В прошлой жизни.. ★

Лагерь «Патриот» затихал к полуночи. Где-то у штабной палатки ещё ржали старшие, но у дальней опушки, где замер на приколе макет Т-34, было слышно только как трава шевелится под ветром. Коля Ивушкин сидел на броне, болтал ногами и пытался отодрать от штанины репейник. Рядом, на земле, привалившись спиной к гусенице, сидел Клаус Ягер. Немец, как его здесь дразнили. Спокойный, вечно с идеально заправленной рубашкой и взглядом из тех, от которых вожатым хотелось поскорее уйти перепроверять расписание. — Все разбежались, — констатировал Клаус. — У всех дела.. Костёр жечь и песни орать, — фыркнул Коля. — А тут настоящая техника. Жалко, не ездит уже. Макет и правда был хорош — крашеный, с прожжённой дырой в боку, будто от болванки. Сиделось на нем здорово. Клаус молчал долго. Потом вдруг, глядя куда-то в чернильное небо над верхушками сосен, тихо сказал: — В прошлой жизни я бы убил тебя. Коля спрыгнул с брони и тут же упал спиной в траву. Не специально — просто нога соскользнула, а дальше уже лень было удерживаться. Трава оказалась мокрой и пахла полынью. Он засмеялся — звонко, на весь пустой лагерь. — А я — тебя! — выдохнул Коля, откидывая голову. — И с большим удовольствием. Ты же немец, я — советский солдат. Мы бы друг друга знаешь как? — Я бы тебя хитростью, — спокойно сказал Клаус, даже не оборачиваясь. — Ты импульсивный. Полез бы на пролом. — А я бы тебя честно, — Коля прищурился. — Просто взял бы и победил, потому что справедливость на моей стороне. Клаус усмехнулся — уголком губ, едва заметно. — Справедливость вообще-то за сильным. — Ну вот видишь, — Коля хлопнул ладонью по траве. — Я же сказал: я бы тебя. Клаус наконец повернулся. Посмотрел на Колю, распластанного в траве, с травинкой, прилипшей к чёлке, с развязанным шнурком на берце. Долго так посмотрел — как на чертёж или уравнение, которое не сходилось до этой секунды. Потом потянулся и аккуратно, кончиками пальцев, снял травинку с Колиных волос. Не убрал руку. Пальцы сами — как будто не его вовсе — пропустили сквозь себя короткие светлые пряди. Раз. Второй. Дольше, чем поправить. Коля не дышал. Смотрел снизу вверх — на спокойное, непроницаемое лицо, которое только у глаз чуть-чуть потеплело. И тогда он медленно — так, чтобы можно было отодвинуться, если что, — поднял руку и мягко потянул Клауса за ворот форменной рубашки вниз. Тот не удержался — упёрся ладонями в траву по обе стороны от Колиной головы. — Но в этой жизни, — сказал Ивушкин очень серьёзно, хотя в глазах плясали искры, — предлагаю не убивать. Клаус замер. Над ними висели звёзды — чужие, древние, всё равно одинаковые для танкистов из прошлого и двоих мальчишек из летнего лагеря. — Идёт, — выдохнул Клаус. Убрал травинку окончательно. И почему-то не отодвинулся.