Thousand years

Арсение уже давно не ощущал себя себя таким бодрым и свежим после пробуждения – так давно, что хотелось сказать «никогда». Он полежал ещë немного с закрытыми глазами, смакуя расползающуюся по организму непривычную негу и вдыхая полной грудью полузабытый, но странно знакомый аромат. Так пахло в детстве, в доме, где мама всегда с утра целовала его в щëку. Так пахло в студии группы O-Zone, когда заканчивалась работа, и они с Даном оставались наедине... Так пахло время, что будто бы остановилось в самом сладком и уязвимом мгновении... Арсение распахнул глаза и поперхнулся. Этот интерьер он не смог забыть даже за восемьдесят лет своей весьма насыщенной жизни. Он вырастил сына и даже застал малолетнюю внучку, но всë равно, каждый раз, закрывая глаза, каждый божий день умирал понемногу, возвращаясь мысленно сюда – в старую кишинëвскую квартиру с видом на кладбище, где была похоронена любовь всей его жизни. И сейчас, оглядывая этот интерьер, Арсение недоумевал: неужели он всë ещë спит, и это ему снится? Но почему-то он ощущал себя проснувшимся и бодрым. Сев на постели, он с удивлением оглядел свои руки. Он запомнил их морщинистыми и узловатыми, натруженным руками старика, а сейчас это были руки молодого, гибкого человека. Арсение прислушался. Ему казалось, что он слышит отдалëнную мелодию – но не может еë уловить и зафиксировать ухом, словно это были не физические звуки, а что-то фантасмагоричное, больше похожее на пение ангелов. Комнату наполнял тëплый жëлто-оранжевый свет, похожий на отсветы зари, но слишком яркий, чтобы быть утренним – и его яркость не слепила глаза, а мягко обволакивала помещение. В лучах этого странного свечения клубилась золотистая пыль, отчего очертания комнаты размывались, словно переходя в какое-то волшебное ничто, углы терялись в этой дымке, делая комнату практически бесконечной. И это было завораживающе красиво, так что Арсение не сразу поднялся с кровати, а посидел некоторое время, любуясь танцем этих чудесных пылевых завихрений. Немного погодя от тряхнул головой, пытаясь вернуть себе ясность мышления. Так, всë-таки, где он? Могло ли быть такое, что почти шестьдесят лет его жизни ему приснились, что он всë ещë двадцатилетний юнец, беззаботно засыпавший на груди лидера своей группы после ночи крышесносной страсти? Неужели распад группы, сольная карьера, Милана, возвращение O-Zone, Агнес, его сын – были лишь его сном?.. Арсение даже не знал, хотел ли бы он, чтобы эта его жизнь и вправду оказалась лишь наваждением, но точно знал, что если Дан здесь, всë ещë живой и здоровый, рядом с ним – то Арсение готов был отдать все свои насыщенные годы успеха, семьи, взлëтов и падений за это. Да, он любил своего сына и после смерти Дана научился заботиться о нëм по-настоящему трепетно, помня, как хрупка жизнь, но ему всë ещë было больно. Больно вспоминать, что этот некогда мальчик (а теперь уже – взрослый, самостоятельный мужчина) появился на свет из мести Дану Бэлану, а сам Дан из-за этого ударился в химическую зависимость и ушëл из жизни прямо у Арсение на руках, успев сказать лишь своë последнее: «Прости»... Эту боль Арсение пронëс через все годы, которые ему пришлось провести на земле после того, как Дан сделал свой последний вдох с блаженной улыбкой на лице. И от этой боли Арсение с удовольствием бы отказался. Стóило, наверное, прогуляться по квартире и выяснить, что происходит. Если это жилище Дана, то здесь должен быть и его хозяин... Сердце Арсение невольно дрогнуло. Они увидятся и поговорят... И Арсение не знал, что скажет возлюбленному. Как расскажет, какой ужасный сон ему приснился?.. Или как сможет понять, что это был не сон – тогда где он находится сейчас?.. Ноги сами несли его привычным маршрутом – на кухню. Так обычно они начинали свой день в далëких нулевых: Дан всегда вставал раньше, варил кофе, а Арсение, сонный и всклокоченный, выскребался из постели нехотя, шëл на запах бодрящего напитка и утыкался в тëплое даново плечо лбом, впитывая в себя его любовь и заботу. Иногда Дан накрывал его губы поцелуем, что придавал сил получше самого крепкого кофе, и они могли упоительно целоваться в утренней тишине несколько долгих, тягучих минут, пока завтрак остывал на столе, а из радиоприëмника доносилась тихая, ненавязчивая музыка... И эти моменты Арсение не променял бы ни за что на свете. В доме было до странного тихо – не шумела вода, не звенела тихонько посуда, только неуловимая музыка, что, казалось, исходила от самих расплывчатых стен, мягко расползалась по пространству, проникая в каждую клеточку тела Арсение. Поэтому он уже был готов к тому, что он в квартире один – и вздрогнул, когда обнаружил, что на кухне всë же кто-то есть. Но это был не Дан... – МАМА?! – надрывно вскрикнул Арсение, когда фигура поднялась из-за стола. – МАМА, БОЖЕ, МАМА, ЭТО ТЫ!!! Он бросился на шею самой родной на свете женщине с воем, и она крепко обняла его в ответ, даря своему истерзанному жизненными горестями сыну свою чистую, безусловную любовь. – Арсенька! – воскликнула Клавдия, поглаживая Арсение по голове. Он всхлипнул, прижимаясь к матери ещë теснее. – Ну, чего ты, мой малыш?.. Арсение чуть отстранился, чтобы неверяще заглянуть ей в глаза. – Но... Мам... Как ты можешь быть здесь?.. Ты же... Он хотел сказать «умерла», но непослушные губы отказались произносить это страшное слово. – Ты, судя по всему, тоже, – усмехнулась Клавдия. – Всем нам приходит время однажды... – Так это... Что? Жизнь после смерти? Какая-то она странная... – пробормотал Арсение, осоловело оглядываясь. – Слишком плотная... Но, мам! Боже, мамочка, я так скучал! – он снова стиснул Клавдию руками, так крепко, что она ойкнула. – Ну и богатырь ты у меня, Арсенька! Отпусти, задушишь маму! Они оба рассмеялись, довольные шуткой – ведь вряд ли можно задушить кого-то, кто уже и так ушëл из жизни... – Мама, я так много хотел тебе сказать! Рассказать!.. Мне было так плохо без тебя, а потом... Столько всего случилось! И... – Арсение вдруг осëкся, ослабил объятия и отвëл глаза. – Что такое, мой хороший?.. Клавдия опять заботливо провела рукой по вьющимся волосам Арсение – вновь густым и тëмным, как в молодости, и Арсение виновато вздохнул, не в силах сопротивляться материнской ласке. – Я плохой человек, мам... – Эй, а ну-ка, что ты такое говоришь? – привторно-сердито возмутилась мама. – Перестань! Ты у меня самый лучший на свете! Арсение нерешительно облизал губы. – Просто, когда ты... Когда тебя... Кхм, не стало, я... Мне было больно, и я полюбил одного человека, понимаешь... Я знаю, что это ненормально, и что ты против такого, но я полюбил... Мужчину. Ты знаешь его... Дана Бэлана, я... Он пригласил меня в группу, и, в общем... – говорить об этом было тяжело, но в то же время Арсение чувствовал, что он должен выговориться, он хотел быть услышанным, он жаждал быть в этом не один, а с мамой, с самым родным, самым близким человеком на свете, не считая Дана. – Я любил его всю жизнь. Пытался отталкивать его, быть нормальным, и... Убил его этим, и я даже не знаю, что хуже... Понимаешь, мам?.. Я не знаю, что с этим делать. – Наверное, я была бы очень расстроена, если бы услышала нечто подобное при жизни, – не стала лукавить Клавдия. – Но смерть многое расставляет по своим местам. Мужчина, женщина... Это всë глупые предрассудки. Уж я-то знаю, что мой сын способен любить именно душу человека, а у души – нет пола. И я счастлива, что ты также был любим там, на земле. Посмотри-ка на меня. Ну, Арсенька, посмотри, – мама ласково взяла его лицо своими пухлыми ладонями, заставляя Арсение посмотреть ей в глаза. – Я не сержусь на тебя и не осуждаю. И я тоже очень скучала по тебе, мой родной. Арсение беспомощно улыбнулся и тихо всхлипнул. – Мамочка, ты у меня самая лучшая, – негромко произнëс он. – Спасибо... Спасибо тебе за всë. Я так люблю тебя... Они снова обнялись, и на некоторое время на кухне снова повисла та странная зыбкая полутишина, разбавляемая нездешней музыкой, а потом Арсение тяжело вздохнул, потираясь щекой о материнское плечо. – Я... Так хотел бы увидеть его ещë разочек... – признался он, жмурясь. Мама провела пальцами по сыновьим широким плечам и как-то странно подняла голову, словно вглядываясь в пространство за его спиной. Арсение удивлëнно наблюдал, как еë глаза хитро сощурились, делая еë доброе лицо заговорщически-забавным. – Что?.. – А ты оглянись, – негромко сказала она. Арсение резко развернулся всем телом и увидел перед собой Дана. Молодого, статного парня с пышными смоляными кудрями до плеч, в красно-серой спортивной кофте – как будто только что сошедшего с очередного плаката O-Zone. И смуглое лицо было почти невозмутимо, лишь глаза горели чëрным пламенем, такие же притягательно-бездонные, как и прежде, два огромных космоса, за которыми пряталась душа Дана Бэлана – ставшая для Арсение его собственной священной Вселенной. Некогда он жаждал облететь эти необъятные просторы на крыльях своей любви, добраться до самых потайных уголков души этого невероятного человека... Словно в трансе, Арсение сделал микрошаг навстречу. Дан приподнял уголки губ. Арсение шагнул ещë. И ещë. И вдруг в его душé поднялась просто неконтролируемая, неописуемая буря чувств. Сначала мама, теперь ещë Дан – это было слишком для человека, который провëл больше двадцати лет, воспитывая сына в инстаграмно-лоснящейся тюрьме, строителем которой был он сам. – Ах, ты сволочь!!! – заревел Арсение, подлетая к Дану и хватая его за грудки. Дан в последний момент попытался увернуться, но вместо этого врезался спиной и затылком в стену позади себя. Краска схлынула с его юного лица, в глубоких глазах мелькнула боль, но это распалило Арсение только сильнее. – Как ты мог со мной так поступить!!! Ушëл сам, да?! Хорошо тебе было?! А я остался, чëрт побери, один!!! Без тебя!!! Жил!!! Пытался выжить, плакал каждую ночь, звал тебя!!! Ходил на твою могилу!!! Ты не представляешь, каково мне было, чëрт возьми!!! Как ты мог, просто, как ты посмел!!! Дыхания не хватало, поэтому Арсение перешëл на нечленораздельный рваный рык, хватая ртом воздух. По щекам ручьями побежали горячие, горькие слëзы. Видеть его таким свежим, красивым и здоровым – и вспоминать его серое, обезображенное наркотиками лицо... Было поистине невыносимо. Смотреть в его глаза, такие непритворно живые, и помнить их расфокусировавшимися и потухшими, ощущать его тепло – и переживать вновь и вновь липкий холодный пот, покрывающий его истощëнное тело... – Я эти... Секунды... Не мог забыть, – гневно и горько прохрипел Арсение. – Момент, когда я увидел, когда я понял, физически ощутил, что тебя больше нет... По-твоему... Это как?! Ты хоть понимаешь, что я чувствовал?! Дан как-то печально фыркнул. – А если бы у тебя был выбор – умереть в любви или жить без любви? Ты бы что выбрал? – негромко спросил он. – Ты, чëртов Дан Бэлан, сделал выбор не за себя одного!!! Ты сделал выбор за нас обоих!!! – вновь перешëл на крик Арсение. – Ты умер в любви, а я – остался жить без любви!!! Без тебя!!! Это чертовски жестоко с твоей стороны!!! Дан тяжело сглотнул. – О, нет, Арси... Первым этот выбор сделал ты. Арсение хотел что-то возразить, но внезапно замер, будто его ударили под дых, выбив из лëгких весь кислород. Дан был прав... Арсение первый решил, что он обижен, что он горд, что он не позволит этой их любви управлять своей жизнью. Он первый сделал этот шаг – в жизнь без любви. Он всë разрушил и сам толкнул единственного человека, которого по-настоящему любил, за эту грань, сначала к употреблению, потом к зависимости, а затем и к смерти. Он был достаточно терпелив, чтобы наблюдать со страниц соцсетей, как угасает возлюбленный – и мстительно радоваться, игнорируя уколы совести. Арсение ощутил тяжесть, давящую на грудь. Так, могильной плитой, давило прощальное письмо Дана, которое он носил в нагрудном кармане почти постоянно, до конца своей жизни, держал под подушкой, обнимал, целовал и перечитывал, вплоть до последнего дня своей жизни, когда он взял его своими стариковскими, подрагивающими руками, чтобы в последний раз вглядеться в коряво написанные строки... Сейчас эта тяжесть, словно камень на шее, потянула его вниз, и Арсение грузно осел, упираясь в пол коленями. Золотистая пелена, наполнявшая кухню, стала мутной от слëз перед глазами. Когда-то здесь, на этой кухне, они смотрели друг на друга влюблëнными взглядами, уверенные, что их любовь будет жить вечно. Но потом в их идеальный, выстроенный мирок ворвалась реальная жизнь – с папарацци, желтушниками, обезумевшими фанатами, надоедливыми вопросами о сексуальных приключениях и нестандартных предпочтениях... Люди, жаждавшие сенсации, были готовы растерзать их пасторальную беззаботную жизнь на кусочки. И Арсение выбрал побег. Он не смог бороться за свою любовь, которая единственная заслуживала этого. Он был трусом, спасовавшим перед силой этого невероятного чувства. И, конечно, Дан его не простит после такого. Наверное... Арсение ощутил, как Дан тоже опустился на пол рядом с ним и осторожно, словно прося разрешения, обнял поперëк живота, прижимаясь щекой между его лопаток. – Да, я оставил тебя... Потому что уже больше не мог смотреть на тебя с ней. Мне тоже было хреново, просто до ужаса, и я сбежал от этой боли, – произнëс Дан негромко. – И всë же... Ты успел самое главное. Успел сказать мне перед уходом, что всë ещë любишь. Поэтому я сейчас здесь. Ждал тебя. Я ничего больше не хочу, кроме тебя – ни в этой жизни, ни в следующей. Если этого хочешь ты... Арсение перевëл на Дана взгляд – и тот поднял голову, позволяя разглядеть своë понурое лицо. Арсение казалось, что чëрные дыры дановых глаз буквально пожирали его, жадно, неистово, словно Дан до конца не верил, что это Арсение сидел сейчас перед ним. – Прости... – прошептал Арсение. – Прости меня, Дан... Чернущие глаза вдруг скрыла тень его пушистых ресниц. – И ты меня прости, – отозвался Дан глухо. – Я... Не понимал, насколько ты ценен, мы ссорились и снова мирились, и я наивно думал, что это снова – временное... Что ты вернëшься ко мне... – Я дурак. Я должен был. – Нет, не должен был. – Заткнись, – буркнул Арсение. – Иди ко мне... Смежив веки, он мягко коснулся подбородка Дана подушечками пальцев и сомкнул их губы. Дан тут же ответил, прихватывая нижнюю губу Арсение, без стеснения, без неловкости – ровно также, как много лет назад, там, на земле, поцеловал его впервые, также мягко, но уверенно, будто точно знал, что делает. Будто с самого начала понимал, насколько глубока их связь, что даже смерть не смогла разорвать еë. Арсение углубил поцелуй, проходясь языком по чувственной плоти, задевая дëсны и кромку зубов, обхватывая его руками за шею и шумно дыша. Он помнил, каким хрупким, почти бестелесным был последний поцелуй Дана в жизни – и изумлялся тому, насколько много он чувствовал сейчас, когда, в общем-то, уже потерял своë реальное тело. Сейчас его рот был горячим, требовательным, отчаянно-жадным, и Арсение чувствовал, что Дан тоже соскучился, не меньше, чем исстрадавшийся по безвозвратно ушедшему возлюбленному сам Арсение. Нежность и страсть наполняли душу Арсение – и он костерил себя последними словами, совершенно не понимая, как он мог отказываться от своего чудесного Дана столько лет, от его сладко-карамельных губ, от скользящих по-паучьи по спине длинных пальцев, от гибкого тела, которым Дан вжимался в него почти что умоляюще... – Не вини себя... – наконец отрываясь от поцелуя, проговорил Дан практически в самые губы Арсение. – Всë... Всë прошло. И теперь всë будет хорошо. Арсение обхватил своей широкой ладонью затылок Дана, прижимаясь лбом к его лбу. – Я убил тебя... – горько признал Арсение. – Нет, неправда, нет... Ты спас меня... – ладони Дана пробежались по его плечам вверх-вниз. – Мне было очень тепло и спокойно, я смотрел в твои глаза и верил, что я выздоравливаю. Потому что ты впервые за долгое время был не галлюцинацией, ты был на самом деле... – Дан, боже... А что, если... Голос Арсение сорвался. В голове мелькнула страшная мысль. Пальцы Дана тут же успокаивающе погладили его по щеке. – Что такое, Арси?.. – А что, если сейчас всë – не по-настоящему? – холодея от одного только предположения, переспросил Арсение. – Что, если это происходит только у меня в голове... Чисто предсмертные глюки... Над их головами раздалось деликатное покашливание, и оба синхронно обернулись на Клавдию, что смотрела на воссоединение влюблëнных с неподдельным умилением и нежностью. – Поражаюсь, как иногда в твою светлую голову приходят такие глупые идеи, – хихикнула она. – Конечно, всë по-настоящему! Мир не настолько жесток, в отличие от нас, людей. Он живëт по своим законам, где ничто не может появиться из ниоткуда и уйти в никуда. Слышал же в школе про закон сохранения энергии? Клавдия улыбнулась снова, и Дан вторил еë солнечной, тëплой и любящей улыбке. Арсение казалось, что его мама сама сейчас соткана из золотистой пыльцы, что окутывала комнату. Он поднялся на ноги и потянул Дана за собой – Дан встал следом, но объятий не разомкнул, словно боялся отпустить Арсение вновь. – Тогда... Что будет дальше? Со мной... С нами? – удивился Арсение. – Рай или ад? Колесо Сансары? – Ни то и ни другое. Ты же умный мальчик, подумай сам, – мама покачала головой. Арсение погладил еë по плечу. – Мир состоит из атомов, атомы – из элетронов и нуклонов, нуклоны – из кварков... Тело и душа распадаются на эти мельчайшие фрагменты, становясь материей и энергией для новой жизни. – Что-то типа перерождения? – нахмурился Дан. – Да, но не в том виде, как это представляют себе люди. Не так, что ты был сначала баобабом, как в той песне Высоцкого, потом станешь слоном, а потом человеком. Все мы, на самом деле, состоим из звëздной пыли, что летает по бесконечной Вселенной вот уже тринадцать с половиной миллиардов лет. Мы все родились из Большого взрыва, и состоим из тех же частиц, что и далëкие звëзды и галактики. И некая сила пересобирает эти частицы. Из них появляемся мы, трава, дождь, все наши технологии – и в них мы превращаемся снова, а какая судьба ждëт дальше каждый наш атом – кто знает? Какие-то из них попадут в почву и станут основой для пищи будущих поколений. Какие-то улетят в глубокий космос и будут светить людям с небес. Арсение хмыкнул. Звучало весьма интересно. – Так что, мальчики, вам предстоит очень интересное приключение. Полëт к звëздам, – с этими словами Клавдия вновь открыла дверь кухни – и там, за порогом, и в самом деле начинался космос. Бескрайние просторы, расцвеченные радужными пылевыми облаками, разрезанные спиральными галактическими вихрями, усыпанные мириадами звëзд... Это было так прекрасно и просто манило шагнуть туда, но Арсение инстинктивно сжал руку Дана крепче и сделал шаг назад. – Ты чего? – изумился Дан, ощутив, как судорожно вцепились в него пальцы возлюбленного. Арсение медленно перевëл взгляд сначала на маму, а потом на Дана. – Получается, если мы сейчас отправимся туда... Мы расстанемся, – Арсение покачал головой, чувствуя, как начинает свербить у него в горле. – А я... Не хочу. Я останусь здесь, с тобой. Я и так слишком долго отказывался от тебя, а теперь у нас впереди – вечность... – Боюсь, Арсенька, так нельзя, – вздохнула Клавдия. – Удержание вас в прежней, жизнеподобной форме, будет высасывать энергию из мира живых. Я здесь была только для того, чтобы проводить тебя. Ещë Алинку встречу – и тоже отправлюсь следом. Распадаться на атомы... Такова судьба любого, живого и неживого, в этом вечном круговороте. Дан тоже смотрел на Арсение хрупко, уязвимо и с бесконечной любовью. – Что... Что нам делать... – выдохнул он. – Я тоже не хочу расставаться, Арс... Арсение шагнул вплотную к нему, крепко обнимая Дана за плечи. – Пожалуйста, не надо... Не забирай у меня его снова... – взмолился Арсение, сам не понимая, кого он упрашивает – маму, бога или какую-то ещë неведомую силу. – Я хочу любить тебя тысячу лет, мой Дан. И ещë тысячу сверху. – Я буду любить тебя тысячу тысяч лет по тысяче раз – и этого будет мало для моей любви! – отозвался Дан, тоже сжимая Арсение в своих объятиях. – Я жил ради тебя, я умирал ради тебя, как я могу тебя оставить! – Другого выхода нет, мальчики, – грустно заверила их Клавдия. – Как я уже сказала – всем нам приходит время однажды. Арсение резко запрокинул голову, пронзительно глядя Дану в глаза. – Знаешь что? Я верю, что наша любовь сильнее смерти. Сильнее всех, кто бы там ни управлял этим миром... Ангелы, демоны, боги... Они не смогут разлучить нас. И, когда они будут создавать новую звезду или новую жизнь, им придëтся брать по два атома. Всегда – по два. Один от тебя. И один от меня. Мы будем в каждой вещи, в каждой звëздной вспышке, в каждом дуновении ветра, в каждой точке этой Вселенной вместе – слышишь?.. – Арсение сглотнул вновь подступающие к горлу слëзы. – Я несколько раз совершил эту ошибку при жизни... Отпустил тебя. Больше я еë не допущу. Поэтому только так. Один атом от тебя – и один от меня. У них не получится иначе. Лицо Дана исказилось от горькой благодарности, и смуглую щëку расчертила тонкая влажная дорожка, которую Арсение бережно вытер пальцем. – У них не получится иначе, – эхом отозвался Дан. – Потому что я тоже не позволю им этого, кто бы они ни были. Я люблю тебя больше жизни. Больше смерти. Больше себя самого. Арсение отчаянно набрал воздуха в грудь, собирая в себе всю свою смелость, чтобы сделать этот последний шаг в неизвестность. – Вместе? – шепнул Дан, и на губах его заиграла фирменная бэлановская полуулыбка. Арсение просиял в ответ, подходя ещë ближе. – Вместе. Навегда, – и прижался к тонким губам нежным поцелуем, запечатывая это судьбоносное признание. Не отрываясь друг от друга, не расцепляя объятий, не размыкая поцелуя, они мягко покачнулись – и провалились в бесконечную черноту Вселенной, распадаясь на два потока золотой пыли, что, завихряясь и переплетаясь, отправились бороздить космические дали. И даже самый опытный демиург никогда не сможет распутать этот поток, скреплëнный столь великим чувством, как любовь.