Пчёлка 🐝

Сегодня, когда пушки плевали огнем в ночное небо и озаряли мир ярким, огненно-оранжевым светом, когда крик "выстрел!" и следующий за ним грохот разрывал уши солдатам, таскающим снаряды на изготовку, последний свет в окнах города потух, как последняя надежда мирного населения на жизнь. Иакон выдерживал в блокаде уже полтора года, и сегодня Автоботы наконец прорвали этот огромный пузырь страданий и боли. Разжали челюсти Десептиконов над городом. Однако, если выражаться простым языком, спасать было нечего. Между "мы спасли город" и "Иакон пал" сейчас не было разницы. Город представлял собой пепелище, усеянное трупами и обломками зданий, языков пламени пожаров, багровых разводов крови, смешанной со слезами и высохшей на тротуарной плитке. Почти поэтично, если бы правда не была бы такой жестокой и трагичной. Если бы от неё не хотелось разрыдаться и выть, что люди вообще способны делать такое с себе подобными. С каждым новым днём войны, Оптимус чувствует каждую смерть будто от него отрывают кусочек его души. Он обязался себе выписывать в блокнот имя каждого умершего под его командованием солдата. Это ведь... Долг? Помнить. Спасти любой ценой. Беречь. Сейчас ему сложно думать о долге, когда под тракторной подошвой берцев хрустит стекло и поднимается пыль. Форма прилипла к потному телу, разгрузка побрякивает карабинами при каждом шаге, но это не главное в его мыслях. Он не оставляет попыток найти сигнал своего раненного солдата, которого придавило обломками. Он должен найти... Иначе... Кто, если не он? Иначе этот молодой рекрут умрёт и Оптимус будет знать, что это ЕГО вина. Его же ждет мама. Как Оптимус будет смотреть ей в глаза и говорить что "её сын был героем, погиб, защищая доблесть Автоботов...?" Нет. НЕТ! Глупые, затасканные слова. Никакие речи о доблести, славе и героизме не оправдают горе матери, потерявшей своего ребенка. Оптимус, с несвойственной ему интенсивностью, выбил ногой дверь ближайшей сталинки, от которой остались лишь 3 стены и вошел внутрь. Пусто. Людей не видно. Обгоревшая игрушка пчёлки на бетоне. У нее нет усика и лапки. Он медленно поднял ее и положил на подоконник выбитого окна. В этот момент, периферийное зрение уловило микро движение за 4 дверью слева, а в ухе треснул коммлинк. — Сэр, мы нашли его! Ког жив! — Молодой голос Балкхеда звучал почти с детской радостью, отбросив навязчивые мысли. — Рэтчет сказал: жить будет! — Я понял. Я немного задержусь, Балкхед. — С этими словами связь прервалась. Оптимус бы никогда не признался, ни себе, ни кому либо еще, как у него всегда отлегает от таких новостей. Он вскинул автомат, вздёрнул предохранитель и направил на четвертую дверь слева. — Выходи. Медленно. Я знаю что ты там. Он прислушался. Тишина. Ничего. Ноги сами медленно двинулись к проёму, он затаил дыхание, палец лёг на спусковой крючок, а лицо прильнуло к прицелу. Как только он остановился в проёме, на секунду ему показалось что к его ногам ломанулся кусок света. Ребёнок. Маленький блондин. Не стреляй, НЕ СТРЕЛЯЙ, ИДИОТ! Он в последний момент отдернул себя от выстрела. Сердце застучало в горле. Малыш протиснулся между ногами Оптимуса и косяком, ломанулся в коридор, выбежал к двери, через которую Прайм ранее вошел в здание, споткнулся и упал, отползая в угол. По коленкам потекла струйка крови, а глаза наполнились слезами. Юнцу на вид не больше 10-12 лет, одет он в какие то чёрные лохмотья и обмотан простынёй, видно его пытались защитить от холода. Глаза у него голубые, как небо, как васильки в солнечный день, такие яркие, такие цепляющие, будто ангел смотрит тебе в душу. Что Оптимус должен был сделать? У него самого не было чёткого плана. Ребёнок однозначно видит в нём угрозу и это нужно как-то менять. Он медленно опустил винтовку и поставил к стене. Его взгляд поймал руку, торчащую из под обломков в конце коридора. Трупно-белая, не двигается. Этот человек уже мёртв под завалами, скорее всего, он был ему родственником или попечителем. Оптимус показал ладони в дружелюбном жесте: "я не причиню вреда", и очень медленно, будто приближаясь к раненому дикому зверю, подошел ближе и сел в добрых двух метрах от него. Не нависать. Не пугать. Заслужить доверие. Мальчик вжался в угол, расплакался и зашмыгал носом. Оптимус не смотрел на него. Смотрел на пол, на стены, на пчёлку и тихо почти шепотом сказал: — Я не хочу причинять тебе вред. Я пришёл чтобы спасти тебя, забрать тебя отсюда. — Рука Оптимуса медленно соскользнула с колена на пол. Он ничего в ней не держал, он просто протягивал ее в жесте доверия. — Там будет еда. И тепло. Как у мамы в руках. Мальчишка ничего не ответил. Он продолжал трястись. Оптимус не считал сколько прошло времени, не вел учет тому, сколько он тут просидел, но в один момент парень просто бросился к нему в руки и позволил заключить себя в обьятия. Такой худой... Такой холодный. — Вот так... Ты очень смелый мальчик. — Оптимус шептал ему на ушко, поднимаясь на ноги с ним на руках, перекинул через плечо ремень винтовки и уже собрался уходить, когда мальчишка дернул его за ворот. — Пчёлка... — Это было сказано со всей детской скорбью и Оптимус остановился на секунду у подоконника. — Вот, возьми. Твоя пчёлка. — Он отдал игрушку мальчику, ведь даже самая разорванная, самая пыльная, сама грязная игрушка для ребенка может быть всем. Мальчик прижал ее к груди и постепенно перестал всхлипывать. — Ты хороший дядя. — Да... Я хороший дядя. ——— На базу Прайм прибыл тихо, на дежурстве в это время стояла Элита, но она успела лишь открыть рот, прежде чем он перебил её. — Я в порядке. В приоритете сейчас он - не я. Он чуть мотнул головой, мол: «не время говорить обо мне, посмотри на него», и кивнул в сторону мальчика, который представлял сейчас грязный, вонючий комочек у него на груди. Парень поглядывал из за плеча Оптимуса на Элиту и прижимал пчёлку к груди, но ничего не говорил и вжимался Оптимусу в руки. Дрожь вернулась. Ему снова страшно. — Она не причинит вреда. Никто не причинит. Тише, тише... — Он прошептал это мальчику в макушку и на последних словах голос на секунду дрогнул. Скорее. К Рэтчету. Накормить. Напоить. Помыть. Одеть. Сделать уже хоть что нибудь! Всё что угодно... Только не быть беспомощным. Оптимус мистическим образом умудрился смести своим присутствием даже пустое пространство перед собой, оставив Элиту в полном когнитивном диссонансе позади, и двинулся быстрым шагом в медотсек, как пуленепробиваемая стена только с одной целью: спасти. Лампы дневного света сменяли одна другую, чередуя свет и тень среди серых бетонных стен. Их раздражающее гудение было единственным заземляющим звуком, помимо собственных шагов, бьющих в голову Оптимуса как метроном и двух дыханий: дрожащего, хрипящего, тихого и сдержанного, сдавленного между зубов, пытающегося не сорваться. Это ребёнок. Почему... Ком подступил к горлу. О нет. О нет, нет, нет. Сейчас не время! СОБЕРИСЬ! Оптимус заставил себя сглотнуть и почти ворвался в медотсек, как при штурме военного объекта. Дальше всё что он помнит это собственный пульс, бьющий по ушам как два молота, то, как Рэтчет отдирает малыша от его рук и его кричащее, серьезное лицо. Он не помнит, кричал ли Рэтчет на ситуацию или на него. — Иди хоть душ прими, в конце концов! Оптимус! Ты меня слышишь?! — Прорвалось сквозь бесконечное "тук-тук, тук-тук, тук-тук" в голове — Я позабочучь о нём! ——— Дверь в душевые закрылась с щелчком, отдавшимся эхом от влажных кафельных стен, в стыках которых жила своей жизнью плесень. Вода конденсировалась на абсолютно любой поверхности и делала пол неимоверно скользким, за неисправностью ржавой вытяжки. Но это лучше, чем ничего. Они вообще должны быть благодарны за то, что у них есть горячая вода. Что у них есть свет. Что они не в руинах. Что они почти живут, а не выживают. В это время, а Оптимус принес мальчишку в начале второго часа ночи, он мог быть предоставлен сам себе. Единицы не спят в такое время. Кипяток забил о плитку. Затем о спину Оптимуса. Обжигающе обволок плечи и полился по лицу, рукам и животу. Оптимус POV Я думал: Я видел достаточно. Я думал: я знаю, что такое война, что такое потерять всё. Но этот ребёнок только что перечеркнул все мои аргументы. Это же просто ребёнок. Дети не должны собирать свое детство по окровавленным осколкам войны. Дети не должны бояться каждого шороха. Дети не должны быть обмотаны в грязную простыню, защищаясь от холода. Дети не должны быть в одной комнате с трупами. Дети не должны иметь такой взгляд! Почему самые невинные существа на этой планете страдают больше всех? В чём я ошибся? Где я просчитался? Эти глаза. ... Чёрт. Эти глаза... Полу-окоченевшей от времени, мыла и ещё черт-знает-чего мочалкой я начинаю тереть себе лицо, шею, плечи, грудь. Кожа воспаляется, краснеет, жжет и кипяток лишь усиливает это ощущение. Горячо. И пусть. Я заслужил. Зубы стискиваются рефлекторно, на лице появляется оскал, желваки ходят ходуном, я вижу это в отражении. На языке застряло шипение, но я не позволяю ему вырваться. Тело сопротивляется боли. Прими свою участь как следует, в конце концов! Это моя вина. Я должен был сделать больше. Я мог сделать больше, но не сделал. Конец Оптимус POV ——— Оптимус пропал. В ближайший час никто не видел, чтобы он выходил из душевых, в такое время некому было и смотреть за этим. ——— В это время в медотсеке: Рэтчет усадил мальчика на койку, тот попытался уползти от него, но медик мягко поймал его и вернул назад. — Сиди смирно. Я здесь чтобы помочь. — Парень опять пополз по клеенке и схватился за край стола. Рэтчет поймал его уже в который раз, но поднос со всеми продизенфицированными инструментами грохнулся на пол со звонким, металлическим клацаньем. Что эта шпана вообще себе позволяет?! — СИДЕТЬ! — Рэтчет рявкнул так, что голос отразился от стен и вернулся к нему же в ушные раковины громовым раскатом. Он пытался перебороть желание связать этого ребенка, потому что он препятствует своему же осмотру. Мальчишка замер. Ну наконец то. Рэтчет вырвал у него из рук его пчёлку и тут же пожалел об этом. Он дрожит. Это же просто ребёнок, он не делает это нарочно. Теперь Рэтчет знает точно: он не умеет работать с детьми. Черт, он полевой медик, а не педиатр! Однако это не избавило его от желания ударить себя по лицу со всего размаха. Идиот. ... Глаза... Эти детские глаза, в которых Рэтчет видел зеркало ясного небо, смотрели на него с ужасом затравленного зверька. Лицо Рэтчета смягчилось. Ушла хмурость, ушла показная злость, ушел этот яростный блеск в глазах. Лицо послушалось хозяина как по команде: "отпустить напряжение" Он мягко положил игрушку на стол рядом и начал разматывать грязную простынь на этом маленьком, дрожащем теле. — Прости парень... Прости. Я не хотел тебя пугать. С этого момента его руки работали настолько нежно, насколько это было возможно. Он больше не пытался говорить с мальцом, и так уже накосячил достаточно, он не хотел, чтобы после него малыш еще и заикаться начал. Профессиональному взгляду уже было всё видно: ключицы проседают как вешалки, явно голодал, видно последствия гипотермии и чёртовы вши, которые не стесняясь бегают даже по лбу. Рэтчет вовсю сосредоточился на своей задаче, видно это было по тому, что он не замечал ничего другого, кроме состояния своего пациента. Этот ребенок застрял у него надолго. Время для них перестало существовать Подать голос его заставили лишь шаги, судя по лёгкости — женские, остановившиеся в дверном проеме медотсека. — Я занят! А... Элита, это ты. Я отправил его в душ, он пришёл бледный, как труп. — Ты совсем не умеешь работать с детьми, Рэтчет. — Теперь ему это еще и в лицо сказали. Какой позор. ——— В будущем мальчик описал бы свой первый день у Автоботов как: "Никогда до этого в моей жизни я не имел такой пустой головы, как в тот момент. Когда на страх сил не оставалось, бежать не получалось, а теплые прикосновения напоминали мне что-то родное,"что-то" что я не могу вспомнить, невольно начинаешь доверять и отпускать все мысли. На самом деле я помню, как смотрел на грязь, смывающуюся с меня и чувствовал благодарность, просто я, наверное, был слишком затравлен, чтобы сказать банальное «спасибо»." В голове у него было пусто, когда женские руки донесли его до душевых, из которых ещё не сошёл пар после явного сеанса самобичевания кипятком, за что призрак присутствия сей личности получит в будущем хороший такой нагоняй.  Он почувствовал как его впервые за долгое время сажают в теплую воду в облупленный широченный таз, который использовался ранее для стирки формы, но сейчас пустовал. Вода плескалась медленно, бросала блики на его собственные ноги, пока его не начали поливать из ковша. Раны на коленках защипали и он дернулся в ее руках, но боль быстро сменилась блаженным теплом, разливающимся по всему телу, с головы до пят.  Когда зажжужала машинка, и мокрые, тщательно намыленные волосы посыпались с его головы, распадаясь на пряди, похожие на полоски золотой тесьмы, затем изчезали в намылевшейся пене, в его ладошках надулся огромный мыльный пузырь.  Он смотрел на него, как на чудо природы. По сути, оно им и было. Видеть то, как эта тоненькая пленка в свете ламп переливается всеми цветами радуги и едва колеблется от твоего дыхания действительно завораживает. Особенно если ты никогда не видел мыльных пузырей и тебя всю жизнь купали твёрдым, хозяйственным мылом, а после перестали купать вообще.  — Я...  — Он запнулся и зажмурился от попавшей в глаз воды. Пузырь лопнул. Парень замер на секунду, но не расплакался.  Он взглядом проверил на месте ли его пчёлка. Всё хорошо. На месте. Смотрит как он купается.  — Меня... — Он начал снова. Слова просто застревали, вставали поперёк горла и не выходили наружу никакими из усилий, но... Он хотел сказать. Просто пока не получалось.  — Меня зовут... Бамблби.