Глыба.

      Когда Нотт внезапно появляется в его жизни — Гарри удивляется, не скрывая этого.       После окончания войны Гарри полностью ушел в работу над замком, оградившись от всех стальной стеной. Макгонагалл поджимала тонкие губы, но ничего не говорила, спокойно принимая помощь ученика, лишь раздавая указания касаемые самой работы.       Левитируя отколотую глыбу обратно на законное место, Гарри краем глаза замечает, что кто-то становится рядом. Вбирая больше воздуха в легкие через нос, Поттер готов гаркнуть на нежеланного гостя, но резко сдувается, когда не видит знакомых карих и голубых глаз.       Глаза, вперившиеся в него, синие, словно затягивающиеся мрачной синевой тучи на горизонте. От такого сравнения он краснеет, не ожидав в своей голове чего-то столь поэтичного, но старается сохранить лицо. Лицо же напротив бледное и худое, с синяками под глазами, блеклой ниткой шрама на переносице и скуле. Волосы вьющиеся, не светлые и не темные. Совсем не аристокрачной внешности, которой ждут от студентов Слизерина. Конечно, Гарри его узнает, даже если никогда с ним не общался.       Теодор Нотт, сынок Пожирателя смерти из ближнего круга, как любил верещать про него Рон, был тихим и спокойным парнем на протяжении всех семи лет учебы. Нотт никого не трогал, носился со своими книгами, и всегда пропадал в библиотеке. (Гарри об этом знать не хотел, но Гермиона постоянно ворчала, что Нотт пытается обогнать ее в учебе.)       Гарри с ним не общался, но сидел перед его партой на уроке истории. Нотт постоянно что-то скрежетал пером на пергаменте, замарывая пальцы и иногда щеку чернилами, что точно не подобает чистокровному. Именно этот звук пера по пергаменту навсегда останется в ушах Поттера, издаваемый слизеринцем каждую секунду из раза в раз.       Он сосредотачивается на стене, которую пробило Взрывающееся проклятие, и спрашивает: — Чего тебе, Нотт? — Поттер хмыкает носом, чувствуя пыль и грязь в носоглотке, поднявшихся из-за работы; гоняет языком слюну во рту.       Нотт подбирается, дергает рукав мантии, откашливается и молчит. Бестолково водит глазами от камня до камня, и просто, мать его, молчит.       У Гарри дергается глаз, губа непроизвольно кривится в правом углу, а пальцы на палочке нетерпеливо вздрагивают. — Что?! — Нотт дергается и поднимает глаза.       Вы не подумайте, Гарри не то чтобы... был агрессивен и заносчив, по своей натуре он довольно молчалив, но когда после тяжелого дня работы от него чего-то хотят и не говорят чего конкретно — выводит из себя. Поттер понимает, что Теодору нужно время собраться, раз он подошел к самому! Избранному (Гарри закатывает глаза), но терпеть сейчас просто нет сил.       Синий взгляд скользит по его лицу, словно что-то выискивая, но переходит на только восстановленную стену, перебегая от трещинки к трещинке, и ничего не выдает.       Гарри психует и уходит.

***

      Когда Нотт садится с ним рядом во время завтрака — Гарри не удивляется.       В смысле, удивляется, но виду не подает. Слышит только, как смолкает Гермиона напротив, и продолжает есть.       Слизеринец? Бывший слизеринец? Гарри не знает, как его сейчас называть, когда педагоги пришли к общему мнению, что факультеты на восьмом году обучения будут стерты. В общем, этот парень аккуратно накладывает еду в собственную тарелку.       С той «первой встречи», когда Гарри восстанавливал замок, а Нотт раздражал его своим молчанием, прошло четыре месяца, и они успели вернуться в Хогвартс на восьмой курс. Все эти четыре месяца Нотт ошивался рядом, ничего не говоря, шурша книжками и иногда помогая в восстановлении. Поначалу Поттер заходился тихим гневом от вечного присутствуя кого-то рядом, но Нотт не задавал тупых вопросов, не лез в душу и вообще молчал, изредка шепча что-то, в отличие от Гермионы или Рона, посему Гарри и смолк.       Рыжеволосый ляпал что-либо невпопад, частенько ударяя по самому больному, а Гермиону волновала лишь его будущая карьера, как будто она была его матерью. Ну в самом деле, какое ей было дело? К тому же она постоянно лезла куда не просят, пытаясь разбередить заживающие раны.       И его раздражало их думанье о том, что он совсем тупой и не видит их взрывную химию.       Он продолжает игнорировать пристальный взгляд Гермионы, требующей ответов, тянется к сладкому пирожному, при взгляде на который у Гарри мысленно слипаются все органы, и кладет его на тарелку сидевшего рядом Нотта.       Он не обращает внимания на сдавленный возглас девушки, на задыхающиеся звуки подавившегося Рона, и на благодарное поджимание губ Нотта.

***

      Когда Нотт ловко занимает место рядом с ним на всех уроках — Гарри тоже не удивляется.       Он лишь молчаливо веселится с лица Рона, когда Нотт в очередной раз проскользнул за парту, не успел тот и рта раскрыть. Улыбка невольно трогает губы, когда рыжеволосый хлопает ртом, а взгляд скользит по бледному лицу нового соседа.       Как успел заметить Гарри, Нотта спрашивают редко, как будто случайно вспоминая о его существовании. А еще, как успел заметить Гарри, передние зубы парня были кривыми и неидеальными ровно столько же, как и левый клык, иногда выпирающий из-под губы.       Рон начинает покрываться злой краснотой, поэтому Гарри переключает внимание на него. — Гарри, какого черта этот сынок Пожирателя снова си- ,— он останавливается, набирает воздуха в легкие, — -дит рядом с тобой?!       Поттер замечает, как Нотт заметно вздрагивает и от громкости голоса, и от упоминания статуса своего отца, поэтому говорит, особо не думая: — Да ладно тебе, Рон, — рыжий хмурится, натыкаясь на ответный взгляд Гарри, и уходит на другое место.       Нотт елозит на своем месте, водит плечами, бросает короткие взгляды из-под ресниц, трясет правым коленом, что пол начинает вибрировать по всему классу. Поттер хватает его за сустав, приземляя, выводит круги на остром выступе, и сидит так до конца лекции. Нотт придвигается ближе, прижимаясь бедром к бедру.

***

      Когда Нотт сидит на трибунах для квиддича — Гарри точно так же не удивляется.       В любую погоду, будь то снег, дождь, знойное солнце или безумный ветер — Нотт всегда стойко выносит это испытание, до посинения сидя на жесткой лавке: либо пишет на пергаменте, возложенный на сумку на коленях, либо неловко наблюдает за полетами Гарри.       Будем честны, Гарри наблюдает за ним в ответ, когда тот занят бумагами. Когда поднимается ветер, наровясь раскидать все листы, перелистнуть полкниги, не дать написать пером на пергаменте — волей-неволей Гарри чувствует, как щеки напрягаются, растянутые улыбкой. Когда льет дождь, Нотт шепчет неизвестное Поттеру заклинание, создавая барьер от воды, безжалостно льющейся на его работы. Когда метет снег, Нотт кутается в тридцать слоев одежды, окуная краснючий нос в шарф гриффиндорской расцветки, без слов и просьб повязанный самим Гарри ему на шею.       Нотт, когда началась зима и Поттеру стало невмоготу сидеть в замке, взял в привычку приносить горячий чай в термосе, неизвестно откуда взявшемуся. Поттер всегда с благодарностью принимал его, бережно обхватив заледенелыми пальцами, вдыхая пар и запах. Краем глаза всегда видит, что Нотт наблюдает за ним, и всегда шепчет тому тихое «спасибо». Лицо мальчика всегда озаряется, смущенно дергает губами, хлопает ресницами и потупливает взгляд. Гарри всегда придвигается ближе, подносит к губам Нотта горячий напиток, с непонятным наслаждением наблюдая, как тот глотает жидкость.

***

      Когда Нотт внезапно становится Теодором — Гарри не удивляется уже совсем.       Прижимая Теодора к холодной и неприветливой стене подземелья, он думает лишь о том, какой мальчик все-таки горячий. Он расстегивает теплую мантию, запускает руки под выдернутую из штанов рубашку, чувствует, как впалый живот дергается от холода, и дергает плечом от жаркого дыхания в ухо. Слышит кроткий стон, ощущает руку на затылке, прижимающую его ближе к чужой бледной шее. Сам дышит глубоко, раскрыв рот, проводит губами от основания шеи до подбородка, лаская языком нежную кожицу. Руки под рубашкой растирают ребра, животом чувствует чужую эрекцию, а спиной ощущает подрагивающие тонкие пальцы, вцепившиеся в мантию.       Поттер заставляет Теодора отлипнуть от стены, стягивая с того раздражающий элемент одежды, бросая тот на пол, и разрывает пуговицы на рубашке. Спускается к тощей груди, трется носом и коротко проводит губами, пока кривые пальцы расстегивают ремень на штанах. Краем уха улавливает тихий шепот над головой, распознавая заклинание Уединения. Со звоном ремень поддается, расспадаясь в разные стороны, и Гарри не медлит, чтобы стянуть с мальчика штаны с нижним бельем.       Теодор прижимается спиной к стене, немного сгиная колени, чтобы оторвать бедра от камня, когда Гарри скользит двумя смоченными пальцами ко входу, постепенно вводя их внутрь. Теодор слышит только свое хныканье и свои стоны, насаживаясь на пальцы, молча требуя большего.       Гарри разгинает третий палец, вводя в теплое нутро и его тоже, начинает искать комок нервов, остервенело двигает кистью руки. Теодор над ним стонет сладко, даже без этого чертвого комка. Поттер раздвигает пальцы внутри, находя его, отчего у мальчика подкашиваются колени, но крепкая рука, держащая его за талию, не дает ему распластаться на полу.       Когда Теодор начинает двигаться на пальцах слишком яро, Гарри вынимает их, слушая скулеж сверху. Поднимается с колен, ухватываясь чистой рукой за стену, а грязную поднимает на уровень лица Теодора, который без слов понимает его намек. Пока Теодор вылизывает его пальцы, сам Гарри неспешно расстегивает ремень, наблюдая за раскрасневшимся лицом. Когда ремень расстегнут, а штаны с бельем приспущены, Гарри проводит пальцем по кривому клыку, и прижимает обе ладони к ягодицам парня. Рывком поднимает его, отрывая от земли, прижимается поцелуем к губам, пока худые ноги обвивают его талию, а белые руки обхватывают лишь кистями, и смотрит вниз, чтобы войти в Теодора.       Когда он входит кончиком, он слышит блаженный вздох парня, чувствуя, как руки притягивают ближе, а ноги сжимаются сильнее.       Когда он входит полностью, он знает, что все лицо Теодора покрыто слезами, и нежно сцеловывает их, не давая побежать с щек на шею.       Когда он начинает двигаться, Теодор издает громкие стоны, так отличимые от его обычно тихого поведения, что Гарри решает, что хочет видеть его таким как можно чаще.       Когда мальчик кончает, рубашка Гарри и голый живот самого Теодора покрыты вязкой жидкостью, которую никто не собирается убирать.       Когда Гарри хочет выйти, чтобы излиться на пол, Теодор сжимает бедра и колени вокруг его талии, и Гарри кончает внутрь.       Лицо Теодора некрасиво раскраснелось, витиеватые нити шрамов становятся более заметными, а кривые зубы выставлены напоказ. Много бы кто сказал, что Теодор некрасивый, но Гарри — не многие, и именно поэтому он затягивает мальчика в поцелуй, жадно очерчивая каждый контур.

***

      Когда Теодор ежедневно просыпается в кровати Гарри — удивляться уже некому.       Теодор прижимается к Гарри при любом удобном и не очень случае, приваливается щекой к крепкому плечу и нежно трется. Гарри обычно улыбается, кладет руку на узкую талию, ритмично поглаживая, словно на автопилоте.       Теодор просовывает руку в ладонь парня, когда тот выходит из кабинета директора, и Гарри наклоняется для поцелуя, бесстыдно уводя его в ближайший заброшенный класс, где они спокойно могут продолжить свое маленькое дело.       Теодор демонстративно игнорирует существование Гермионы и Рона, чем веселит не только Гарри, но и Невилла. Бывшие гриффиндорцы обмениваются понимающими взглядами, сдружившись после начала восьмого курса.       Теодор спокойно ведет себя в компании Луны, не обращая внимания на ее своеобразное видение мира. Невилл и Луна постепенно заменяют собой Рона и Гермиону, и Гарри рад, что эта компания подходит и ему, и Теодору.       Теодор кидает презрительные взгляды на Джинни, когда та пытается притереться к его парню вновь. Гарри только усмехается на ее жалкие попытки и на его нелепую ревность. Когда Теодор хмурится на это, ночью Поттер ясно дает понять, почему ревности нет места.       Теодор цепляется узловатыми пальцами за простыни, стоя на четвереньках со вздернутыми к верху ягодицами за задернутым балдахином, когда Гарри вылизывает его, и утыкается лицом в прохладную ткань подушки.       Теодор стонет, когда чужой горячий торс прижимается к его спине, и бедра прижимаются к его ягодицам. Он отводит руку назад, оглаживая чужой живот, когда тот на мгновение отрывается от него.       Теодор закатывает глаза, когда горло придавливают, но не так, чтобы остаться без воздуха, и входят в него после легкой растяжки.       Теодор хнычет, залитый слезами и слюнями, когда Гарри напоследок проводит членом между разгоряченных ягодиц, и кусает за загривок.       Теодор не стесняется ярких следов на своей шее, как и не стесняется отпечатков зубов. Он долго ерзает на жесткой скамье, пока Гарри не положит ладонь ему на поясницу, пальцем задевая ягодицы. Он любит оставлять на спине Поттера кровоточащие раны, словно сошедшая с ума кошка, и любит, когда его берут грубо. Ему нравится громко стонать, и нравится, что Гарри придавливает его своим весом к любой поверхности, оставляя без движения.       Теодор все так же молчалив, наблюдает за Гарри с трибун во время тренировки восьмого курса, сидит в своих книжках и вновь пропадает в библиотеке, когда Поттер начал ходить туда с ним.       Теодору до безумия нравится наблюдать за Гарри, и некоторые студенты считают это ненормальным, но ему все равно.       Гарри до сих пор не знает, что двигало Теодором, когда он подошел к нему в тот далекий день, но он точно был не против.