Хриосаорра. [AU: Lynx Kingdom]

За окном занимался рассвет. Сначала небо за розовело, потом забрезжил свет, закравшись в щель между занавесками, и на потолке заплясали жёлтые, дрожащие блики — от фонаря, который всё ещё горел на углу, и от первых лучей, пробившихся сквозь тучи. Эллинс поднялась, осторожно разгибая затёкшие ноги, и тут же чуть не упала, потому что хвост, который она во сне прижала к спине, затек и теперь не слушался, норовил подогнуть ноги. Она ухватилась за край стола, постояла секунду, привыкая к равновесию, потом сделала шаг, другой — и, убедившись, что идти можно, подошла к кувшину, стоявшему на столе. Вода была холодной, почти ледяной — служанка, видимо, меняла её вечером, и за ночь она не успела нагреться. Эллинс плеснула в лицо, провела мокрыми пальцами по морде, по ушам, по шее — и вздрогнула, ощутив под пальцами не привычную гладкую кожу, а короткую, мягкую шерсть, которая тут же взмокла и прилипла. Она вытерлась уголком платка, вздохнула и начала собираться. Платье — серое, шерстяное — сидело на ней так же, как и вчера: высокий воротник скрывал ошейник, рукава доходили до запястий, прикрывая когти, когда она держала руки опущенными. Куртка — тёмно-синяя, выцветшая на плечах — была застёгнута на все пуговицы; пояс, узкий, кожаный, сидел на талии, не болтаясь. Карта, полученная от Гермеса, лежала во внутреннем кармане; рядом — скоропись и рекомендательное письмо от купца Арифия. Дальнозор и летописец — в подкладке куртки, там, где их трудно нащупать. Всё было при ней. Всё было готово. Она вышла из комнаты, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить других постояльцев, спустилась по лестнице, миновала пустой общий зал и толкнула дверь на улицу. Утро было свежим, с той особенной, бодрящей прохладой, какая бывает в Хриосаорре перед тем, как солнце поднимется выше и начнёт плавить камни. Небо, ещё серое на востоке, на западе уже полыхало золотом, и тени на мостовой лежали длинные, синеватые, как чернила. Эллинс постояла на крыльце секунду, прислушиваясь к себе — к новому телу, которое всё ещё казалось чужим, непослушным, — и, вздохнув, двинулась к воротам, на ходу доставая карту. Дом вдовы Гелии, отмеченный красным кружком, стоял в тихом, зелёном квартале, недалеко от Капелии, на границе с Эвпатридом. Эллинс шла не спеша, стараясь не привлекать внимания, но то и дело спотыкаясь на ровном месте — ноги, привыкшие к человеческим пропорциям, никак не могли приспособиться к новым, чуть более длинным и по-другому согнутым коленям. Хвост, который она на время перевязала шнурком, чтобы он не высовывался из-под куртки, дёргался и норовил выскользнуть, и ей приходилось то и дело прижимать его рукой, делая вид, что поправляет одежду. «Терпи, — говорила она себе, переставляя ноги с той же механической осторожностью, с какой учитель фехтования ставит новичка в стойку. — Терпи. Это всего лишь тело. Оно подчиняется тебе, а не ты ему. Шаг за шагом, поворот за поворотом, и ты привыкнешь. Или не привыкнешь, но научишься делать вид, что привыкла». На углу, у фонтана, она остановилась, сверилась с картой и, убедившись, что идёт правильно, свернула в переулок, где воздух, до этого пахнувший пылью и жасмином, вдруг наполнился запахом навоза и прелой соломы — здесь, видимо, держали скотину. Она поморщилась, но не ускорила шага; идти быстро сейчас было нельзя — она боялась упасть, споткнуться, выдать себя неловкостью. Ворота дома, который она искала, были открыты. Эллинс вошла во двор, огляделась: старый, седой рысь подметал дорожки, не поднимая головы. Кашлянула — тихо, вежливо. — Мне нужна госпожа Гелия, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё дрожало. Рысь поднял голову, окинул её быстрым, оценивающим взглядом, кивнул и указал метлой на дверь. Она подошла, постучала — три раза, коротко, отрывисто, как учили в гарнизоне. Дверь отворила пожилая, сутулая служанка, с добрым, морщинистым лицом. Эллинс протянула рекомендательное письмо, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, и, пока служанка читала, стояла, не шевелясь, боясь, что хвост, перевязанный шнурком, выскользнет и заметёт пол. — Следуйте за мной, — сказала служанка, возвращая письмо. Гостиная, куда она вошла, была просторной, с высокими потолками и большими окнами, выходившими в сад. На диване, обитом выцветшим бархатом, сидела женщина-рысь лет шестидесяти, с седой, но всё ещё густой шерстью и спокойными, умными глазами. Эллинс подошла, остановилась, не зная, куда деть руки, и замерла. — Подойдите, — сказала Гелия, и голос её, тихий, но твёрдый, прозвучал как приказ. Эллинс сделала шаг, второй — и споткнулась о собственный хвост, который, как назло, выскользнул из-под куртки и хлестнул по половице. Она замерла, покраснела (шерсть, к счастью, скрыла румянец), и, не зная, что сказать, выдавила: — Извините… я не привыкла ещё… к городу. Гелия усмехнулась — не зло, а скорее добродушно. — Ничего, привыкнете. — Она взяла письмо, прочитала, поджав губы, потом подняла глаза на Эллинс. — Вы умеете читать и писать, я вижу. А считать? — Умею, — ответила Эллинс, и голос её, гортанный, чуть сиплый, прозвучал тише, чем она хотела. — Мой отец — бывший эпимелет нома Тисса — обучал меня. Я вела хозяйственные книги после его смерти, пока имение не пришлось продать. Она говорила, стараясь не сбиваться, и каждое слово давалось с трудом — не потому, что она боялась лжи, а потому, что мысли путались, и язык, привыкший к человеческой речи, никак не мог приспособиться к новым, изменившимся связкам. Гелия, к счастью, отнесла это на счёт усталости и стеснительности. — У вас необычная внешность, девочка, — сказала она. — Где вы родились? — В Эскарии, — ответила Эллинс. — Наш род издавна жил в тех краях. Такие цвета — от матери. — В Эскарии, — повторила Гелия, и в её голосе прозвучало что-то похожее на интерес. — Там сейчас неспокойно. Кочевники, говорят, совсем обнаглели. А вы, я смотрю, не из робких — пришли в столицу одна, без родственников, без денег. Это похвально. Но и опасно. Вы знаете, что здесь, в городе, много тех, кто только и ждёт, чтобы обобрать приезжих? — Знаю, — сказала Эллинс, и в этот момент хвост, который она так старательно прижимала, дёрнулся сам собой и хлестнул по полу. Она замерла, но на этот раз не стала извиняться — только перевела дух и добавила: — Но я умею за себя постоять. Гелия усмехнулась, кивнула, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Когда можете приступить? — спросила она. — Хоть сегодня, — ответила Эллинс, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Сегодня так сегодня. — Гелия поднялась, взяла колокольчик, позвонила. — Служанка покажет вам комнату. Жить будете здесь. Жалованье — десять литр в месяц, стол и кров за мой счёт. Работа — помогать мне с перепиской, вести домашние книги, читать вслух по вечерам. Если справитесь — через месяц я дам вам рекомендацию в лучший дом. Если нет — ищите другое место. Согласны? — Согласна, — сказала Эллинс, и в этом слове, коротком и твёрдом, прозвучало всё: и облегчение от того, что первый шаг сделан, и страх перед тем, что будет дальше, и тоскливое, щемящее чувство, которое она не могла назвать, потому что не знала таких слов. Служанка провела её в маленькую комнату на втором этаже — узкую, с одним окном, выходившим во двор. Эллинс осталась одна, села на койку, уронила голову на руки и долго сидела так, не шевелясь. Хвост, наконец, успокоился, лёг на койку и не двигался; уши, навостренные, ловили каждый шорох, но в доме было тихо. Только где-то внизу Гелия говорила с кем-то — должно быть, с управляющим, — и голос её, глухой, сквозь потолок, казался далёким и неразборчивым. «Началось, — подумала Эллинс, поднимая голову и глядя в окно, где за стёклами, запылёнными и мутными, уже поднималось солнце, обещая жаркий день. — Началось. И теперь — не ошибиться. Потому что цена ошибки — жизнь».

***

Прошло четыре дня, а Эллинс всё ещё не могла привыкнуть к тому, что по утрам, открывая глаза, видела перед собой не знакомый, затянутый бычьим пузырём потолок эдинмайрской казармы, а выбеленную известью, гладкую поверхность, на которой солнечные блики плясали свой вечный, никому не понятный танец; не могла привыкнуть к тому, что, вставая с койки, должна сначала нащупать ногой пол, потому что хвост, этот ненавистный придаток, норовил подвернуться под пятку и свалить её с ног; не могла привыкнуть к запахам — резким, почти осязаемым, — которые лезли в ноздри, стоило ей выйти из своей комнаты: запах старого дерева, пыльных ковров, жасмина из сада и, что хуже всего, запах чужих тел, которые она теперь различала так же отчётливо, как в Эдинмайре различала голоса. Хозяйка пахла сухими травами и лавандой — вероятно, потому, что держала в шкафу мешочки с душистыми цветами; служанка — потом и жареным луком; старый садовник — землёй и прелыми листьями. Эти запахи смешивались в единый, густой коктейль, который по утрам вызывал тошноту, но к обеду становился терпимее, и Эллинс уже начала различать в них отдельные ноты, как дегустатор вина различает оттенки вкуса. Работа, которую дала ей Гелия, оказалась не сложной, но требовала внимания и терпения. По утрам — переписка: вдове приходили письма от её многочисленных родственников, разбросанных по всей Хриосаорре, и Эллинс должна была аккуратным, каллиграфическим почерком перекладывать их на чистые листы, исправляя ошибки и сглаживая шероховатости слога. По вечерам — чтение вслух: Гелия любила старых поэтов, и Эллинс, сидя в кресле у камина (в котором по вечерам жгли сушёный навоз, потому что дрова в столице были дороги), читала длинные, витиеватые поэмы о любви и смерти, стараясь не спотыкаться на непривычных, гортанных словах, которые её новый, чуть сиплый голос выговаривал с трудом. В промежутках — ведение хозяйственных книг: подсчёт расходов на провизию, на жалованье прислуге, на покупку тканей и благовоний. С этим Эллинс справлялась лучше всего — цифры не зависели ни от акцента, ни от запахов, ни от того, как она держит перо в пальцах, которые всё ещё не привыкли к тому, что ногти стали твёрдыми и острыми. На второй день она случайно порвала лист, когда, задумавшись, провела по нему когтем; на третий — опрокинула чернильницу, задев хвостом край стола. Гелия, наблюдавшая за ней с порога, только покачала головой, но не сказала ни слова. К концу четвёртого дня Эллинс уже научилась стричь когти специальными ножницами, которые нашла в ящике стола, и держать хвост прижатым к ноге, когда сидела за работой; она по-прежнему чувствовала себя неловко, но уже не боялась, что каждое её движение выдаст в ней чужака. В доме Гелии, помимо хозяйки, служанки и старого садовника, часто бывали гости. Эллинс, сидя в своей комнате или проходя по коридору, научилась различать их шаги и голоса: вот тяжёлая, раскачивающаяся походка управляющего — толстого, важного рыся, который приезжал раз в три дня для отчёта; вот лёгкое, почти неслышное шарканье племянницы Гелии — молодой, разведённой женщины с острым, птичьим лицом, которая привозила корзины с фруктами и подолгу шепталась с тёткой в гостиной; вот уверенные, чеканные шаги мужчины в военной форме — капитана городской стражи, который являлся по первому требованию вдовы и всегда уходил с кислым, недовольным лицом. Эллинс запоминала их имена, звания, привычки, потому что знала: информация, даже самая незначительная, может пригодиться. На пятый день, после обеда, когда солнце стояло в зените и тени исчезли, слившись с раскалённой землёй, Гелия вызвала её к себе. — Садись, — сказала она, указывая на стул. — Есть разговор. Эллинс села, сложив руки на коленях, и замерла, стараясь дышать ровно. — Ты хорошо работаешь, — начала Гелия, помешивая ложкой в чашке с травяным отваром. — Аккуратна, терпелива, не болтлива. Это редкость. Я довольна. — Благодарю, госпожа, — ответила Эллинс, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Но мне нужна не только помощница, — продолжала Гелия, отставляя чашку. — Мне нужен человек, который сможет вести дела с моим племянником, Тимархом. Ты слышала о нём? Эллинс покачала головой — жест, который она выучила у местных, потому что кивок и качание головой у рысей почти не отличались от человеческих. — Тимарх — управляющий имениями принца Ксантия, — сказала Гелия, и в её голосе прозвучала гордость. — Он человек занятой, ценит своё время и не терпит глупцов. Ему нужен кто-то, кто сможет разобрать его бумаги, привести в порядок счета, написать письма. Я подумала — не возьмёшься ли ты? Он хорошо платит. Эллинс почувствовала, как сердце её — нет, не её, а Эллинс Идары, — забилось быстрее. Тимарх. Управляющий принца Ксантия. Это был тот самый канал, который ей нужен — не прямой путь во дворец, но лестница, по которой можно подняться, если не спешить и не оступаться. — Я попробую, — сказала она, стараясь не выдать волнения. — Если вы дадите мне рекомендацию. — Дам, — кивнула Гелия. — Завтра утром ты поедешь к нему в поместье. Оно за городом, недалеко. Возьмёшь мою карету и письмо. Он ждёт. Она поднялась, подошла к секретеру, достала оттуда лист гербовой бумаги и, сев за стол, начала писать, выводя буквы медленно, с тем изяществом, которое приобретается только долгими годами практики. Эллинс смотрела на её руку — тонкую, с длинными пальцами, унизанными кольцами, — и думала о том, что завтра, быть может, решится её судьба. Или, по крайней мере, её следующий шаг. Когда письмо было дописано и запечатано сургучом, Гелия протянула его Эллинс. — Ступай, — сказала она. — Отдохни. Завтра рано вставать. Эллинс взяла письмо, поклонилась и вышла. В коридоре она остановилась, прижав лист к груди, и перевела дух. Хвост, который она весь день держала прижатым, дёрнулся и хлестнул по стене, но она не обратила на это внимания — мысли были заняты другим: Тимарх, управляющий, принц Ксантий. Она шла по лезвию ножа, и завтра этот нож должен был стать ещё острее. Она поднялась к себе в комнату, заперла дверь на засов, села на койку и, достав из-за пазухи скоропись, начала записывать — не слова, а имена, даты, факты: «Гелия, вдова, родственница Тимарха, управляющего имениями Ксантия. Завтра — встреча. Цель: получить место писца. Далее — сбор информации о хозяйстве принца. Внедрение продолжается». Она спрятала скоропись, завязала шнурок и, откинувшись на подушку, закрыла глаза. Спать не хотелось — мысли бежали, обгоняя друг друга, и она позволяла им бежать, не сдерживая, потому что завтра нужно было быть спокойной, собранной, готовой к любому повороту. А сегодня — только тишина, только запах жасмина из сада, только ошейник на шее, который пульсировал в такт её сердцу, напоминая о том, кто она есть на самом деле. И кто она теперь. Карета, которую Гелия выделила для поездки, оказалась старой, с просевшими рессорами и выцветшей, кое-где прорванной обивкой сидений; внутри пахло сушёной лавандой — тем же запахом, что и от самой хозяйки, — и это, как ни странно, успокаивало, потому что в этом запахе, сладковатом и чуть приторном, было что-то домашнее, почти забытое, напоминавшее о тех временах, когда Элис Рид, ещё не знавшая ни ошейников, ни превращений, могла позволить себе расслабиться. Теперь расслабляться было нельзя, и Эллинс, сидя у окна, прижимала хвост к ногам и то и дело поправляла куртку, проверяя, не выбилась ли шерсть из-под воротника. За окном проплывали улицы Хрисаорейи: сначала бедные кварталы с их грязными переулками, где на верёвках, протянутых от дома к дому, сушилось тряпьё, а оборванные ребятишки играли в кости прямо на мостовой; потом дома побогаче — с резными ставнями, медными дверными молотками и небольшой, но ухоженной зеленью во дворах; и наконец — предместья, где воздух стал чище, пальмы росли чаще, а на смену городскому шуму пришёл негромкий, убаюкивающий звон цикад. Здесь, за городской чертой, кончалась суета, начиналась размеренная, почти сельская жизнь, и карета, до того подпрыгивавшая на выбоинах, покатилась плавнее, по ровной, выложенной мелким камнем дороге. Поместье Тимарха открылось взгляду не сразу: сначала за поворотом показались оливковые рощи — старые, корявые деревья, которые, казалось, помнили ещё первых царей Хриосаорры, — потом виноградники, аккуратные ряды низких лоз, опирающихся на деревянные колья, и наконец сам дом, стоящий на пологом холме. Это было не то здание, которое поражает величием или роскошью; скорее оно напоминало хорошо ухоженную, добротную крепость, где всё подчинено пользе, а не красоте. Стены сложили из тёмно-коричневого, почти чёрного обожжённого кирпича, который, как знала Эллинс из своих предварительных штудий, добывали в каменоломнях Хрисонисии; этот кирпич славился своей прочностью и тем, что даже в самый жаркий день оставался прохладным. Окна были небольшими, стрельчатыми, с частыми решётками, за которыми угадывалась не столько забота о безопасности, сколько желание уберечься от знойного, слепящего солнца. Главный вход представлял собой не просто дверь, а айван — глубокую, уходящую в толщу стены арку, облицованную бирюзовой и золотистой мозаикой, изображавшей переплетающиеся ветви, виноградные гроздья и, в центре, стилизованного льва, раздирающего пасть. Под аркой было прохладно; в углу, на низком каменном постаменте, стоял медный светильник, ещё не зажжённый, и маленький фонтан — струя воды, падавшая в чашу из тёмного мрамора, издавала ровный, успокаивающий шум. Эллинс вышла из кареты, разминая затёкшие ноги, и на мгновение задержалась у этого фонтана, проведя пальцами по прохладной, влажной поверхности чаши. Вода была чистой, пахла тиной и чем-то минеральным, и она с трудом удержалась, чтобы не напиться — не потому, что хотела пить, а потому, что жест этот, такой простой, такой человеческий, сейчас казался ей запретным, словно каждое её движение могло выдать в ней чужака. Она поправила куртку, одёрнула подол и направилась к дверям. Хвост, который она приучила держать прижатым к спине, дёрнулся, выскользнул из-под полы и тут же был водворён обратно; она вздохнула и постучала в массивную, окованную железом створку — три раза, коротко, отрывисто. Дверь отворил слуга — старый, сгорбленный рысь в чёрной, до пят, накидке, с лицом, покрытым глубокими морщинами, как кора старого дуба. Он молча взял письмо, которое Эллинс протянула ему, исчез в полумраке прихожей и через минуту вернулся, жестом приглашая следовать за собой. Они прошли через прохладные, слабо освещённые сени, где стены были сплошь увешаны коврами — тёмными, с геометрическими узорами, — миновали несколько дверей и наконец остановились у массивной, окованной железом створки. Слуга постучал, и из-за двери раздался глухой, неторопливый голос: — Войдите. Кабинет Тимарха оказался тесным, заваленным бумагами, книгами и счетами; пахло здесь сургучом, пылью и чем-то кислым, напоминающим старый квас. Стены были обиты тёмным деревом, и на них, между книжными полками, висели карты — карты Хриосаорры, карты пограничных земель, карты пустыни с пометками, которых Эллинс не успела разглядеть. Окно, единственное в комнате, выходило в сад, и сквозь мутноватое стекло виднелись кроны олив, пропылённые, серебристые. Сам Тимарх сидел за столом, положив на столешницу крупные, жилистые руки с коротко остриженными когтями. Это был рысь средних лет, лет пятидесяти, с густой, тёмно-рыжей шерстью, начинавшей седеть на висках, и глубокими морщинами, прорезавшими лоб — морщинами, которые, как подумала Эллинс, были прорезаны не столько возрастом, сколько привычкой постоянно хмуриться, вникая в бесконечные хозяйственные отчёты. Глаза его — жёлтые, с вертикальным зрачком — смотрели пристально, но без враждебности; скорее с той оценивающей холодностью, с какой опытный работник разглядывает новичка, прежде чем взять его в дело. На нём была простая, тёмно-коричневая куртка без украшений, и только на поясе, на массивной серебряной пряжке, тускло поблёскивал герб — стилизованная лапа, поджатая, с выпущенными когтями. — Ты — Идара? — спросил он, даже не взглянув на письмо, которое положил на край стола. — Эллинс Идара, — ответила она, выдержав его взгляд, хотя внутри у неё всё сжалось — не от страха, а от той особенной, нервной собранности, какая бывает перед прыжком. — Госпожа Гелия рекомендовала меня как писца и помощника по хозяйственным делам. — Госпожа Гелия, — повторил Тимарх, и в его голосе прозвучало что-то похожее на усмешку, — дама пожилая, но не глупая. Если она тебя хвалит, значит, ты чего-то стоишь. Но я проверю сам. Подойди. Она подошла, стараясь ступать ровно, чтобы хвост, прижатый к спине, не выскользнул. Тимарх, не поднимаясь, подвинул к ней стопку бумаг — накладные, счета, расписки, — и сказал: — Вот здесь, за последний месяц. Разбери по датам, проверь, где не сходится, и перепиши набело. Если сделаешь за час — останешься. Если нет — поезжай обратно к тётушке. Она села на табурет, стоявший у стены, и принялась за работу. Пальцы, всё ещё непривычные к когтям, сжимали перо жёстче, чем следовало, и оно то и дело норовило выскользнуть, но она справлялась; хвост, который она зажала между ножками табурета, замер, не двигаясь, и даже уши, обычно ловившие каждый шорох, сейчас были настроены только на одно: на бумаги, которые надо было разобрать. Она работала молча, сосредоточенно, и время текло незаметно, как вода сквозь пальцы. Когда Тимарх сказал: «Хватит», — она подняла голову и увидела, что настенные часы, тяжёлые, с медным маятником, показывали без пяти час. — Молодец, — сказал он, пробежав глазами её работу. — Аккуратно, грамотно, цифры сходятся. Ошибок не вижу. Будешь работать у меня. Жалованье — двенадцать литр в месяц, жить будешь здесь, во флигеле. Начинаешь с завтрашнего дня. Она кивнула, не выдавая радости, хотя внутри всё ликовало: первый шаг к принцу был сделан. Тимарх, словно прочитав её мысли, добавил: — Ты будешь вести хозяйственные книги имений принца Ксантия. Справки, накладные, отчёты — всё через меня. Внутрь дворца пока не пущу, но если покажешь себя, через месяц-другой, быть может, и возьмут наверх. А сейчас — ступай, устраивайся. Слуга провёл её во флигель — небольшое, отдельно стоящее здание из того же тёмного кирпича, что и главный дом, с плоской, увитой диким виноградом крышей. Внутри было несколько комнат для служащих; Эллинс досталась угловая, с одним окном, выходившим в оливковую рощу. Комната была крошечной — койка, стол, стул, в углу — глиняный кувшин для воды, — но чистой, выбеленной, и от неё пахло известью и сухой травой, разложенной на полу, чтобы отпугивать насекомых. Она поставила сумку, села на койку, расстегнула куртку и долго сидела так, глядя в окно, за которым ветер шевелил листья олив. Хвост, уставший от долгого напряжения, вытянулся вдоль ног и замер. Уши ловили звуки: где-то в доме Тимарха стучали счёты, в саду пели птицы, на кухне звякала посуда. Обычная, мирная жизнь, в которой она была чужой и должна была стать своей. Или хотя бы сделать вид, что стала. Она легла на койку, положив руки под голову, и закрыла глаза. Мысли, холодные и чёткие, как бритва, побежали одна за другой: «Тимарх неглуп, но доверчив. Он проверил мои навыки, но не проверил легенду — ему достаточно рекомендации Гелии. Это хорошо, но опасно: если кто-то наведёт справки, я могу провалиться. Нужно ускорить процесс внедрения, но не настолько, чтобы привлечь внимание. Работать аккуратно, не задавать лишних вопросов, запоминать всё, что вижу и слышу. Через месяц — быть готовой к переходу во дворец. А пока — терпеть и ждать». Она повернулась на бок, поджала хвост к животу и, несмотря на ранний час, провалилась в сон — глубокий, без сновидений, такой, какой бывает после долгого, изнурительного дня, когда тело требует отдыха, а разум отключается, чтобы перезарядиться. Ошейник на шее, остывая, мерно пульсировал, отмеряя секунды до завтрашнего утра, когда она должна была начать новую игру. Или продолжить старую. Кто знает.

***

Первая неделя в поместье Тимарха пролетела незаметно, как песок сквозь пальцы, — в работе, бумагах, счетах и бесконечных сверках, от которых к вечеру слипались глаза и ныла поясница. Эллинс вставала затемно, когда солнце ещё только золотило верхушки олив, и шла в контору — небольшую, тесную комнату в главном доме, где хранились книги и документы. Здесь, при свете масляной лампы, она перебирала накладные, сверяла приход с расходом, выискивала ошибки, которых, как она скоро поняла, было больше, чем следовало бы, если бы учёт вели аккуратно. Тимарх, человек сухой и немногословный, первое время присматривался к ней, часто заходил без стука, останавливался на пороге и молча смотрел, как она работает, а потом так же молча уходил. Эллинс делала вид, что не замечает его, и продолжала своё дело, стараясь не ошибаться и не спешить. На третий день он впервые задал ей вопрос — не о работе, а о ней самой: — Ты говорила, отец твой был эпимелетом. В Тиссе, кажется? — Да, — ответила она, не поднимая головы от бумаг. — Ном Тисса, в Карпии. Небогатое имение, но отец умел вести дела. — Имение продали, говоришь? — Продали. После его смерти долги оказались больше, чем я думала. Тимарх хмыкнул, но больше ничего не спросил. Эллинс перевела дух — проверка легенды продолжалась, но пока, кажется, успешно. На пятый день она наткнулась на несоответствие, которое сразу привлекло её внимание. Ведомость о поставках зерна в одно из имений принца Ксантия, расположенное в Карпии, расходилась с накладной на перевозку: зерна, судя по накладной, было отправлено на тридцать мешков больше, чем оприходовано в имении. Пропажа, если это была пропажа, тянула на кругленькую сумму, и Эллинс, перепроверив цифры трижды, убедилась: ошибки нет, несоответствие реальное. Она не стала сразу докладывать Тимарху. Вместо этого она подняла ведомости за предыдущие месяцы, потом за прошлый год — и картина стала проясняться. Недостача зерна повторялась регулярно, примерно раз в сезон, и всякий раз в тех же имениях, которые курировал один и тот же управляющий — рысь по имени Форбант, дальний родственник Тимарха, как она поняла из случайно обронённых слов. Мотивы? Либо воровал сам управляющий, прикрываясь родством, либо кто-то из его подчинённых, а он закрывал глаза. В любом случае, информация была ценная. Эллинс задумалась: как лучше подать эту находку? Если доложить сразу, Тимарх мог заподозрить, что она слишком рьяно роется в документах — не для того ли, чтобы найти компромат на его родню? Если промолчать, упустишь возможность заслужить доверие. Она решила действовать осторожно: не вываливать всё сразу, а показать лишь часть, как будто нашла случайно, и спросить совета. На шестой день, когда Тимарх, как обычно, зашёл в контору перед обедом, она подняла голову от бумаг и сказала, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно: — Господин Тимарх, у меня тут нестыковка по ведомостям. Посмотрите, пожалуйста, может, я не так поняла. Он подошёл, склонился над столом, и она указала когтем на цифры. Тимарх проследил, нахмурился, потом перечитал ещё раз и, отодвинув бумаги, спросил: — Проверяла другие месяцы? — Только те, что были под рукой, — сказала Эллинс, не моргнув глазом. — В трёх из пяти — та же картина. Может, ошибка в учёте, но тогда ошибка систематическая. Тимарх помолчал, потирая подбородок, потом сказал: — Никому об этом не говори. Я разберусь сам. Он забрал бумаги и ушёл. Эллинс осталась одна, и сердце её колотилось где-то в горле — не от страха, а от того чувства, которое возникает, когда делаешь опасный, но правильный шаг и не знаешь, куда он приведёт. Хвост нервно дёргался, задевая ножку стула, и она с трудом удержалась, чтобы не прижать его рукой. На следующий день Тимарх вызвал её к себе в кабинет. Он сидел за столом, такой же хмурый и сосредоточенный, но в его жёлтых глазах, когда он поднял их на неё, мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты права, — сказал он без предисловий. — В имениях Форбанта воруют. Я проверил по своим каналам. Спасибо за бдительность. Это редкость — чтобы новичок так въедливо разбирался в чужих бумагах. — Я делаю свою работу, — ответила Эллинс, скромно опустив глаза. — И не люблю, когда цифры не сходятся. — Похвально. — Тимарх помолчал, потом добавил: — Форбант — мой родственник. Не близкий, но родственник. Его увольнение вызовет шум, и я не хочу, чтобы твоё имя всплывало. Поэтому: ты ничего не видела, ничего не проверяла. Я сам нашёл недостачу, сам разобрался. Поняла? — Поняла, — сказала Эллинс, хотя внутри всё кипело. — Я только веду книги, господин Тимарх. — Умница. — Он кивнул, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. — Ты мне нравишься, Идара. Работай дальше. Скоро у меня будет для тебя новое задание. Она вышла из кабинета, прошла в свою контору и, закрыв за собой дверь, прислонилась к косяку, переводя дыхание. Хвост, успокоившись, замер, и только уши всё ещё ловили каждый шорох, проверяя, не подслушивает ли кто. «Новое задание, — подумала она. — Это может быть что угодно. Но главное — я теперь не просто писчиха, а человек, которому доверяют. Тимарх не сказал этого вслух, но он запомнит. И когда придёт время, он вспомнит, что я умею не только переписывать бумаги, но и думать». Она села за стол, взяла перо и продолжила разбирать накладные, стараясь не думать о том, что этот маленький успех приблизил её к цели, но и не сделал её безопаснее. Наоборот — теперь она стала заметнее, а заметность во вражеском стане всегда чревата. Но другого пути не было. Или быть незаметной и бесполезной, или рисковать и побеждать. Она выбрала риск. Вечером, оставшись одна в своей комнате, она достала скоропись и коротко записала: «Тимарх доволен. В имениях Ксантия воруют. Моё имя не всплыло. Жду нового задания». Потом задумалась, добавила: «Возможно, через Тимарха можно выйти на принца раньше, чем планировалось. Действовать осторожно, не форсировать». Она спрятала скоропись, завязала шнурок и, откинувшись на подушку, закрыла глаза. За окном, в оливковой роще, запели цикады, и этот монотонный, усыпляющий звук казался ей сейчас почти родным — как голос, который шепчет: «Терпи. Ещё немного. Ты на правильном пути». Прошло ещё две недели. Эллинс, работая в конторе Тимарха, успела перебрать бумаги всех имений принца, составить сводные ведомости за последние три года и даже навести порядок в тех документах, которые, казалось, никто не трогал со времён правления предыдущего короля. Тимарх, наблюдая за ней исподлобья, всё чаще кивал сам себе, и в его жёлтых глазах вместо обычной хмурой отстранённости начало появляваться нечто, похожее на одобрение. Он не говорил ей комплиментов — это было не в его характере, — но однажды утром, застав её за пересчётом мешков с зерном по накладным, негромко заметил: — Жаль, что ты не мужчина. Я бы сделал тебя своим заместителем. — Я и так справляюсь, — ответила Эллинс, не поднимая головы. — Справляешься, — согласился Тимарх. — Поэтому я решил: ты поедешь со мной во дворец. Принцу нужен кто-то, кто сможет привести в порядок его личную переписку. Бумаг накопилось — не продохнуть. Я предложил тебя. Эллинс замерла на мгновение — сердце пропустило удар, и она почувствовала, как хвост, до того мирно лежавший на полу, дёрнулся, задел ножку стула. Она стиснула зубы, прижала хвост бедром и, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее, спросила: — Когда ехать? — Сегодня. Карета будет через час. — Тимарх окинул её взглядом — её серое, застиранное платье, выцветшую на плечах куртку — и добавил: — Оденься поприличнее. Во дворце не любят, когда служащие выглядят как нищие. — У меня нет другой одежды, — сказала Эллинс, и это была чистая правда. Тимарх поморщился, полез в кошель, выложил на стол несколько серебряных монет. — Съезди на рынок. Купи что-нибудь приличное. Лёгкое, из тонкой ткани — во дворце днём жарко, дышать нечем, а местные, знаешь, носят минимум одежды, чтобы не изнывать от зноя. Шерсть у них своя греет, а вот приезжим приходится туго. Так что не жалей монет — купи то, что не будет тебя душить. Она взяла монеты, кивнула и вышла. На рынке, в лавке, где торговали готовым платьем для женщин, служивших в богатых домах, она долго перебирала вещи, не зная, что выбрать. Всё было не таким, как она привыкла: лёгкие, почти невесомые ткани, свободные, струящиеся фасоны, глубокие вырезы на груди и спине. Продавщица, пожилая рысь с добрым, морщинистым лицом, заметив её замешательство, посоветовала: — Возьмите вот это, — она сняла с вешалки платье из тончайшего, нежно-зелёного шёлка, с длинными, широкими рукавами и глубоким, треугольным вырезом, доходившим почти до талии. — Оно скромное, но красивое. И дышит. В дворцовых залах, говорят, жара — не продохнуть, а в таком платье не вспотеешь. Эллинс взяла платье, примерила его в тесной, занавешенной циновкой кабинке, и, глядя в мутное, старое зеркало, почувствовала, как заливается краской — шерсть на мордочке, к счастью, скрыла румянец. Платье сидело на ней так, как не сидело ни одно платье прежде: оно не скрывало тело, а обтекало его, открывая плечи, ключицы, ложбинку между грудями. Вырез спереди был настолько глубоким, что край платья, казалось, вот-вот соскользнёт и обнажит всё. Она оттянула ткань вверх, попробовала заколоть брошью, но броши не было. «Придётся так, — подумала она с тоской. — Надета ли я или не надета — один чёрт». Она повернулась, посмотрела на спину — вырез там был ещё глубже, почти до пояса. Хвост, выскользнув из-под подола, тут же был водворён обратно. Она заплатила, вышла из лавки и, не оглядываясь, пошла к карете. По пути ей казалось, что все прохожие смотрят на неё, и она то и дело поправляла платье, одёргивала подол, прижимала руку к груди, чтобы вырез не казался таким вызывающим. В карете Тимарх, бросив на неё беглый взгляд, усмехнулся: — Не смущайся. Здесь, во дворце, от жары спасаются как могут — носят лёгкое, открытое платье, а то и вовсе одну накидку. Шерсть, знаешь ли, не даёт замёрзнуть, но и в тяжёлых тканях задыхаешься. Твой наряд как раз в самый раз — скромный, но дышит. Не куталась бы ты в него так отчаянно. — Я не привыкла, — сказала Эллинс, чувствуя, как горят щёки. — Привыкнешь, — сказал Тимарх. Дорога до дворца заняла около часа. Карета, минуя главные ворота, въехала в боковые — для служащих и доставки провизии. Здесь, за стенами, начиналась совсем другая жизнь: аккуратные, выбеленные здания, ровные дорожки, фонтан в центре небольшой площади, и — тишина. Та особенная, почти осязаемая тишина, какая бывает в местах, где каждое слово, каждый шаг могут стать предметом пересудов или доноса. Эллинс вышла из кареты, и жаркий, сухой воздух, пахнущий калёным камнем и сушёными травами, ударил в лицо. Платье, лёгкое, почти невесомое, тут же облепило тело, и она почувствовала, как шерсть на спине встала дыбом — то ли от ветра, то ли от волнения. Она поправила вырез, прижала ладонь к груди, но Тимарх, заметив её движение, покачал головой: — Оставь. Здесь на такие платья смотрят как на обычную одежду. Никто не уставится. Она убрала руку, глубоко вздохнула и, стараясь держаться прямо, последовала за ним. Тимарх провёл её через длинный, слабо освещённый коридор, где стены были обиты тёмным деревом, а пол выложен мозаикой из чёрной и белой плитки. Они поднялись на второй этаж, миновали несколько дверей и наконец остановились у комнаты, на двери которой висела медная табличка с надписью на незнакомом Эллинс языке — скорее всего, на древнем, храмовом. — Здесь канцелярия принца, — сказал Тимарх, толкнув дверь. — Работать будешь здесь. В соседней комнате — архив. Ключи получишь у смотрителя. Принц не любит, когда его беспокоят по пустякам, так что сиди тихо, делай своё дело и не высовывайся. — Поняла, — сказала Эллинс, входя. Комната оказалась просторной, с высоким, стрельчатым окном, выходившим во внутренний двор, где росли гранатовые деревья и бил фонтан. Вдоль стен стояли шкафы с папками и свитками; посредине — длинный стол, заваленный бумагами, и несколько стульев. Пахло здесь кожей, сургучом и чем-то сладковатым, как от цветов. Эллинс села на один из стульев, огляделась, и вдруг почувствовала, как дрожат руки — нет, не от страха, от осознания: она во дворце. Внутри крепости, которую должна была взять. И от неё сейчас зависело, удастся ли ей продержаться здесь достаточно долго, чтобы добыть нужные сведения. Она сжала кулаки, разжала, провела ладонями по шерсти на лице — жест, который стал у неё привычным, когда нужно было успокоиться, — и принялась за работу. Бумаг было много: счета, письма, прошения, докладные, — и все они требовали разбора, сортировки, переписки. Она работала молча, сосредоточенно, и только хвост, выскользнувший из-под платья, нервно подрагивал, выдавая напряжение, которое она так старательно скрывала. Тимарх, оставив её, ушёл по своим делам, и Эллинс осталась одна в тихой, пропитанной запахом сургуча комнате. Ей предстояло провести здесь несколько часов, а может, и весь день — разбирая чужие письма, вникая в чужие тайны, запоминая имена, даты, суммы. Всё это потом, переработанное и переплавленное в скорописи, должно было отправиться к Гермесу, а от него — дальше, в Эдинмайр, к тем, кто ждал этих сведений. Она не знала, когда сможет передать первую партию — может, сегодня вечером, может, завтра, — но знала, что каждая минута, проведённая здесь, приближает её к цели. Или, быть может, к провалу. Время покажет. Прошло ещё три дня. Эллинс, погружённая в бумаги принца, почти не поднимала головы от стола; она перебирала письма, сортировала их по датам, составляла реестры и даже начала вести отдельную тетрадь, куда записывала наиболее интересные — те, что могли пригодиться для донесений. Тимарх заходил редко, только чтобы забрать готовые сводки, и был, кажется, доволен; он даже не проверял её работу, полагаясь на её аккуратность. Эллинс понимала, что это доверие — временное, что за ней следят, что каждое её движение, каждое слово может быть передано куда следует. Она старалась не делать лишних движений, не задавать вопросов, не проявлять любопытства к тому, что не входило в её обязанности. Однако она знала: рано или поздно кто-то из контрразведки заинтересуется новым лицом в канцелярии принца. Этот день начался обычно: Эллинс пришла в канцелярию затемно, зажгла масляную лампу, разложила бумаги. Хвост, который она теперь научилась укладывать на стул, лежал спокойно; уши, навостренные, ловили каждый шорох, но в коридорах было тихо. Она уже углубилась в подсчёт расходов на содержание конюшен принца, когда дверь отворилась без стука — не так, как входил Тимарх (тот всегда предупреждал о себе кашлем), а как-то по-другому, крадучись, словно вошедший хотел застать её врасплох. Эллинс подняла голову и увидела мужчину-рысь, которого никогда прежде не встречала. Он был невысок, коренаст, с серой, почти пепельной шерстью и узкими, прищуренными глазами, цвет которых трудно было определить в полумраке. Одет он был в тёмную, без всяких украшений куртку, на поясе — длинный кинжал в ножнах из чёрной кожи. Войдя, он не представился, не поздоровался, а просто сел на стул напротив неё, положил локти на стол и уставился на неё в упор. — Вы — Эллинс Идара? — спросил он, и голос его, тихий, вкрадчивый, напоминал шорох песка. — Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А вы? — Моё имя не важно. Я из канцелярии его высочества по особым поручениям. У меня есть несколько вопросов к вам. Вы не возражаете? Эллинс отрицательно покачала головой. Она понимала, что это — проверка. Не та, которую устраивает Тимарх, а более глубокая, профессиональная. Ей предстояло выдержать экзамен, от которого зависело не только её место при дворе, но и, возможно, жизнь. — Вы родом из Эскарии, — сказал он, не спрашивая, утверждая. — Из нома Тисса. Ваш отец — эпимелет Аристей Идара. Умер четыре года назад. Имение продано за долги. — Всё верно, — кивнула Эллинс. — И вы пришли в столицу одна, без связей, без рекомендаций, кроме письма от купца Арифия, который, как я выяснил, вообще не знает вас лично, а лишь нанял на время. — В его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Не кажется ли вам, что это странно? — Нисколько, — ответила Эллинс, чувствуя, как холодеют пальцы. — Арифий нанимал меня на сезон. Я работала усердно, он остался доволен и дал рекомендацию. В столице я искала постоянное место. Госпожа Гелия дала мне шанс, а господин Тимарх — другой. Я не вижу здесь ничего странного. — А ваша внешность? — продолжал он, не обращая внимания на её ответ. — Серебристая шерсть, фиалковые глаза — таких в Эскарии не встречается. Вы говорите, что это от матери. Где она родилась? Эллинс знала, что этот вопрос рано или поздно зададут. Она приготовила ответ заранее, но сейчас, под пристальным взглядом узких глаз, слова давались с трудом. — Моя мать была из горного клана, — сказала она, стараясь не сбиваться. — Её семья жила в Серебряных Горах, на границе с кочевниками. Там часто встречаются необычные окрасы. Она ушла из дома рано, вышла замуж за моего отца и больше не поддерживала связи с роднёй. Я ничего не знаю о них. — Удобно, — сказал мужчина. — Ни родни, ни знакомых. Никто не подтвердит ваших слов. — Это не моя вина, — ответила Эллинс, и в её голосе прозвучала нотка обиды — не наигранной, а настоящей, потому что она действительно была уязвлена тем, что её легенду так легко пытаются разбить. — Если бы я хотела что-то скрыть, я придумала бы что-нибудь попроще и свидетелей побольше. Мужчина усмехнулся, но ничего не сказал. Он выдержал паузу, долгую, тягучую, и Эллинс, чувствуя, как хвост под столом начинает дрожать, прижала его ногой, чтобы успокоить. Уши её, она знала, наверняка стояли торчком, но это было естественно для любого рыся, которого допрашивают. — Ладно, — сказал он наконец, вставая. — Я проверю ваши слова. Если окажется, что вы лжёте, вы пожалеете, что переступили порог этого дворца. Если нет — добро пожаловать в канцелярию принца. Работайте. Он вышел так же тихо, как и вошёл, оставив после себя запах — резкий, металлический, похожий на запах крови или старого железа. Эллинс осталась одна, и только когда дверь закрылась, позволила себе выдохнуть — длинно, шумно, всей грудью. Хвост выскользнул из-под ноги и нервно заметался по полу; она схватила его рукой, прижала к животу и закрыла глаза. «Первый раунд выдержан, — подумала она. — Но это только начало. Он будет проверять. Запросит данные из Эскарии. Наши люди должны подтвердить легенду. Если нет — я пропала». Она сидела так несколько минут, пока дыхание не восстановилось, потом открыла глаза, поправила платье, одёрнула вырез, который за время разговора сполз, и снова взялась за бумаги. Работать было трудно — руки дрожали, мысли путались, — но она заставила себя сосредоточиться, потому что знала: сейчас, сразу после проверки, за ней могут наблюдать. Нужно выглядеть спокойной, невозмутимой, такой же, какой она была до прихода незнакомца. Вечером, вернувшись в свою комнату во флигеле, она достала скоропись и, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, записала: «Допрос. Агент Акилы (имени не назвал). Проверял легенду. Держалась. Вопросы: происхождение, внешность, отсутствие родни. Ответы по легенде. Подозреваю, что будут запросы в ном Тисса. Нужна подстраховка». Она спрятала скоропись, завязала шнурок и, не раздеваясь, легла на койку. За окном, в саду, шуршали листья олив, и где-то далеко, в городе, выл шакал — тоскливо, надрывно, как будто предвещая беду. Эллинс закрыла глаза и провалилась в сон, но сон был тревожным, полным лиц — узкие глаза Акилы, прищур, усмешка, — и она просыпалась каждые полчаса, прислушиваясь к шорохам, думая, что за ней пришли. Но никто не приходил. Пока. После визита незнакомца из канцелярии по особым поручениям Эллинс ждала, что её вызовут снова, или, быть может, что за ней установят слежку, но дни шли, а ничего не происходило. Тимарх, как ни в чём не бывало, приносил новые папки с бумагами, забирал готовые реестры и лишь однажды, мельком взглянув на неё, заметил: — К тебе приходили? Из контрразведки? — Да, — ответила Эллинс, не поднимая головы. — И как? — В его голосе прозвучало любопытство, смешанное с лёгкой насмешкой. — Ничего. Поговорили и ушли. — Значит, ты им понравилась, — усмехнулся Тимарх и вышел. Эллинс не стала уточнять, что «понравилась» — слово неподходящее для человека, который смотрел на неё как на подозреваемую, готовую в любую минуту сорваться с крючка. Она просто продолжила работать, но теперь с удвоенной осторожностью, зная, что каждое её движение могут наблюдать. Она быстро освоилась в канцелярии. Комната, где она работала, была общей для нескольких писцов, но её коллеги — трое пожилых рысей, заваленных бумагами, — почти не обращали на неё внимания, погружённые в свои отчёты. Они здоровались, изредка перекидывались короткими фразами о погоде или о ценах на зерно, но в их разговорах никогда не звучали ни имена вельмож, ни дворцовые сплетни. Эллинс поняла: это не случайно. Их либо наняли за их молчаливость, либо запугали до такой степени, что они боялись лишний раз открыть рот. Это было на руку — меньше вопросов, меньше болтовни, больше времени для работы. Работа состояла из однообразных, кропотливых действий: разобрать пачку писем, сверить их с реестром, переписать неразборчивое, подшить в папку, поставить дату и печать. Иногда попадались документы, которые требовали особого внимания — финансовые отчёты из имений принца, прошения от архонтов с просьбами о снижении налогов, черновики ответов на дипломатические послания. Эллинс впивалась в них глазами, запоминая цифры, имена, даты, а потом, оставшись одна, переносила самое важное в скоропись — короткими, условными фразами, которые даже если бы кто-то прочёл, ничего бы не понял. Она разработала систему: самые ценные сведения — о перемещениях войск, о закупках астрапита, о ссорах между вельможами — она кодировала с помощью простого, но эффективного шифра, который придумала сама: каждая буква сдвигалась на три позиции в алфавите лискана. Для непосвящённого это выглядело как бессмыслица, но она могла расшифровать записи за минуту. Бумаги, не представлявшие большой важности, но которые следовало передать наверх, она переписывала набело и прятала в потайной карман куртки, а вечером, когда возвращалась в свою комнату, перекладывала в скоропись, которую носила всегда с собой. Летописец — маленький, похожий на часы механизм — она использовала редко, только в те моменты, когда в канцелярии кто-то громко говорил о важном. Однажды, например, Тимарх, не заметив её за столом (она сидела в углу, прикрытая шкафом с папками), обсуждал с кем-то из управляющих принца срочную поставку астрапита на южные рубежи. Эллинс, не поднимая головы, нажала потайную кнопку летописца, и тот, бесшумно щёлкнув, начал записывать разговор. Позже, в комнате, она прослушала запись — голоса звучали глухо, но слова были различимы. Она законспектировала их в скоропись. Связь с внешним миром, с «Гермесом», была налажена через старые явки, которые передал ей ещё в первую встречу — тогда, когда она была человеком, когда на ней ещё не было ошейника и её лицо было лицом Элис Рид, а не серебристой рыси с фиалковыми глазами. Теперь, после превращения, она отдавала себе отчёт: они не могут встретиться лично, потому что Гермес не узнает её, а ошейник пока нельзя снять — она даже не знала, можно ли его снять вообще и что будет, если попробовать. Поэтому она ограничилась безличными закладками. Раз в три дня, после работы, она заходила в лавку Аристея в Капелии, покупала мешочек ладана и незаметно оставляла записку в условленном месте — за третьим горшком с розовым маслом на нижней полке. Через день она забирала ответ и монеты на расходы. Никто её не видел, никто не задавал вопросов. Она даже не знала, кто забирает её донесения — сам «Гермес» или кто-то из его помощников, — и это было правильно: чем меньше знаешь, тем меньше можешь выдать под пытками. О том, чтобы встретиться с ним лично, не могло быть и речи — для этого пришлось бы снять ошейник, а это значило либо рисковать жизнью, либо вовсе потерять возможность действовать во дворце. Да и кто бы стал разговаривать с незнакомкой, которая вдруг явилась бы к нему под видом человека? Слишком рискованно. Она приняла это как данность: теперь её единственным голосом была закладка, а глазами и ушами — скоропись и летописец. Она научилась распределять время так, чтобы не вызывать подозрений: утром — работа в канцелярии, днём — обед с писцами (короткий, молчаливый), после обеда — опять бумаги, вечером — возвращение во флигель, запись донесений, иногда — чтение вслух для Гелии, если та её звала. Она почти не спала, отдавая сну лишь четыре-пять часов в сутки, но держалась на кофе и той внутренней собранности, которая была воспитана в ней годами службы. Хвост, который поначалу был её проклятием, теперь помогал: она научилась им управлять настолько, что могла, сидя за столом, незаметно придерживать книгу, закрывать дверь ногой, даже пододвигать стул. Уши тоже стали союзниками — она слышала шаги в коридоре задолго до того, как кто-то входил, и могла подготовиться, спрятать скоропись, принять непринуждённый вид. Прошла неделя. Другая. Тимарх, довольный её работой, выделил ей отдельный стол в углу канцелярии, поставил туда лампу и даже подарил новое перо — с серебряным наконечником, которое было удобно держать в пальцах с когтями. Эллинс поблагодарила, опустила глаза и продолжила своё дело. Она знала, что где-то там, в высоких кабинетах, о ней уже говорят — кто с любопытством, кто с подозрением, — но пока это не имело значения. Значение имели только бумаги, которые она держала в руках: их содержание, их тайный смысл, их пути к тем, кто ждал этих сведений за далёкими песками пустыни. Она работала, и время текло. Иногда ей казалось, что она всегда жила так — в этой комнате, с этими папками, с этим пером в пальцах, и что Эдинмайр, казарма, капитан Кейрэн — лишь сон, который она когда-то видела и забыла. Но ошейник на шее, гладкий и тёплый, напоминал о реальности. И скоропись за пазухой, и летописец в кармане, и тайные знаки, которые она оставляла в лавке Аристея, — всё это говорило ей: нет, ты не забыла. Ты просто ждёшь. Ждёшь, когда придёт время действовать. И это время, она чувствовала, было уже близко. Но пока — тишина, бумаги, перо. И бесконечные, однообразные, такие нужные строки, ложащиеся на лист одна за другой, как камни мостовой, по которой она когда-то шла в Эдинмайре.

***

В Хриосаорре, как и во всяком государстве, где бюрократия ценилась не меньше, чем военная доблесть, существовала стройная система поощрений для тех, кто усердно служил не с оружием в руках, а пером и чернилами. Наградные правила королевства, закреплённые в древнем своде законов, именуемом «Номон», предусматривали для чиновников и писцов несколько степеней отличия, начиная от денежных премий и заканчивая передачей в личное пользование небольшого земельного надела. Высшей же наградой для человека канцелярского труда считался «Орден Писцовой Заслуги» — серебряный знак в виде свитка, перекрещенного с гусиным пером, который вручался по личному распоряжению принца или самого короля тем, кто проработал в канцелярии не менее трёх месяцев без единой ошибки, а также сумел выявить существенные недостатки в учёте или предложить меры по их устранению. Орден давал своему обладателю право на повышение жалованья, отдельный кабинет (вместо общего стола) и, что для Эллинс было важнее всего, доступ в архивные помещения, где хранились старые, засекреченные документы — договоры, финансовые отчёты прошлых лет, а иногда и черновики дипломатической переписки, не подлежавшие огласке. Эллинс проработала в канцелярии принца ровно три месяца и две недели. За это время она не допустила ни одной ошибки в переписке, выявила несколько серьёзных хищений в имениях (о чём Тимарх доложил принцу, разумеется, приписав заслугу себе) и, кроме того, навела порядок в архивных папках, которые до неё никто не трогал годами. Тимарх, человек сухой и немногословный, редко хвалил подчинённых, но однажды, вернувшись от принца, подошёл к её столу и, положив перед ней небольшую, обтянутую бархатом коробочку, сказал: — Это тебе. Его высочество доволен твоей работой. Носи с честью. Эллинс открыла коробочку. На бархатной подушке лежал серебряный значок — миниатюрный свиток, перевитый лентой, поверх которого лежало гусиное перо, тоже серебряное, с тонко проработанными прожилками. В центре, на месте печати, был выгравирован герб принца Ксантия — стилизованная рысь, поднявшая лапу. Орден был небольшим, изящным, и Эллинс, взяв его в руки, почувствовала прохладу металла и лёгкую, едва заметную шероховатость гравировки. — Благодарю, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. — Я не ожидала. — Заслужила, — буркнул Тимарх и, не добавив больше ни слова, вышел. Эллинс осталась одна. Она приколола орден к платью, чуть ниже выреза, где он был виден, но не бросался в глаза. Металл приятно холодил шерсть, и она, опустив взгляд на значок, подумала о том, как странно устроен мир: она, шпионка, агент вражеской разведки, получает награду от принца, которого должна предать. Ирония была горькой, но она не позволила себе ни усмешки, ни вздоха — только провела пальцем по гладкой поверхности свитка и убрала руку. Орден открыл перед ней новые возможности. На следующий же день ей выдали ключ от архивной комнаты, которая находилась в конце коридора, за тяжёлой, окованной железом дверью. Там, в полумраке, пахнущем старой кожей и сургучом, хранились документы, которым было не один десяток лет: договоры с Тигриным кланом, сметы на постройку крепостей на южных рубежах, списки поставщиков астрапита, имена тайных осведомителей принца. Эллинс, оставшись одна в архиве (что разрешалось только обладателям ордена), могла часами перебирать эти бумаги, запоминая, конспектируя, фотографируя памятью то, что нельзя было выносить наружу. Теперь её донесения стали более полными, более ценными, и она, пряча скоропись за пазухой, чувствовала, как её работа обретает новый, более глубокий смысл. В тот же вечер, вернувшись во флигель, она достала скоропись и коротко записала: «Получила орден. Доступ в архив открыт. Начинаю изучение старых договоров. Особый интерес — пункты о поставках астрапита волкам. Возможно, удастся найти следы тайных соглашений». Она спрятала книжицу, задула лампу и, лёжа в темноте, долго смотрела в потолок, где плясали блики от уличных фонарей. Ошейник на шее пульсировал в такт сердцу, и она думала о том, что каждый шаг вверх по лестнице приближает её не только к цели, но и к краю пропасти, за которой — либо победа, либо гибель. Иного не дано.