Все, что у нас есть

Запах лака для волос смешивался с ароматом жасмина из диффузора, который стоял на туалетном столике. Этот запах Мария возненавидела давно — он ассоциировался у неё с часами подготовки к бесконечным ужинам, приемам и корпоративам, на которых она должна была изображать счастливую жену. Бежевые шторы в гардеробной были задернуты, создавая мягкий, рассеянный свет, в котором всё казалось чуть нереальным. Огромное зеркало в полный рост отражало женщину, готовую к выходу, но сама Мария видела в нём лишь чужую, неживую картинку. Платье цвета слоновой кости сидело идеально. Его выбирал сам Евгений два месяца назад в Милане — он просто ткнул пальцем в вешалку и сказал: «Это подойдет, ты в нём будешь выглядеть как фарфоровая статуэтка». Фарфоровая статуэтка. Она запомнила эту фразу, и теперь каждый раз, надевая этот наряд, чувствовала себя именно ею — хрупкой, холодной, бездушной вещью, которая стоит на полке и ждет, когда её возьмут в руки. Ткань мягко облегала её фигуру, подчеркивая тонкую талию и плавный изгиб бедер. Карие глаза, подведенные дорогой тушью, смотрели настороженно и пусто, а яркая помада на губах делала лицо кукольным, почти нарисованным. Мария поправила прядь светлых волос, упавшую на плечо, и перевела взгляд на свои руки. Маникюр был свежим, безупречным, сделанным сегодня утром специально приглашенным мастером. Никаких сколов, никакой небрежности. Евгений ненавидел небрежность во всём, что касалось его имущества. Он называл это «стандартом качества». Телефон на туалетном столике завибрировал. Короткая, резкая вибрация по мраморной поверхности прозвучала как удар хлыста. На экране высветилось имя: «Женя». Мария вздрогнула. Это была непроизвольная, рефлекторная реакция, которую она не могла контролировать, как бы ни пыталась. Сердце пропустило удар, ладони мгновенно стали влажными. Воздух в гардеробной вдруг показался спертым, несмотря на кондиционер, работающий почти беззвучно. Она сглотнула, стараясь унять дрожь, и взяла трубку на третьем гудке. Четвертый был бы уже нарушением. Он вел счет таким вещам. — Да, милый. Голос звучал ровно, почти нежно. Она научилась этому за три года — идеальной интонации «послушной жены». Никакого страха, никакого напряжения. Только тепло и предупредительность. — Я буду через двадцать минут, — голос мужа звучал сухо, деловито. Он явно был в машине — слышался легкий гул мотора и приглушенные разговоры на заднем плане. — Надеюсь, ужин готов? Мы сегодня не одни. Со мной партнеры, Павел Сергеевич и Игорь. Будь любезна выглядеть соответственно. И без твоих кислых мин, ясно? — Конечно, Жень. Я всё сделала. — Вот и умница. Гудки. Короткие, отрывистые, словно обрубающие любую возможность сказать что-то ещё. Мария опустила телефон и несколько секунд смотрела на погасший экран. Её отражение в черном стекле было бледным и размытым, словно призрак. Она положила трубку на столик и ещё раз взглянула в большое зеркало. Из зеркальной глубины на неё смотрела красивая, ухоженная женщина двадцати шести лет, хозяйка этого роскошного дома с панорамными окнами и дизайнерским ремонтом за несколько миллионов. Женщина, у которой было всё. И у которой не было ничего. Она спустилась по широкой лестнице в гостиную, ступая бесшумно по мраморным ступеням. Дом был огромен, и её шаги тонули в этой роскошной пустоте. Внизу уже суетился персонал — приходящая прислуга в идеально отглаженных униформах расставляла последние штрихи на сервировочном столе. Мария лично проверила каждую тарелку, каждую салфетку. Белый фарфор с тонкой золотой каймой, тяжелое столовое серебро, бокалы из богемского хрусталя — всё должно было сиять. Она провела пальцем по краю бокала, проверяя, нет ли разводов, и осталась довольна. Идеально. Ей казалось, что если всё вокруг будет идеально, то и повода для гнева не возникнет. Это была глупая, детская иллюзия, но она держалась за неё, как утопающий держится за соломинку. Запахи из кухни плыли по дому — запеченная телятина, пряные травы, что-то сладкое на десерт. Повар, нанятый на этот вечер, колдовал над ужином уже четыре часа. Мария прошла в столовую и замерла у окна, глядя на подъездную дорожку. Вечернее солнце клонилось к закату, окрашивая мощеный двор в теплые оранжевые тона. Красиво. Спокойно. Тихо. Затишье перед бурей. Звук открывающейся двери, шум шагов, мужской смех, звяканье ключей о мраморную подставку в прихожей — всё это раздалось словно по команде. Мария выпрямилась, развернулась лицом к входу и натянула на лицо профессиональную, отрепетированную до автоматизма улыбку. Мышцы помнили это движение лучше, чем сознание. Жена успешного бизнесмена. Женщина-трофей. Красивая, пустоглазая кукла. — А вот и моя красавица, — Евгений шагнул в столовую первым, заполняя собой пространство. Он был высок, на голову выше Марии, с широкими плечами и тяжелой челюстью. В свои тридцать пять он выглядел внушительно — этакий хищник в дорогом костюме. Темно-синяя ткань сидела на нём как влитая, подчеркивая атлетическую фигуру. Он явно посещал спортзал регулярно, и Мария знала, что эта сила иногда оборачивалась против неё. Его глаза — холодные, серые, с легким прищуром — быстро окинули комнату, оценивая обстановку. Он подошел к Марии, взял её за подбородок пальцами, сжав чуть сильнее, чем нужно, и поцеловал в губы. Быстро, смазано, словно ставя печать на документе. Мария ощутила запах его дорогого парфюма — что-то древесное, с нотками табака, — смешанный с коньяком, который он, видимо, уже успел выпить по дороге. Тошнота подкатила к горлу, но она подавила её, продолжая улыбаться. — Добрый вечер, Павел Сергеевич, Игорь, — она кивнула мужчинам, стоящим чуть позади мужа, и жестом, полным грации, пригласила их к столу. Павел Сергеевич, грузный мужчина лет пятидесяти с красноватым лицом и одышкой, кивнул ей почти рассеянно. Игорь, молодой и нервный, в слишком ярком галстуке, улыбнулся шире, чем требовали приличия, и Мария заметила, как его взгляд скользнул по её фигуре. Она тут же опустила глаза. Она знала, что любое внимание со стороны других мужчин, даже непрошенное, позже будет поставлено ей в вину. Ужин начался как обычно. Мария сидела на своем месте — справа от Евгения, но чуть поодаль, словно демонстрируя иерархию. Она вовремя улыбалась, кивала, подливала вино, следила за тем, чтобы тарелки гостей не пустовали. Разговоры шли о бизнесе: тендеры, сметы, «административный ресурс», проблемы с поставщиками. Мария понимала лишь половину, да и не пыталась вникать. Её задача была проще — быть украшением вечера. Всё шло относительно спокойно примерно час. Гости расслабились, выпили. Павел Сергеевич раскраснелся ещё больше и начал говорить громче. Игорь пытался шутить, но шутки выходили плоскими. Евгений был в хорошем настроении — он смеялся, много ел и почти не смотрел на жену. Это было лучшее, что могло случиться. До того момента, пока Павел Сергеевич, уже изрядно захмелевший, не перевел взгляд на Марию. Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, от которого ей стало не по себе, а потом махнул вилкой в сторону картины на стене — абстрактного полотна в красно-черных тонах, которое Евгений купил на каком-то аукционе за баснословные деньги. — Мария, а вот говорят, у вас отличный вкус в живописи. Вот эта картина, — он обвел вилкой воздух, чуть не задев бокал, — это же современное искусство? Можете рассказать, в чем тут соль? Я, признаться, ни черта не понимаю в этих квадратах. Он хохотнул, явно ожидая поддержки от остальных. Игорь вежливо улыбнулся. Евгений замер с бокалом в руке. Мария открыла рот, чтобы ответить. Она действительно разбиралась в живописи — это было её образование, её страсть, единственное, что у неё осталось от прежней жизни. Она даже видела этого художника на биеннале в Венеции. Но не успела она произнести и слова, как Евгений перебил её. — Она у меня больше по кастрюлям и спальне, Паш, — произнес он с усмешкой, которая не коснулась его глаз. — А в живописи не смыслит ни черта. Правда, дорогая? Повисла пауза. Короткая, но оглушительная. Гости на секунду замерли, переглянулись. Павел Сергеевич, поняв, что ступил на тонкий лед, тут же закивал, заулыбался. — А, ну да, ну да. Хозяйство — это тоже искусство! — он поднял бокал, пытаясь сгладить неловкость. — За хозяйку дома! — За хозяйку, — подхватил Игорь. Мария проглотила унижение вместе с глотком вина. Терпкое, оно обожгло горло, но внутри было горячее. Она чувствовала, как краска приливает к щекам, но удержала улыбку. Унижение было привычным, как утренняя тошнота после бессонной ночи. Она давно перестала считать, сколько раз он вот так, прилюдно, растаптывал её достоинство. Оставшаяся часть ужина прошла как в тумане. Она смеялась над чужими шутками, отвечала что-то невпопад, но мыслями была далеко. Ей хотелось, чтобы этот вечер просто закончился. Чтобы гости ушли. Чтобы она могла снять это платье, смыть макияж и спрятаться в своей комнате. Хотя бы на несколько часов. Когда гости наконец ушли, было далеко за полночь. Евгений проводил их до двери, долго жал руки, обменивался какими-то фразами. Мария стояла в гостиной, ожидая его возвращения и собирая остатки сил. Она слышала, как хлопнула входная дверь, как стихли голоса, и в доме воцарилась тишина. Тишина, которая была страшнее любого крика. Она поднялась наверх, чтобы снять макияж и приготовиться ко сну. Ванная комната сияла чистотой — белый мрамор, золотые смесители, огромное зеркало. Мария надела шелковый халат, села перед зеркалом и начала смывать косметику. Ватный диск скользил по лицу, стирая румяна, помаду, тени. Из зеркала на неё смотрела уже не кукла, а просто уставшая женщина с темными кругами под глазами. Дверь ванной распахнулась резко, ударившись о стену. Мария вздрогнула, выронив ватный диск в раковину. Евгений стоял на пороге, ослабив галстук. Ворот рубашки был расстегнут, волосы слегка растрепаны. Он был пьян сильнее, чем ей показалось вначале. — Ты, — выдохнул он, обдавая её запахом перегара, — зачем ты вообще открываешь рот, когда приходят мои партнеры? Сиди и молчи. Твоё дело — красиво смотреться и молчать! — Я только ответила на вопрос... — тихо сказала Мария, сжимая в пальцах влажный комочек ваты. — Ты унизила меня перед ними своим деревенским скудоумием! — его лицо перекосила злоба. Он шагнул к ней, пошатываясь, и Мария инстинктивно вжалась в стул. — Павел мне потом сказал: «Баев, у тебя жена — прелесть, но про картину даже поддержать разговор не смогла». Ты понимаешь, что он теперь думает? Что я женился на пустышке! — Но я как раз хотела рассказать про... — Заткнись! — он взревел так, что эхо заметалось по мраморным стенам. Его рука метнулась к полке над раковиной, где стояли её духи. Мария не успела даже вскрикнуть — тяжелый флакон пролетел в миллиметре от её головы и врезался в стену за её спиной. Стекло взорвалось дождем осколков. В воздухе мгновенно повис едкий, удушающий аромат — её любимые духи, подаренные когда-то мамой. Он знал, что они для неё значат. Мария вжала голову в плечи, прикрывая лицо руками. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Она знала, что нельзя плакать, нельзя показывать страх — это только раззадоривало его. — Посмотри на меня, — приказал он. Голос стал тихим, что было ещё страшнее. Она не шевелилась. Тогда он схватил её за волосы, собранные в небрежный пучок, и резко дернул вверх, заставляя поднять голову. Боль пронзила кожу головы. Мария вскрикнула, но тут же замолчала, встретив его взгляд. — Посмотри на меня, — повторил он, медленно, по слогам. Она подняла полные слез карие глаза. — Ты — никто, — произнес он раздельно, почти спокойно. — Ты была никем, когда я тебя взял, и остаешься никем. Просто красивая оболочка. Так что хватит изображать из себя хозяйку салона. Твоё место — вот здесь, — он ткнул пальцем в пол, — на коленях. Ты поняла меня? — Да, Женя, — прошептала она, не узнавая собственный голос. Он отпустил её волосы резким движением, от которого она пошатнулась, и, тяжело дыша, вышел из ванной. Его шаги простучали по коридору, и где-то вдалеке хлопнула дверь кабинета. Мария осталась одна среди осколков и резкого запаха разбитых духов. Она медленно сползла со стула на пол, прямо на холодный мрамор, и обхватила себя руками. Её трясло. Слезы текли по щекам, размазывая остатки туши, но она не издавала ни звука. Она знала, что эта вспышка — лишь начало. Буря ушла, но осадок, тяжелый и липкий, всегда оставался надолго. Она сидела так, наверное, с полчаса. А потом услышала его шаги снова. Тяжелые, медленные. Дверь ванной открылась — теперь уже без стука, просто толчком. Он стоял на пороге, прислонившись к косяку. На нём был только расстегнутый халат. Выражение лица сменилось с яростного на лениво-похотливое. Этот переход всегда пугал её больше всего. — Иди сюда, — голос был другим — с хозяйскими, собственническими нотками. — Ты мне весь вечер настроение портила, так хоть сейчас исправь. Осколки завтра уберешь. Мария поднялась на ватных ногах и, как сомнамбула, пошла за ним в спальню. Огромная кровать с белоснежным бельём, приглушенный свет от ночника, тяжелые портьеры на окнах. Он лег на спину, раскинувшись, занимая собой почти всё пространство. — Давай, — скомандовал он. Мария легла рядом, стараясь занимать как можно меньше места. Её тело было напряжено до предела. Евгений это почувствовал и хмыкнул. — Расслабься. Если будешь деревянной, будет ещё хуже, ты знаешь. Она знала. Знала очень хорошо. Знала каждую стадию этого ритуала, каждое его движение, каждое слово. Его рука грубо легла ей на грудь, сжав до боли. Он никогда не был нежным. Для него близость была не про любовь, не про удовольствие для обоих. Это был способ утвердить власть. Способ напомнить, кому принадлежит это тело. Он навалился на неё всей тяжестью, придавливая к матрасу. От него пахло потом, коньяком и табаком — резкая, удушливая смесь. Мария отвернула голову в сторону, уставившись на блики уличного света на потолке. Она давно научилась «уходить» в такие моменты. Её тело оставалось здесь, выполняло свою функцию, но мысли улетали далеко. Она думала о море — о лазурной воде, которую видела в их первую поездку в Ниццу, когда он ещё ухаживал и был нежен. Думала о книгах, которые прятала на дальней полке шкафа. Думала о Мари, которая единственная знала правду и всегда говорила: «Ты должна бежать». Бежать... Как будто это было так просто. Его движения были грубыми и механическими. Он вдалбливался в неё, сжимая бедра до синяков, бормоча какие-то пошлые слова, от которых тошнота подступала к горлу. Мария чувствовала себя вещью. Не женщиной, не женой — просто предметом. Куском плоти, которым пользуются. — Скажи, что ты моя, — прохрипел он, ускоряясь. — Я твоя, — безжизненно откликнулась она. — Скажи, что любишь меня. — Я... люблю тебя. Слова царапали горло изнутри, словно битое стекло. Каждое «люблю» было маленькой смертью. Мерзость. Какая же это была мерзость. И этот мужчина, с силой вжимающий её в матрас, и её собственное лживое, покорное тело, которое продолжало существовать, дышать, двигаться. Он завершил, издав низкий, гортанный звук, и почти сразу откатился в сторону. Через минуту его дыхание стало ровным и тяжелым — он уснул. Просто взял и уснул, словно ничего не произошло. Мария лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Её тело болело. Внутренняя сторона бедер была липкой, на запястьях, там где он держал её, наливались синяки. Она подождала ещё несколько минут, убеждаясь, что он действительно спит, а потом аккуратно, миллиметр за миллиметром, сползла с кровати. Каждое движение отдавалось болью в ребрах. На цыпочках она прокралась в ванную для гостей — в другую, не ту, где были осколки. Закрыла дверь на щеколду. Включила воду — горячую, почти обжигающую, — и встала под душ. Она терла кожу мочалкой долго, яростно, почти до красноты, пытаясь смыть с себя этот запах, это чувство липкого отвращения, которое въелось глубже, чем любая грязь. Слезы смешивались с водой, стекая в сливное отверстие. А потом она просто села на пол душевой кабины, обхватила колени руками и тихо, беззвучно заплакала. Золотая пыльца, которой её осыпали, душила. Бриллиантовое кольцо на пальце сжимало как кандалы. В этом доме, полном красивых вещей, она была лишь ещё одним предметом интерьера, который можно ругать, бить и использовать по назначению. И где-то глубоко внутри, под слоями страха и унижения, начинала зарождаться мысль, которая раньше казалась невозможной. Мысль о побеге. Мысль о свободе. Мысль о том, что так больше не может продолжаться.