Когда реальность дает трещину

— Как вы себя чувствуете, Ким Тэхен? — Шон поправляет очки, холодный свет ламп отражается в линзах, делая его взгляд пустым. Он держит в руках планшетку с бумагами, постукивая по ней пальцами. — Как может себя чувствовать человек, который только что узнал, что вся его реальность ненастоящая? — Тэхен нервно ковыряется в ногтях, до крови обдирая заусенцы. Он срывается, впиваясь взглядом прямо в глаза этому врачу, словно пытаясь выжечь в нем дыру. — Вы описывали ощущение, что за вами постоянно кто-то наблюдает. Опишите, пожалуйста. — Я не знаю, я будто нахожусь под камерой или типо того. Как зверушка в зоопарке, где за каждым твоим шагом наблюдают, смеются или плачут от твоего слова или движения, — его голос подрагивает, а все тело бьет мелкая, почти незаметная, но изматывающая дрожь. — Это один человек или много? — Их много. Они не говорят ни слова, не общаются со мной, но я все равно слышу все, о чем они думают, — нервозность еще больше берет верх. Воздух в кабинете становится спертым, тяжелым, и кажется, еще чуть-чуть — и Тэхен взорвется. — И о чем они думают? — Говорят, что я часть какой-то истории, что я ненастоящий, что я лишь главный герой. — Ладно, — мужчина делает запись, царапая ручкой по бумаге, звук этот кажется оглушительным в тишине. А после снова поднимает на него глаза. — Скажи, когда в последний раз ты чувствовал это? — Всегда. Даже сейчас. Они слушают наш с вами диалог, они... Словно читают историю, — он вскакивает из-за стола, с грохотом отодвигая стул, и начинает кричать во все горло, срывая голос. — А если я действительно часть истории, если я действительно главный персонаж и меня не существует? Я не могу поступить так, как хочу, будто мои действия продумывает кто-то за меня! Я не понимаю. Я словно лишен воли делать, что я хочу! — Присядь, пожалуйста, обратно. — Вы говорите так спокойно, — Тэхен смеется истерично. — Конечно, это же не вы сходите с ума, не ваша жизнь была лишь спектаклем с декорациями и актерами. Внезапно в комнату врывается Чонгук, и в голову бьет поток воспоминаний, словно поток воды, сбивающий с ног. Вот они вместе, вот только начинают встречаться, первое признание в любви, первый поцелуй, первое сумасшествие Тэхена, клиника, Чонгук — его врач, но больше не партнер. Его отстраняют, и лечащим врачом становится Шон. Воспоминания наваливаются тяжелой плитой, перекрывая дыхание. — Ты... Ты все знал, — шепотом произносит Тэхен, чувствуя, как внутри все обрывается. — Ты знал и молчал, играл эту тупую роль?! Зачем, Чонгук?! Ты просто сидел и смотрел, как я медленно схожу с ума! — Затем, что нельзя отрицать или подтверждать бред больного. Это вызывает агрессию, — голос Чона звучит сухо, отстраненно. — Почему ты бросил меня? — с полным отчаянием в голосе произносит он, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Потому что я был твоим лечащим врачом, а встречаться с пациентами было строго запрещено. К тому же, живя в своем бреде, ты воспринимал меня каждый раз как работника секретного центра, а не как партнера, и каждый раз убеждать тебя в обратном становилось все сложнее. И я перестал пытаться, — Чон делает шаг вперед, его лицо полно серьезности. Увидев, как Тэхен отшатывается, врезаясь спиной в холодную стену, он останавливается. — Ты бредил не год, не два. Девять. Девять лет бреда и галлюцинаций. И это не только пока мы с тобой были вместе, до наших отношений ты тоже лечился, во время них тоже проходил лечение и после. Тебе не помогало амбулаторное, становилось все хуже и приняли решение о госпитализации, — он делает тяжелый вздох, словно ему с трудом даются эти слова. —Снова и снова, каждый раз как в первый, ты думал, что находишься в секретном центре и... Представляешь, каково мне было? Знать, что человек, которого ты любишь, сходит с ума, а ты ничем ему помочь не можешь. — Эти таблетки, получается, они мне помогли? — Мы пока не уверены, но галлюцинации и бред ушли, а это хороший показатель. Нам нужно вас понаблюдать некоторое время, — произносит холодно Шон, не отрывая взгляда от записей. — Они могут вызывать побочные эффекты в виде сонливости и апатии. Что-нибудь за время приема проявилось? — Да пошли вы! — Тэхен сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Он замыкается в себе, продолжая отрицать реальность, которая перед ним предстала. Наверное, это уже не в первый раз и даже не второй, раз эти врачи реагируют так спокойно, словно привыкли к его срывам. — Либо ты садишься и мы продолжаем диалог, либо мы колем тебе успокоительное и продолжаем завтра. — Делайте, что хотите. Я не пойду с вами на контакт. Чонгук спешно подходит. Шон хватает его за спину, фиксируя, пока Чон делает укол ему в плечо. Жидкость расползается под кожей, и мир начинает медленно тускнеть, погружаясь в тьму.

***

Со временем ему стало совсем плохо. Каждый день был похож на предыдущий, затягивая в бездонную воронку. Это бремя, тяжкое и невыносимое, ударило по нему сильнее, чем ожидалось. Тэхен будто превратился в бледную, истощенную оболочку, живущую, нет, даже просто существующую на этом свете. В его глазах не было ни искорки прежней жизни, лишь пустота, безразличие, отстраненность. Его сажают за холодный, полированный стол в переговорной. Кабинет кажется слишком большим, но таким пустым. Тэхена располагают лицом к двери, все по правилам. Перед ним сидят женщина с мужчиной. Пожилые, их лица с глубокими морщинами, они держатся за руки и беспокойно на него смотрят. Их взгляды полны боли, но он не понимает почему. — Кто вы? Зачем пришли? — голос Тэхена звучит отстраненно. — Мы твои родители, Тэхен, — произносит женщина, поджимая губы, ее голос дрожит, но он был с ноткой заботы и отчаяния, которое накопилось за все время. Парень поднимает на них не ошарашенный, а полный безразличия взгляд, в котором нет ни тени узнавания. Его глаза смотрят сквозь них, в пустоту. — Вы не можете ими быть. Я вас даже не помню. — Врач сказал, что такое может быть и это нормально, ты вспомнишь нас, — она кивает своему мужу, а после возвращает голову на сына, пытаясь найти в его потухших глазах хоть что-то знакомое. Каково это — сидеть в одной комнате с абсолютно незнакомыми людьми, которые называют себя твоими родителями и говорят, что все двадцать лет они растили тебя? А ты их даже не помнишь, их лица — лишь размытые пятна без истории. Ты к ним не чувствуешь ничего. Ни любви, ни привязанности, ни тепла. Они тебе не дороги, всего лишь незнакомцы, чьи слова кажутся чужим бредом, незнакомцы, которые чего-то от него хотят. — Вы не мои родители, — утверждает Тэхен, его голос звучит твердо, убежденно, в нем нет ни тени сомнения. — Сынок, послушай, — решается сказать мужчина, его голос ломается и звучит надрывно. — Я тебе не сынок! — вскрикивает парень, резко отодвигая от себя стол. Деревянная столешница с грохотом врезается в стену. — Я вам не сын, вы мне не родители. У меня их нет. Их нет. Ясно вам?! Отстаньте от меня! — его голос переходит в сдавленный хрип, полный ярости и отчаяния. В комнату, словно по сигналу, забегают врачи. Их лица без эмоций, движения привычные. Они хватают парня за руки и выводят в коридор, пока тот кричит, пытаясь сопротивляться и вырваться из стальной хватки. Его крики, полные животного страха и бессилия, эхом разносятся по коридорам клиники, но никто, кажется, их не слышит по-настоящему. *** Я словно задыхаюсь от этой правды. Воздух в палате кажется густым, спертым, пропитанным запахом хлорки и несбывшихся надежд. Сидеть здесь, в четырех стенах, ждать чего-то, бесконечно обдумывать, пытаться отделить крупицы истины от лжи — это схоже с медленным схождением с ума. Ожидание всегда невыносимо. Оно зудит под кожей, оно страшнее любой физической боли, оно разъедает изнутри. Неужели вся эта реальность действительно была подделкой? Все, что я видел — лица, голоса, события — лишь мои галлюцинации, появившиеся в больном мозгу? Мне не верится, что я такой. Я не сумасшедший, просто они наверняка решили, что я слишком много знаю, и решили избавиться от меня, стерев. Да, наверняка это так и есть. Другого объяснения быть не может. Но факты в моем личном деле говорят об обратном. Подобное не подделаешь никак. На мутных, выцветших фотографиях действительно я. И я там улыбаюсь, я там живой, и от этого так тошно, так невыносимо больно, что хочется выцарапать себе глаза. Все тело трясет мелкой, неприятной дрожью. Хочется сжаться в комок, сделаться снова маленьким, невидимым, чтобы никто не заметил, провалиться сквозь бетонный пол, исчезнуть, чтобы больше никогда не знать этой правды, всего происходящего, этого не заканчивающегося кошмара. Как долго это все продолжалось бы, если бы я не прочел про таблетки? Я не верю. Я не хочу верить. Мое тело словно само, без моего ведома, покачивается из стороны в сторону, как метроном, отсчитывающий секунды в ожидании чего-то неизбежного. Приговора? Какой приговор мне вынесут эти люди в белых халатах? Дверь наконец открывается. Тяжелый скрип металла режет слух. Я вижу их: Шона, Рона, Чарли и Чонгука. Мои коллеги. Бывшие коллеги. Врачи, которые все это время хладнокровно наблюдали за тем, как я медленно схожу с ума, делали вид, играли свою тупую роль, что все правильно, что так и должно быть. Хочется ударить, разбить эти смазливые лица, но я сдерживаюсь. Если я покажу свою агрессию, если дам волю ярости — меня снова могут накачать таблетками до состояния овоща. Такое уже было. Было? Откуда я это знаю? В голову, словно раскаленный штырь, врезаются обрывки воспоминаний, где я кричу, захлебываясь собственным криком. Я в такой же палате, я кидаюсь на Шона, рву в клочья его халат, и меня утаскивают, снова что-то вкалывая в руку, превращая в безвольную куклу. А потом изолятор. С каменными, ледяными стенами, с тяжелой железной дверью, которая весит, наверное, пару десятков килограмм. На ней решетки, маленькое окошко для передачек, через которое на тебя смотрят как на прокаженного. Откуда я это знаю?! Я возвращаю себя в реальность, до боли ущипнув за предплечье, оставляя на коже след. — Как тебя зовут? Это меня спрашивают? Шон больше не такой дружелюбный, он холодный, отстраненный, словно ледяная глыба. Неужели этот мужчина действительно просто играл роль? — Ким Тэхен, — голос словно не мой. Он доносится откуда-то со стороны. Он дрожит, повышается, будто детский, надрывный, просящий о пощаде. — Сколько тебе лет? — Двадцать. — Где ты находишься? — В психиатрической больнице, — слова сами вырываются из моего рта, это не я говорю, это кто-то другой, кто сидит глубоко внутри, захватил мой разум, мою жизнь. — В этот раз лучше. Мы понаблюдаем еще пару дней, а потом выпишем. Выпишут? Получается, меня не специально сюда сунули, а я действительно болен? Это действительно была психиатрическая клиника, где я лечился уже пару лет, а мои коллеги — это врачи? Что здесь вообще происходит? Стены давят, пропитаны этим стерильным, тошнотворным запахом, от которого сводит зубы. Когда они выходят, я остаюсь один. В нагнетающей тишине, она звенит в ушах, безжалостно уничтожая остатки моего сознания, выедая изнутри. Помню, как-то врач сказал, что галлюцинации — это когда видишь то, чего нет. Но что, если это они не видят то, что есть на самом деле? Вдруг они пытаются здоровых превратить в больных, как они сами? Я верю в это всей душой. Не мне тебе что-то доказывать, ты не можешь верить тому, кто находится в психиатрической клинике. Не ты же там находишься. Да, я знаю про тебя. Я постоянно чувствовал, что за мной кто-то следит. Каждый раз, даже ночью, когда я ел в одиночестве, курил один, пытаясь спрятаться от невидимых глаз. Всегда на меня кто-то смотрел, и я знаю кто — я знаю про вас. Это не я сошел с ума. Это ты привел меня сюда. Если бы ты остался вначале и не продолжил читать из-за своего мерзкого интереса, то я бы не дошел до такого состояния. Я бы жил в том мире, я был бы там, где чувствую, что должен был быть. Интерес — одно из орудий, которое есть у каждого, но часто работает оно против самого человека. Я часто слышу, как ты стучишь пальцами по экрану телефона. Я видел, как каждый раз твое лицо менялось, когда ты читал мои мысли. Я и сам следил за тобой. Ты думал, что один это делаешь? Как наивно. Ты — паразит, питающийся моей болью. Наверное, самое страшное осознание от этой правды было не то, что мир вокруг меня оказался ненастоящим. Самое страшное, что я начал сомневаться в своем собственном существовании, чувствуя себя лишь чьей-то фантазией. Хочешь знать, что со мной случилось? Автор не удосужился рассказать, поэтому это сделаю я. В семь лет меня украла тварь. Кажется, я шел со школы в серый, дождливый день, он подошел ко мне, улыбаясь так мерзко, и сунул в руки поводок с собакой, попросив присмотреть, пока он пойдет в магазин. Когда эта тварь ушла, как мне казалось, меня схватили те, кто сидел в машине, затащили внутрь, придавив руками, и сунули туда еще и щенка. Пять дней ада. Ровно столько я пробыл в том доме в лесу, где каждый шорох я воспринимал как конец моего существования. Ни связи, ни интернета, ни еды или воды. Я пил, пока их не было, и то там была вода только из-под крана, ржавая и мутная. Они хотели денег. И все. Но на какой-то хрен один из них решил меня избить, потому что мои родители нищие и слишком долго искали деньги. Били так, словно делали это не в первый раз. Меня нашли на пятый день. Пришла полиция, когда эти твари уже смылись, оставив меня в луже собственной крови. Щенка забрали со мной. Я все помню только обрывками, вспышками боли и страха. Это так, общим планом, чтобы ты понимал, откуда это все появилось. Их нашли, притащили меня на суд в качестве потерпевшего, где я дрожал перед ними, как осиновый лист. Меня заставляли жить после случившегося так, будто этого всего не было, закапывая воспоминания под слоями фальшивых улыбок. Я пытался умереть, но хуже всего не то, что тебе приходится жить с этими мыслями, а то, что как будто что-то неведомое не дает тебе уйти, просто не разрешает, возвращает обратно, будто с тобой еще не закончили. Я не просил жизни. Никогда. Я молил только о смерти, о тишине. Знаешь, как это отвратительно? Я вынужден был пытаться жить как нормальный человек, но у меня ничего не получилось. К одиннадцати я сошел с ума, превратившись в психопата. И по мере взросления мне все больше хотелось скинуться. И я скинулся в семнадцать. Тогда меня и привезли сюда на первую длительную госпитализацию, судя по записи в карте, которую я видел. Знаешь? От тебя мне тоже тошно. Ты прочитаешь историю, закроешь ее и забудешь. И в один день ты вспомнишь о ней, начнешь все заново, и я снова переживу это все. И так будет с каждым, кто его прочтет. Не открывайте снова, я не хочу проживать это вновь. Я не хочу быть здесь. Снова из меня сделают клоуна, а эти люди будут актерами недоделанного театра. Они думают, что помогают мне, а на деле это все одна сплошная игра, в которой они смеются надо мной. Хочется блевать от их довольных лиц, лицемерия, хорошего отношения. Это было, пока не рассказали мне правду. Вы ведь заметили, как они поменялись? Заметили, как они изменились? Двуличные суки.

***

Меня выписали на день, посмотреть, как я отреагирую на другую среду, как будто я — подопытный кролик, которого выпустили из клетки в вольер побольше. Меня отдали в руки этим незнакомцам, которые фальшиво улыбаются и зовут себя родителями. Мы ехали полтора часа, и в машине стояла такая тишина, что казалось, ею можно подавиться. Мы будто не знали, не хотели или просто боялись того, что можем сказать друг другу. А надо ли вообще хоть что-то говорить, когда между нами пропасть в несколько лет, заполненная галлюцинациями смирительными рубашками и бесконечной болью? Машина наконец замедлила ход, свернула на проселочную дорогу, утопающую в лесу. Впереди показался небольшой двухэтажный домик, деревянный, старенький, покосившийся под тяжестью прожитых лет. Меня заставили выйти. Воздух здесь был другим: влажным, пахнущим гнилой листвой и сыростью — запахом смерти, замаскированным под уют. Я взял вещи из багажника. Сумка оттянула плечо, словно я тащил на себе груз всех своих грехов. — Твоя комната наверху, ты поймешь сам, — уведомила меня женщина, даже не глядя мне в глаза. Я вошел внутрь. Дом встретил меня запахом пыли и затхлости, въевшимся в обои. Поднялся по скрипучей, стонущей лестнице наверх, забрел в коридор. Нужды открывать каждую не было. Я шел целенаправленно, словно что-то тянуло меня за собой, словно ноги сами знали путь к этой чертовой точке невозврата. Я открыл дверь и зашел. Они даже не подготовились. Оставили чьи-то игрушки, старые машинки, детские книги. А еще и фотографии, которые висели на стене вдоль лестницы, словно насмешка. Семейные фотографии. На них был я. Маленький, счастливый, с глазами, которые еще сверкали. Это был не я. Это был кто-то другой, кто давно умер. Я медленно раскладываю вещи, чувствуя, как стены этой комнаты медленно сжимаются. На вопрос, буду ли я ужинать, отвечаю сухо, что нет, но ближе к ночи, когда тьма опускается, выхожу на веранду. Покурить украденные у Чонгука сигареты. Я достаю одну, сжимаю между губ, пальцы предательски дрожат, поджигаю и затягиваюсь, выпуская клубы едкого, серого пара вместе со своими эмоциями. Рядом кто-то встает, касается головой опоры, что держала крышу, и смотрит на меня с сожалением — этим липким, удушающим чувством, которое я ненавижу больше всего на свете. Чувствую, что это моя мать. Так я ее должен называть. — Как ты себя чувствуешь? — она издевается или спрашивает серьезно? — Ну допустим, я приведу тебя в дом, который ты никогда в жизни не видела, где повсюду твои детские фотографии и снимки родителей, которых ты даже не узнаешь, игрушки, в которые не помнишь, что играл, детские книжки, которые, как тебе кажется, не читал. И тут я спрошу: что для тебя значит это барахло? Что ты скажешь? Ничего? А это ведь когда-то было частью твоей жизни. Я должен был вырасти в любящей семье, в тепле, а не в психиатрической клинике, слушая плач родной матери, которая даже не знала, как ко мне подойти. Приходит время, когда каждый возвращается на свое место. Только у меня его нет. Знаете, есть такая игра, когда начинает играть музыка, все бегают вокруг стульев, а когда она заканчивается, то каждый должен сесть. Так вот, для меня там стула явно не было. Никогда. Я всегда и везде был лишним. — Во всем виноваты мы, прости нас, что не следили за тобой и тебя украли, — говорит мать, шмыгая носом. Явно плачет. Я вижу краем глаза, как она старательно утирает мокрые дорожки с щек, но эти слезы для меня — просто вода. — Что ты сейчас хочешь? — я не срываюсь, но гнева во мне сейчас слишком много, он бурлит, готовый выплеснуться через край. — Прощения? — оборачиваюсь, смотрю на нее пару долгих секунд, стараясь дышать, чтобы не задохнуться от собственной ненависти. — Мне сейчас нахуй не нужны твои извинения. Слишком поздно. Слишком, блядь, поздно. — Я ничего от тебя не хочу, Тэхен. Я просто пожилой человек, который сожалеет об ошибке, — ее голос явно дрожит, сама она плачет, и я чувствую, как сердце ее сжимается в груди. — И ты моя величайшая ошибка. Она уходит в дом, оставляя меня один на один с повисшей в воздухе этой фразой, которая впивается в мозг, оседая там. Этот прохладный воздух теперь душит, оседает в легких как пепел, засоряет их, не давая нормально дышать. Я тушу окурок о перила, чувствуя, как обжигает палец, и собираюсь уходить, как вдалеке, в густой ночи, виднеется чей-то образ. Незнакомец приближается к дому стремительно, держа что-то в руках. Когда лучи света светильника на террасе падают на него, я вижу, что передо мной стоит Чонгук. В одной руке букет, во второй какой-то подарок в красивой коробочке с бантиком, который выглядит в этой ситуации слишком нелепо. — Что ты здесь делаешь? — сухо произношу я, чувствуя, как внутри ворочается колючая обида. — К тебе пришел, — просто отвечает он, и в этом ответе столько спокойствия, что меня от него начинает тошнить. — Напомню, что мы бывшие, — отрезаю я, стараясь скрыть, как дрожат руки. Я хочу остаться, продолжить этот разговор, вцепиться в него, как утопающий в спасательный круг, но в то же время оттолкнуть хочется сильнее — так, чтобы тот не вернулся никогда больше. Но все-таки именно Чонгук первым застал развал моей реальности, стал свидетелем того, как я рассыпаюсь на части, но также к нему я постоянно прибегал, когда что-то случалось. — Как у тебя дела? — Чонгук поджимает губы, его взгляд мечется по моему лицу, изучая, как карту местности после бомбежки, и заходит на террасу, нарушая мое хрупкое уединение. — Как могут быть дела у того, кто находится неизвестно где, хотя этот дом был местом, где он вырос? — я тяжело вздыхаю, пытаясь собрать развалины себя обратно в кучу. — Это место как декорация. И я в ней застрял. — Это, кстати, тебе, — Чонгук протягивает мне букет. Я зачем-то забираю его. Мой взгляд тонет в бутонах. Они неестественно красивые, пахнут свежестью, влажной землей и чем-то неуловимо приятным. Невольно уголки моих губ растягиваются в слабой, почти болезненной улыбке. Приятный жест от того, с кем уже давно породнился, с кем делил не только постель, но и этот затянувшийся кошмар. — Спасибо, — шепчу я, поднимая глаза на него, и в них плещется вся та усталость, что накопилась за эти годы. — Как твои родители? — Держатся. Мама приходила извиняться, сказала, что я — ее самая большая ошибка, — слова срываются с языка легко, словно я говорю о погоде, а не о чем-то серьезном. — Эй, ей... Вернее, им тоже тяжело, — Чонгук забирает из моих рук букет, кладет его на столик рядом, и этот жест кажется мне чем-то личным, почти интимным. Он подходит ближе, сокращая дистанцию, и притягивает меня, чтобы обнять. — Я понимаю, что ты сейчас в состоянии, когда заново приходится учиться жить. Но ты справишься. Я-то тебя знаю. Я обнимаю его в ответ, кладу подбородок на плечо, чувствуя запах парфюма — единственный якорь в этом море безумия, и смотрю вдаль, на темный, густой, непроглядный лес. — Я-то справлюсь, — эхом отзываюсь я, — но только если ты будешь рядом. — Буду, если хочешь. — Может, попробуем построить что-нибудь заново? Меня отпускают, и эти черные, по ощущениям — родные, бездонные глаза заглядывают в мои, а через них добираются до самой души, вывернутой наизнанку. — Давай так: сначала ты выздоравливаешь, я буду рядом все время, обещаю. Как только тебя окончательно выписывают, мы медленно идем к тому, чтобы сблизиться и стать парой. Договорились? — Хорошо, — голос звучит глухо. — Я просто не хочу сделать еще хуже, понимаешь? — он приближается, и я чувствую его дыхание на своей коже, а затем он оставляет на моем лбу мягкий, почти невесомый поцелуй. Он ощущался таким теплым, домашним и уютным, что хотелось это ощущение сохранить надолго, запереть в клетку, чтобы оно не испарилось из моей памяти. — Понимаю, — шепчу я, закрывая глаза. Наше погружение закончилось, теперь я с вами могу видеть конец айсберга. А теперь задумайся, существует ли он вообще? Все, что находится вокруг тебя, реально? А ты сам? Твоя жизнь? Воспоминания? Ты тот, кто ты есть, или, может, все вокруг тебя тоже обман?