Искры на заднем дворе

Субботний вечер опускается на город липкой темнотой. Ноябрьский воздух пахнет выхлопными газами и мокрым асфальтом, а неоновые вывески клубного квартала разбрасывают по лужам ядовито-розовые и кислотно-синие блики. «Подземка» — новый клуб, о котором говорит весь город, — прячется в цокольном этаже бывшего фабричного здания, и с улицы его почти не видно: только тяжёлая металлическая дверь, охраняемая двумя амбалами в чёрном, да глухой ритм басов, пробивающийся сквозь бетонные стены. Чонгук паркует машину за квартал до клуба и глушит мотор. В салоне сразу становится тихо — только дыхание на двоих да нервный перестук пальцев Тэхёна по колену. — Мы можем не идти, — говорит Чонгук, поворачиваясь к нему. — Ещё не поздно развернуться. Закажем пиццу, будем смотреть какую-нибудь глупую комедию, забудем обо всём. Тэхён качает головой. Сегодня он оделся иначе: чёрная шёлковая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая ключицы, узкие кожаные брюки, заправленные в ботинки на небольшом каблуке, и тонкая серебряная цепочка на шее — та самая, которую Чонгук подарил ему на сотый день. В ушах — маленькие кольца, на пальцах — пара перстней. Он выглядит как человек, который пришёл не прятаться, а заявить о себе. — Нет, — говорит Тэхён, и его голос звучит твёрже, чем Чонгук ожидал. — Юнги пригласил «всю компанию». Чимин и Намджун будут там. Если мы не придём, он решит, что мы испугались. А я больше не хочу бояться. Чонгук смотрит на него несколько секунд, а потом кивает. Он знает эту решимость в глазах Тэхёна — она появлялась там и раньше, в редкие моменты, когда мягкий, уступчивый Ким Тэхён превращался в человека, готового идти до конца. Чонгук влюбился в обе версии. — Тогда идём, — он берёт его за руку, переплетает пальцы. — Но я буду рядом весь вечер. Что бы ни случилось. — Я рассчитываю на это, — Тэхён улыбается уголком губ, и в этой улыбке — отблеск грядущей бури. Они выходят из машины. Холодный ветер сразу забирается под воротники, но Чонгук не чувствует холода — адреналин греет лучше любого алкоголя. На нём сегодня тёмно-бордовая рубашка поло, облегающая плечи и грудь так, что ткань вот-вот треснет по швам, чёрные джинсы и любимая кожаная куртка. Тэхён, пока они шли к клубу, несколько раз бросил на него короткие, голодные взгляды, и Чонгук их заметил. Отложил в память. Пригодится позже. У входа их встречает один из охранников — сверяется со списком, кивает, пропускает. Тяжёлая дверь открывается, и на них обрушивается звук. ♟️♟️♟️♟️♟️ «Подземка» внутри оказывается именно такой, какой её описывали: огромное пространство без окон, разделённое на уровни. Основной танцпол утоплен вниз, как арена, над ним нависают балконы для VIP-гостей, а в центре зала пульсирует светодиодный куб, меняющий цвет в такт музыке. Воздух густой от дыма, пота и сладковатых духов, басы бьют по грудной клетке так, что сердце сбивается с ритма и подстраивается под общий пульс толпы. Чонгук на мгновение теряется, но Тэхён тянет его за руку через море танцующих тел. Они пробираются к одному из балконов, где, согласно сообщению Чимина, забронирован столик. Лестница наверх — узкая, винтовая, и Чонгук наступает Тэхёну на пятки, а тот оборачивается и смеётся — легко, почти беззаботно, и от этого смеха у Чонгука теплеет в груди. На балконе их уже ждут. Чимин вскакивает с дивана первым, бросается обнимать обоих разом. — Вы пришли! Я боялся, что передумаете после всего, что случилось. — Мы не из тех, кто передумывает, — отвечает Чонгук, и Чимин широко улыбается. Намджун поднимается с кресла медленнее — он, как всегда, выглядит рассудительным и немного уставшим. В руке у него стакан с чем-то тёмным, на лицо падает синий отсвет от светодиодного куба. — Рад вас видеть, — говорит он. — Правда. Садитесь, тут нормально, музыка не так давит. Столик накрыт щедро: бутылки с алкоголем, лёд в серебряном ведёрке, фрукты, несколько видов закусок. Юнги не поскупился — всё выглядит дорого, статусно, с претензией на исключительность. Самого Юнги пока нет. — Он скоро будет, — говорит Чимин, перехватывая взгляд Чонгука. — Сказал, что задерживается. Но просил начинать без него. — Как великодушно, — хмыкает Чонгук, но садится, не выпуская руки Тэхёна. Первые полчаса проходят почти нормально. Чимин рассказывает о новом танцевальном проекте, в который его позвали, Намджун делится мыслями о книге, которую читает, Тэхён смеётся, пьёт коктейль через трубочку и время от времени бросает на Чонгука тёплые взгляды. Чонгук почти расслабляется. Почти. А потом появляется Юнги. Он поднимается по лестнице медленно, как актёр, выходящий на сцену, и его появление сразу меняет атмосферу. Сегодня он одет в белый костюм — кричаще, неуместно, но безупречно скроенный, — и его светлые волосы уложены назад с гелем. Рядом с ним — две девушки, которых никто из компании не знает: модельной внешности, в обтягивающих платьях, с пустыми улыбками. Юнги отпускает их к бару и подходит к столику. — Вижу, все в сборе, — он растягивает губы в улыбке, которая не достигает глаз. — Отлично. Я рад, что вы пришли. Особенно ты, Тэхён. — Ты пригласил, мы пришли, — спокойно отвечает Тэхён, встречая его взгляд. — Спасибо за приглашение. — О, это только начало, — Юнги берёт со стола бутылку шампанского и разливает по бокалам. — Я хочу, чтобы этот вечер стал особенным. За воссоединение компании. За старых друзей и новые... возможности. Он протягивает бокал Тэхёну, и их пальцы на секунду соприкасаются. Чонгук замечает, как Юнги задерживает прикосновение дольше необходимого, и внутри у него закипает холодная ярость. — Тэ, может, потанцуем? — говорит он, поднимаясь. Это не вопрос. Тэхён переводит взгляд с Юнги на Чонгука, и в его глазах вспыхивает благодарность. — Да, давай. Они спускаются на танцпол, оставляя Юнги за столом. Чонгук чувствует его взгляд спиной — липкий, неприятный, полный ненависти. Музыка меняется. Тяжёлый бас сменяется чем-то более тягучим, ритмичным, с чувственным вокалом. Танцпол заполняется парами, свет гаснет почти до темноты, только вспышки стробоскопа выхватывают из мрака лица и силуэты. Чонгук кладёт руки на талию Тэхёна и притягивает к себе. — Ты в порядке? — шепчет он на ухо, перекрикивая музыку. — В порядке, — Тэхён обвивает его шею руками. — Просто... не оставляй меня с ним одного. — Не оставлю. Они начинают двигаться. Сначала — медленно, просто в такт, но потом ритм становится быстрее, тело Тэхёна прижимается ближе, и танец превращается во что-то совсем иное. Чонгук чувствует каждое движение его бёдер, каждое сокращение мышц под шёлком рубашки, каждое горячее дыхание у своего уха. Тэхён откидывает голову, подставляя шею под цветные вспышки света, и Чонгук наклоняется, касается губами кожи у ключицы — не целует, просто ведёт, чувствуя, как Тэхён вздрагивает. — Здесь слишком много людей, — говорит Тэхён, но не отстраняется. Наоборот — прижимается ещё теснее, и Чонгук чувствует, что под кожей у него уже нет ни страха, ни сомнений. Только желание. — Пусть смотрят. И они смотрят. Люди на танцполе оглядываются — кто-то с любопытством, кто-то с завистью, кто-то с осуждением, но большинству просто всё равно. А вот с балкона за ними следят три пары глаз. Чимин улыбается, сжимая в руке бокал, и толкает Намджуна локтем. Намджун кивает, и на его лице — спокойное, почти гордое выражение. Юнги смотрит иначе. Его пальцы, сжимающие край стола, белеют. Челюсти сжаты. В глазах — что-то тёмное, готовое прорваться наружу. Танец заканчивается, когда Тэхён, запыхавшийся и разрумянившийся, останавливается и утыкается лбом в плечо Чонгука. — Я хочу пить, — говорит он. — И на воздух. Тут душно. — Пойдём к бару, возьмём воды. Они пробираются к барной стойке, и Чонгук заказывает две бутылки воды. Тэхён пьёт жадно, и капля скатывается по подбородку, исчезая под воротником рубашки. Чонгук вытирает её большим пальцем, и это прикосновение длится чуть дольше, чем нужно. — Я сейчас вернусь, — говорит он. — Схожу в туалет. Ты пока побудь здесь, у бара, никуда не уходи. — Хорошо, — Тэхён кивает, и Чонгук целует его в висок — быстро, но заметно для всех, кто хочет видеть. ♟️♟️♟️♟️♟️ Туалет в «Подземке» представляет из себя длинное помещение с чёрным кафелем и тусклым неоновым светом. Чонгук моет руки, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо раскраснелось, глаза блестят. Адреналин всё ещё бурлит в крови, но теперь к нему примешивается тревога. Он слишком долго оставил Тэхёна одного. Он выходит из туалета, огибает танцпол и замирает. У барной стойки, там, где он оставил Тэхёна, теперь стоит Юнги. Он нависает над Тэхёном, одной рукой опираясь на стойку за его спиной, отрезая путь к отступлению. Его лицо — близко, слишком близко к лицу Тэхёна, и он что-то говорит, почти касаясь губами его уха. Тэхён пытается отстраниться, но сзади — барная стойка, а слева — какой-то пьяный посетитель, заслоняющий проход. Чонгук срывается с места. Он не бежит — идёт быстро, но контролируя каждое движение. Сейчас главное — не устроить сцену, которая закончится вызовом охраны. Но когда он подходит ближе и видит, как Юнги кладёт ладонь на бедро Тэхёна, сжимая, как тот пытается оттолкнуть его руку, — в голове у Чонгука взрывается красная пелена. — Руки убрал, — его голос — низкий, опасный — разрезает музыку. Юнги поворачивает голову и встречается с ним взглядом. Его лицо искажено — не яростью, нет. Какой-то больной обидой, смешанной с алкоголем и уязвлённым самолюбием. Но руку он убирает. — Мы просто разговаривали, — говорит он, выпрямляясь. — Правда, Тэхён? — Он говорит, что ты меня используешь, — Тэхён смотрит на Чонгука, и в его глазах — ни страха, ни растерянности. Только отвращение. — Говорит, что ты поиграешь и бросишь. Что только он может дать мне «настоящие отношения». — Я так и сказал, — Юнги пожимает плечами и берёт со стойки свой бокал. — Я не вру, в отличие от некоторых. Тэхён, посмотри правде в глаза: что у тебя будет с ним? Съёмная квартира, работа за гроши, вечные прятки? А я предлагаю тебе будущее. — Ты предлагаешь мне сделку, — Тэхён сползает с барного стула и встаёт рядом с Чонгуком. — Ты хочешь меня купить, Юнги. Но я не вещь. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — голос Юнги становится мягче, почти умоляющим. — Я два года ждал. Два года надеялся, что ты заметишь меня. Я делал всё, что мог. А ты выбрал его. Почему? — Потому что люблю, — просто говорит Тэхён. — А ты мне противен. Юнги меняется в лице. Мягкость исчезает, сменяясь той самой тёмной яростью, которую Чонгук видел в свете фар. — Что ж, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Тогда у меня нет причин щадить тебя. Он резко подаётся вперёд, хватает Тэхёна за воротник рубашки и дёргает на себя. Чонгук видит, как губы Юнги приближаются к лицу Тэхёна — тот пытается отвернуться, упирается руками в грудь нападающего, но Юнги сильнее, чем кажется. Дальнейшее происходит за доли секунды. Тэхён не кричит. Он действует — резко, хлёстко, с пощёчиной, звук которой перекрывает даже музыку. Голова Юнги дёргается в сторону, на бледной щеке расцветает красный след, и он отшатывается, выпуская Тэхёна из хватки. — Никогда, — говорит Тэхён громко, и люди вокруг начинают оборачиваться. — Никогда больше не трогай меня. Ты мне противен, слышишь? Противен. Убирайся. Юнги прижимает ладонь к пылающей щеке, и в его глазах — не боль. Унижение. Глубокое, чёрное, сжигающее его изнутри. — Ты пожалеешь, — говорит он. — Вы оба пожалеете. Твой отец, Тэхён... он узнает всё. В деталях. Я расскажу ему, чем занимается его драгоценный сын по ночам. Расскажу, как ты стонешь под этим ублюдком. Расскажу... — Достаточно, — Чонгук делает шаг вперёд и заслоняет Тэхёна собой. Теперь они стоят лицом к лицу: Чонгук — на полголовы ниже, но тяжелее, крепче, и его взгляд обещает Юнги всё, что тот заслуживает. — Ты сказал достаточно, Мин Юнги. Теперь слушай меня. Он говорит тихо, почти шёпотом, чтобы никто вокруг не слышал, но каждое слово падает как удар: — Отец Тэхёна уже знает. Я был у него вчера и сказал всё сам. Мы не прячемся больше. И ты ничего не сможешь сделать — ни его отцу, ни ему, ни мне. Ты проиграл. Прими это и уйди. Сейчас. Юнги бледнеет. Его губы дёргаются, будто он хочет что-то сказать, но слова застревают в горле. Он смотрит на Чонгука, на Тэхёна, стоящего за его плечом, на людей вокруг, которые уже откровенно пялятся, — и что-то в нём ломается. Не раскаяние — гордость. Она не позволяет ему продолжать. Он разворачивается и уходит — не бежит, идёт медленно, с достоинством, но его плечи подрагивают. Чимин и Намджун, спустившиеся с балкона, догоняют их уже у бара. — Что здесь случилось? — Чимин встревожен, его глаза бегают от Тэхёна к Чонгуку и обратно. — Мы видели, как Юнги ушёл. Он был как в тумане. — Он пытался поцеловать Тэхёна, — коротко объясняет Чонгук. — Тэ дал ему пощёчину. Всё кончено. — Наконец-то, — выдыхает Намджун и, заметив удивлённые взгляды, добавляет: — Вы не подумайте, я ничего против Юнги не имею. Но то, как он вёл себя последнее время... это было нездорово. Вы поступили правильно. — Мы с вами, — говорит Чимин твёрдо. — Что бы ни случилось дальше. Мы ваши друзья. Тэхён смотрит на них обоих, и его глаза наполняются слезами — но на этот раз не горькими. Он шмыгает носом и улыбается. — Спасибо, — говорит он. — Правда. Вы даже не представляете, как это важно. — Представляем, — отвечает Чимин и хлопает его по плечу. — А теперь, может, уйдём отсюда? После такого вечера хочется свежего воздуха. Они выходят из клуба вчетвером, оставляя позади музыку, дым, разноцветные огни и поверженного врага. На улице — ноябрьская ночь, холодная до дрожи, но Чонгуку кажется, что он никогда не дышал так свободно. Он берёт Тэхёна за руку, переплетает пальцы и смотрит на небо — чистое, безоблачное, с редкими звёздами, пробивающимися сквозь городскую засветку. — Мы сделали это, — говорит Тэхён тихо. — Сделали, — кивает Чонгук. — Теперь остался последний шаг. — Мой отец. — Да. Но это твой бой. Я уже сказал ему всё, что мог. Теперь решать тебе. Тэхён долго молчит, глядя на свои ботинки. Потом поднимает глаза — в них отражается свет уличного фонаря и что-то ещё, глубокое и решительное. — Я поеду к нему завтра. Хватит прятаться. Хватит бояться. Я расскажу ему всё. Без извинений, без оправданий. Просто... поставлю перед фактом. — Я поеду с тобой, — говорит Чонгук. — Если ты захочешь. — Захочу, — Тэхён поворачивается к нему и кладёт ладонь на щёку. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Чимин и Намджун, идущие чуть позади, деликатно замедляют шаг, давая им пространство. Чонгук наклоняется и целует Тэхёна — прямо посреди ночной улицы, под фонарём, на глазах у случайных прохожих, которым нет до них дела, и друзей, которым — есть. Это не тот голодный, отчаянный поцелуй, каким они целовались на заднем дворе. Это что-то другое — обещание. Клятва. Они отрываются друг от друга не сразу. А когда отрываются, Тэхён смеётся — тихо, счастливо, — и Чонгук чувствует, как в груди разливается тепло, которого не может остудить даже ноябрьский ветер. — Поехали домой, — говорит он. — Домой, — повторяет Тэхён, будто пробует слово на вкус. И кивает: — Поехали. ♟️♟️♟️♟️♟️ Поздняя ночь. Квартира Тэхёна встречает их тишиной и запахом ванили от свечей, которые он забыл задуть перед уходом. Они не включают свет — только гирлянда на окне разбрасывает по стенам тёплые золотые точки. Чонгук вешает куртку на крючок, Тэхён сбрасывает ботинки и падает на диван, вытягивая ноги. — Я не чувствую ног, — жалуется он. — Эти каблуки меня убьют. — Зато как красиво, — Чонгук садится рядом и кладёт его ступни себе на колени, начинает разминать. Тэхён мычит от удовольствия, откидывая голову на подушку. — Ты сегодня был... — он подбирает слово, — великолепен. Когда ты сказал Юнги, что мой отец уже знает... ты бы видел его лицо. — Видел. И не жалею ни о чём. — Чонгук массирует его лодыжку, чувствуя под пальцами тонкие косточки. — Он получил то, что заслуживал. Два года домогался тебя, думал, что ты — его по праву. А ты — не вещь, которую можно заслужить или купить. — Я твой, — говорит Тэхён просто. — Не его. Твой. Чонгук перестаёт массировать и поднимает глаза. Тэхён смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, и в его взгляде — то самое выражение, которое Чонгук помнит по их первой встрече: провокационное, но в то же время — уязвимое. Приглашение. — Иди сюда, — говорит Чонгук. Тэхён не заставляет просить дважды. Он перетекает с подушек к Чонгуку на колени, обхватывает его бёдра своими, обвивает руками шею. Гирлянда бросает золотые искры на его скулы, на приоткрытые губы, на цепочку, поблёскивающую в вырезе рубашки. Чонгук запускает пальцы в его волосы, слегка сжимает у затылка и притягивает к себе. Поцелуй — медленный, тягучий, — совсем не похожий на тот, на улице. В нём нет спешки, есть только жадное узнавание заново: Чонгук изучает губы Тэхёна, его вкус шампанское, мята от коктейля, что-то ещё — неуловимое, чисто его, ведёт языком, углубляя поцелуй. Тэхён отвечает с тихим стоном, его пальцы комкают ткань рубашки на плечах Чонгука, тянут, будто он хочет сорвать её. — Подожди, — шепчет Чонгук в его губы. — Не спеши. — Не могу, — Тэхён целует его в уголок рта, в подбородок, спускается ниже — к шее, к кадыку, прикусывает кожу и тут же зализывает языком. — Я хочу тебя. Сейчас. Чонгук перехватывает его за талию и одним движением меняет их положение: Тэхён оказывается на спине, вжимаясь в диванные подушки, а Чонгук нависает сверху. Шёлковая рубашка задирается, открывая полоску смуглого живота, и Чонгук накрывает её ладонью, чувствуя, как мышцы сокращаются под его прикосновением. — Ты прекрасен, — говорит он, и это не комплимент — констатация факта. — Ты самое красивое, что я видел в своей жизни. — Покажи мне, — просит Тэхён, глядя на него снизу вверх. — Покажи, как сильно ты меня любишь. Чонгук наклоняется и целует его снова — глубже, требовательнее. Его руки путешествуют по телу Тэхёна, запоминая каждый изгиб: острые ключицы, выступающие рёбра, талию, в которую почти смыкаются его ладони, изгиб бёдер под тесной кожей брюк. Он расстёгивает пуговицы на рубашке — одну за другой, — и ткань расходится, открывая грудь, на которой пляшут золотые тени от гирлянды. Тэхён выгибается, помогая стянуть рубашку с плеч, и Чонгук отбрасывает её на пол. — Ты дрожишь, — говорит он, проводя губами по ключицам. — Это не от холода, — голос Тэхёна срывается на шёпот. Они движутся вместе — медленно, но неумолимо, как прилив. Чонгук покрывает поцелуями его шею, грудь, живот, каждое прикосновение — обещание, каждая ласка — признание. Тэхён стонет его имя, путаясь пальцами в его волосах, притягивая ближе, ещё ближе, пока между ними не остаётся ни сантиметра расстояния. Одежда летит на пол — джинсы, рубашка Чонгука, кожаные брюки Тэхёна, — и они остаются в темноте, освещённые только гирляндой, переплетённые, как два дерева, выросшие из одного корня. В какой-то момент Тэхён вскрикивает — не от боли, от полноты чувств, переполняющих его, — и Чонгук ловит этот крик губами, глотая, пряча в себе. — Я люблю тебя, — шепчет он, двигаясь. — Люблю. Люблю. — И я тебя, — отвечает Тэхён, сжимая его плечи. — Гук... Чонгук... Имена сплетаются в одно, и мир сужается до этой комнаты, до этого дивана, до этих двух тел, нашедших друг друга вопреки всему. Позже они лежат в тишине, восстанавливая дыхание. Тэхён прижимается спиной к груди Чонгука, укрытый пледом, который тот натянул с подлокотника. Гирлянда всё ещё горит, отбрасывая на стены крошечные созвездия. За окном — глубокая ноябрьская ночь, но здесь, в этой комнате, — лето. — Завтра я поговорю с отцом, — говорит Тэхён тихо. — По-настоящему. Без увиливаний. — Я буду ждать тебя в машине, — Чонгук целует его в плечо. — Если захочешь, зайду с тобой. Если нет — буду рядом. В любом случае ты не один. Тэхён переплетает их пальцы на своём животе. — Знаешь, — говорит он задумчиво, — я всю жизнь боялся его разочаровать. Делал всё, что он хотел. Выбрал факультет, который он одобрил. Дружил с людьми, которые ему нравились. Даже одевался так, как он считал «приличным». Но сейчас... Я устал. Я хочу быть собой. Хочу быть с тобой. И если он этого не примет — что ж, это его выбор. — Это его потеря, — говорит Чонгук. — Не твоя. Тэхён улыбается и закрывает глаза. Через несколько минут его дыхание выравнивается, становится глубже — он засыпает. Чонгук лежит без сна, гладит его по волосам и думает о завтрашнем дне. Что бы ни случилось, они прошли через многое: через тайны, ревность, угрозы, предательство друга. Остался последний барьер — и завтра он падёт.