо застонав. Амбра окутала их обеих, сплелась с карамелью, и этот новый, общий аромат был настолько правильным, что у обеих на секунду перехватило дыхание. Рюджин целовала её везде. Медленно, тягуче, в такт несуществующей мелодии. Прихватила губами мочку уха, провела языком по шее, спустилась ниже, к ключицам. Задержалась на груди, взяв в рот один сосок и лаская его языком, пока второй перекатывала между пальцами. Йеджи стонала под ней, выгибалась, царапала ногтями простыни и плечи альфы, умоляла не останавливаться. Но Рюджин не торопилась. Она спустилась ниже, к животу, поцеловала пупок, провела носом по линии лобка, и Йеджи вскрикнула, когда горячий язык коснулся её клитора. Альфа развела её бёдра шире и принялась ласкать её там,медленно, широкими движениями языка, чередуя давление и лёгкие касания. Йеджи захлёбывалась стонами, сжимала бёдрами её голову, пальцами путалась в тёмных волосах. Первый оргазм накрыл её быстро, резко, и она выкрикнула имя Рюджин, подаваясь бёдрами навстречу. — Хорошая моя, — прошептала Рюджин, поднимаясь выше и целуя её в уголок губ, давая попробовать собственный вкус. — Теперь иди ко мне полностью. Она перевернулась на спину, увлекая Йеджи за собой, и та оказалась сверху. Омега замерла на секунду, глядя сверху вниз на раскрасневшееся лицо альфы, на её блестящие губы и потемневший взгляд. Затем медленно опустилась, принимая член в себя. Это было мучительно сладко. Обе застонали одновременно. Йеджи двигалась медленно, привыкая к ощущению наполненности, к тому, как растягивается изнутри, как пульсирует в ней Рюджин. Та держала её за бёдра, помогая задавать ритм, и смотрела снизу вверх с таким выражением, будто видела перед собой единственное, что имеет значение во вселенной. Темп нарастал. Медленные, глубокие движения сменялись более частыми и резкими. Кровать поскрипывала, простыни сбились, с тел срывались капли пота, и запах в комнате стал таким плотным, что его, казалось, можно было попробовать на вкус. Амбра и карамель, смола и сливки, их ароматы сплавились во что-то третье, совершенное, и это было лучше любого афродизиака. Рюджин перевернула их, не выходя из неё, и теперь двигалась сама. Глубоко, размеренно, мощно. Она приподняла одну ногу Йеджи, закинув себе на плечо, и угол входа изменился, заставляя омегу срываться на крик с каждым толчком. Йеджи царапала её спину, стонала, всхлипывала от переизбытка ощущений, и когда пальцы Рюджин снова коснулись её клитора, мир взорвался. Оргазм накрыл её с головой, сжал узлом всё тело, и она закричала, выгибаясь дугой и сжимаясь вокруг члена альфы так сильно, что Рюджин кончила следом, с глухим рыком утыкаясь лицом в изгиб её шеи. Она изливалась глубоко внутрь, содрогаясь всем телом и чувствуя, как Йеджи принимает её полностью, до последней капли. Время застыло. Они лежали, не размыкая объятий, всё ещё соединённые. Сердца бились в одном ритме. Дыхание постепенно выравнивалось. Запах в комнате был пропитан сексом, счастьем и каким-то новым, незнакомым ранее уютом. Первой заговорила Йеджи. Её голос был хриплым и ленивым. — Ты пришла с супом, а в итоге совратила омегу в течке. Совесть есть? — Нет, — Рюджин лениво поцеловала её в плечо, не открывая глаз. — Зато есть крекеры с шоколадом. — Тогда ладно. Прощаю. — И суп, — добавила Рюджин. — Остыл, наверное. — Мы разогреем. Потом. Сейчас не двигайся. Мне слишком хорошо, чтобы шевелиться. Рюджин послушно замерла, только прижалась крепче, вдыхая её запах у самой шеи. Молоко и карамель теперь пахли иначе. Глубже. Сложнее. В них появилась новая нота принадлежности, что ли. Или покоя. — Знаешь, — тихо сказала Йеджи, перебирая её волосы, — я думала, будет неловко. После. А в итоге как будто пазл сложился. — Потому что он и должен был сложиться. Я тебе с первого дня говорила, что нам суждено быть вместе. — Ты ничего такого не говорила. — Говорила. Просто не вслух. Йеджи тихо рассмеялась и поцеловала её в макушку. — Дура ты, Шин Рюджин. — Зато твоя дура. Через неделю они записали лучший трек в своей карьере. Звукорежиссёр долго вслушивался в сведение, а потом сказал, что в их голосах появилось что-то новое. Глубина. Сырая, настоящая химия, которую не подделать. Рюджин и Йеджи переглянулись и промолчали. Их запахи смешивались в студии, и больше не было нужды в словах. Амбра и карамель. Янтарь и сливки. Шин Рюджин и Хван Йеджи. Наконец-то правильно. Наконец-то целиком.