Волга ещё не замёрзла

      Руслан шёл по коридору, прижимая к груди стопку тетрадей. Левая рука уже привыкла к нагрузке, правая всё ещё была в гипсе. Синяки после первой сессии почти сошли, только на скуле осталось желтоватое пятно с заживающим рубцом. Он думал о том, что скоро снова к Гере, и от этой мысли сердце ускорялось не только от страха.       Впереди, у подоконника, стояла шайка. Гера курил, глядя в окно на серый двор. Вова сидел на подоконнике, засунув руки в карманы. Димон что-то листал в телефоне. А Коля смотрел прямо на Руслана, и его лицо расплывалось в ухмылке.       — Ру-усик! — Коля отлепился от подоконника и шагнул навстречу, перегораживая путь. — Дай-ка глянуть. — Он наклонился, разглядывая его лицо, как экспонат. — О, заживает уже. А жаль. Тебе идёт разукрашенное лицо. Гораздо лучше, чем твоя обычная постная рожа.       Димон заржал. Вова перевёл взгляд с окна на Руслана, но ничего не сказал.       Руслан сделал шаг в сторону, чтобы обойти Колю. Тот снова преградил дорогу.       — Куда спешишь? Поговори с нами. Расскажи, как тебе первая сессия? Понравилось? Будешь ещё?       Руслан молчал. Его левая рука сжала тетради. Он смотрел не на Колю, а на Геру. Тот стоял у окна, курил и, казалось, не обращал внимания. Но Руслан знал, что он слушает.       — Пропусти, — сказал он тихо.       — А то что? — Коля ухмыльнулся. — Гере пожалуешься? Так он тебя сам...       — Речной.       Голос Геры прозвучал негромко, но Коля замолчал на полуслове. Руслан повернул голову. Гера по-прежнему смотрел в окно, даже не обернулся.       — В четверг. В то же время.       Повисла пауза. Коля перевёл взгляд с Геры на Руслана и обратно. Димон оторвался от телефона. Вова чуть заметно дёрнул уголком рта.       — Понял, — сказал Руслан.       Гера затянулся, выпустил дым в приоткрытую форточку. Разговор был окончен.       Руслан обошёл Колю и пошёл дальше по коридору. За спиной раздался смех. Коля заржал громко, на весь коридор, и хлопнул Димона по плечу.       — Вот это я понимаю! Слышь, Коваль? Коротко и ясно. Вот так и надо учить этих обнаглевших. Никаких базаров, никаких угроз. Просто «в четверг». И он придёт. Куда он денется.       — Придёт, — согласился Димон. — У него родители под колпаком.       — Именно! — Коля проводил Руслана взглядом. — А ты, Речной, не опаздывай! Крест этого не любит!       Руслан не обернулся. Он шёл по коридору, чувствуя спиной их взгляды. Коля смеялся. Димон поддакивал. Вова молчал. А Гера так и не повернулся от окна.       Но когда Руслан уже сворачивал за угол, он на секунду обернулся. Гера смотрел на него. Всего на мгновение их взгляды встретились. Потом Гера отвёл глаза, затушил сигарету о подоконник и что-то сказал Коле. Тот заржал снова.       Руслан свернул за угол. Прислонился к холодной стене. Сердце колотилось с такой силой, что отзывалось пульсацией в виски. «В четверг. В то же время». Гера сказал это при всех. Назначил новую встречу как что-то обыденное, как расписание тренировок. И пацаны приняли это. Для них это было развлечением – смотреть, как Крест ломает обнаглевшего пловца. Для Коли – повод для шуток. Для Димона – способ убить время. Для Вовы – материал для наблюдений.       А для Руслана – единственное, ради чего он жил последние дни.       Он отлепился от стены и пошёл на пару. В голове крутилось: четверг. Ещё три дня. Он снова увидит Геру. Снова будет стоять под этой лампочкой. Снова будет ловить каждый его взгляд, даже если этот взгляд будет жёстким. Даже если за ним последует удар.       Он ненавидел себя за то, что ждёт этого. Но ничего не мог с собой поделать.

***

      Гера ждал его там же, у ржавой ракушки. Та же лампочка под козырьком, тот же снег, тот же запах бензина и старого железа. Только в этот раз он не курил. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на приближающегося Руслана.       — Синяки сошли, — сказал он вместо приветствия.       — Почти.       — Это ненадолго.       Руслан ничего не ответил. Стянул куртку, повесил на ручку гаража. Гипс всё ещё белел на правой руке. Он встал напротив Геры и приготовился.       Первый удар пришёлся в то же место, что и в прошлый раз – в живот. Руслан сложился, но устоял. Он уже знал этот удар, знал, как напрячь мышцы, как распределить вес, чтобы не упасть.       Гера заметил.       — Учишься, — сказал он. Это был не вопрос.       — Приходится.       Второй удар был в челюсть. Быстрее, чем в прошлый раз. Руслан не успел сгруппироваться, и голова мотнулась в сторону. В ушах зазвенело. Он пошатнулся, но удержался на ногах. Слизал кровь с губы в том же месте, где старая рана ещё не до конца зажила.       — Два.       Гера не дал ему передышки. Ударил снова, в рёбра. Руслан услышал собственный хриплый выдох. Боль была резкая, сильная. Он прижал левую руку к боку и согнулся.       — Больно? — спросил Гера.       — Да.       — Хорошо.       Он ударил ещё раз, в то же место. Руслан не удержался, упал на одно колено. Снег обжёг ногу холодом. Он тяжело дышал, глядя в землю. Кровь из губы капала на снег алыми пятнами.       — Вставай.       Руслан встал. Это было труднее, чем в прошлый раз. Тело уже помнило боль и сопротивлялось. Но он заставил себя выпрямиться. Посмотрел на Геру. Его глаза – золотисто-карие в жёлтом свете лампы – смотрели на него с каким-то странным выражением. Это была не ярость, не безразличие. Что-то, чего Руслан ещё никогда не видел в его глазах.        — Ты держишься, — сказал Гера. — В прошлый раз упал раньше.       — Я учусь.       — Чему? Терпеть?       — Этому тоже.       Гера хмыкнул. Закурил. Руслан стоял, ожидая продолжения. Но Гера молча курил и смотрел на него изучающим взглядом, как будто видел впервые.       — Почему ты не уходишь? — спросил он наконец. — Родителей уже не трогают. Ты мог бы не приходить.       — Сделка есть сделка.       — И всё?       Руслан молчал. Он мог бы соврать. Мог бы сказать «да». Но зачем? Гера знал. Он читал заметки. Он видел его на коленях. Он видел, как Руслан смотрит на него, даже сейчас, с разбитой губой и отбитыми рёбрами.       — Нет, — сказал Руслан. — Не всё.       Гера затянулся. Выпустил дым. Ничего не сказал. Просто бросил бычок в снег и снова встал в стойку.       — Продолжим.       И ударил. Снова. И снова. И снова. Руслан падал, вставал, снова падал. Он не считал удары. Он просто терпел. Гера бил методично, без ярости, но жёстче, чем в прошлый раз. Он проверял границы. Проверял, сколько Руслан выдержит. Проверял, сломается ли он, запросит ли пощады, откажется ли от сделки.       Руслан не сломался.       Когда Гера наконец остановился, Руслан стоял на коленях в снегу. Лицо превратилось в месиво. Рёбра горели. Левая рука дрожала. Но он поднял голову и посмотрел на Геру. В его синих глазах не было ни страха, ни мольбы. Только странное, почти невозможное удовлетворение.       — Всё? — спросил он.       Гера смотрел на него. Долго. Очень долго. Провел кончиком языка по небольшому сколу на зубе, по внутренней стороне губы.        — Всё, — сказал он наконец. — На сегодня хватит.       Он развернулся и пошёл. Не оглянулся. Руслан смотрел ему вслед. Снег падал на его разбитое лицо и таял. Где-то вдалеке взревел мотоцикл.       Он встал не сразу. Сначала отдышался. Потом опёрся на левую руку и медленно, очень медленно, поднялся. Достал из кармана старую футболку, которую специально взял с собой, и прижал к разбитой губе. Пошёл домой.       Шёл медленно, прихрамывая – из-за того, что каждое движение отдавалось болью в рёбрах. Но внутри было странное чувство. Как будто он прошёл испытание, он что-то доказал. Не Гере, а себе.       Он выдержал. Он не сломался. И Гера это видел.

***

      Дома его снова встретил запах супа. Мать ничего не сказала. Только посмотрела на его лицо, сжала губы и отвернулась к плите. Он сел за стол. Взял ложку левой рукой. Начал есть.       — У отца всё хорошо, — сказала мать, не оборачиваясь. — Лавку не закрыли. Проверка закончилась.       — Хорошо.       Она хотела добавить что-то ещё, судя по её напряжённым плечам. Но не добавила. Просто кивнула и продолжила мешать суп.       Руслан доел. Встал. Проходя мимо неё, он на секунду задержался.       — Спасибо, мам.       — За что?       — За суп.       Он ушёл в свою комнату. Лёг на кровать, уставился в потолок. Разводы от протечек, контур реки, лицо в углу. Всё как всегда, но сегодня он смотрел на них иначе. Сегодня он чувствовал не только боль. Он чувствовал что-то ещё – странное, горячее, пульсирующее где-то под ребрами в области сердца.       Он думал о том, как Гера спросил «почему ты не уходишь?». Как он смотрел – не с презрением, не с жалостью. С уважением? С интересом? Или с чем-то ещё?        Руслан закрыл глаза. Он знал, что это ненормально. Знал, что здоровый человек не будет искать в словах того, кто его избивает, скрытые смыслы и почти нежность. Но он давно перестал быть здоровым.       Он заснул с мыслью о том, что через несколько дней снова пойдёт туда. Снова увидит Геру. Снова будет стоять под этой лампочкой и ловить каждый его взгляд. Может быть, даже поговорит с ним. 

***

      К четвёртой сессии Руслан уже знал расписание наизусть. Каждый четверг, после пар, у ржавой ракушки. Гера никогда не опаздывал. Руслан тоже.       В этот раз он пришёл первым. Стоял, привалившись плечом к холодному металлу, и смотрел на лампочку под козырьком. Она всё так же мигала через раз, с тихим жужжанием. За эти недели он выучил каждый её перебой. Знал, что после третьего мигания она на секунду гаснет, а потом загорается снова. И в этот короткий миг глаза Геры вспыхивают золотом.       Он помнит это с самого детства. Ещё тогда, во дворе, когда Гера был просто мелким пацаном с вечно сбитыми коленками, а не Крестом, у него уже были эти глаза. Карие, а на солнце золотисто-зелёные.       Послышались тяжелые, до боли знакомые шаги. Он узнал бы их из тысячи – этот звук берцев по утоптанному снегу. Руслан отлепился от ракушки, выпрямился.       Гера вышел из темноты. Остановился в паре метров.       — Не надоело? — спросил он.       — Это у тебя надо спрашивать.       Гера ничего не ответил. Снял бомбер, повесил на ручку гаража. Водолазка сегодня была серая, а не чёрная. Руслан заметил это и мысленно обругал себя. Опять. Каждый раз одно и то же. Он замечает то, чего не должен замечать. Серую водолазку. То, как она обтягивает плечи. То, как Гера хмурится, когда смотрит на него. То, как дрожат его пальцы, когда он закуривает после. Он коллекционирует эти детали, как раньше коллекционировал фотографии. Только теперь они настоящие. Живые.       — Снимай куртку, — сказал Гера.       Руслан снял. Гипс уже почти не мешал – он привык к нему, как к собственной тени. Встал напротив. Приготовился.       Гера не ударил.       Просто стоял и смотрел. Долго. Слишком долго. Руслан чувствовал этот взгляд кожей, как будто Гера водил пальцем по его лицу, не прикасаясь. Он уже научился различать взгляды Геры. Этот был не злой, а изучающий. Как будто Гера пытался что-то понять и не мог.       — Чего ты ждёшь? — спросил Руслан. Голос прозвучал ровно, хотя внутри он был напряжен.       — Заткнись, — бросил Гера без злости. — Дай посмотреть.       — На что?       — На тебя. Ты изменился.       — В каком смысле?       — Не падаешь.       Руслан не нашёл, что ответить. Он действительно перестал падать. Не потому что стал сильнее, просто научился держать равновесие. Научился ждать удара. Научился читать движения Геры по тому, как тот переносит вес с ноги на ногу, как сжимает кулак в кармане за секунду до броска. Он выучил его, как выучил ритм лампочки.       Гера шагнул вперёд. Схватил его за грудки, но не для удара, а чтобы встряхнуть, впечатать спиной в ржавый металл ракушки. Руслан ударился лопатками, воздух вышел с глухим выдохом. Холод металла пробился сквозь футболку.       — Ты меня бесишь, — сказал Гера тихо. — Ты не просишь, не орёшь. Ты стоишь и смотришь, как будто это ты здесь главный.       — А ты хочешь, чтобы я просил?       Гера размахнулся. Руслан рефлекторно зажмурился – он не хотел, но тело среагировало само. Удар пришёлся не кулаком, как он ожидал, а открытой ладонью, хлёстко, по щеке. Голова дёрнулась, кожа загорелась.       Гера смотрел на свою ладонь, как будто сам не ожидал, что ударит вот так. Открытой рукой. Это было не по правилам. Это было слишком личное, как пощёчина.       — Открой глаза, — сказал он.       Руслан открыл. Их лица были в нескольких сантиметрах. Гера держал его за ворот, прижатым к стене, и смотрел. Тяжело дышал. И Руслан видел: в его глазах что-то мечется. Что-то, чему Гера не может дать выхода.       Гера тоже это чувствовал. Он смотрел на Руслана, на его синие глаза, на разбитую губу, на то, как он облизывает кровь, и не мог понять, что с ним происходит. Он пришёл сюда, чтобы бить. Он всегда приходил, чтобы бить. Но с каждой сессией это становилось всё труднее – не физически, а как-то иначе. Как будто каждый удар что-то менял внутри него самого. Как будто он не выбивал злость, а, наоборот, впускал что-то другое.       — Ты зачем сюда ходишь? — спросил он. Голос прозвучал глухо. — Родителей уже не трогают. Сделка выполнена. А ты всё равно приходишь. Зачем?       Руслан машинально облизал губу, и только потом понял, что на языке кровь.       — А ты зачем ждёшь?       Гера моргнул.       — Я не жду.       — Ждёшь. Каждый четверг. Я прихожу, а ты уже здесь. Стоишь, куришь. Не опаздываешь. Как на свидание.       Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Он сам не ожидал, что скажет это. Но сказал. И теперь смотрел на Геру, ожидая удара. Настоящего, кулаком, в челюсть, до крови. За такие слова.       Гера резко отпустил его, почти оттолкнул. Руслан пошатнулся, но устоял. Гера отступил на шаг. Его лицо было каменным, но Руслан видел, как в глазах мелькнула растерянность.       — Заткнись, — сказал Гера.       — Правда глаза колет?       Гера ударил в челюсть. Руслан отлетел, ударился плечом о ракушку. Из губы потекла кровь. Он медленно провел языком по внутренней стороне губы и сплюнул теплую кровь в снег.       — Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — На сегодня хватит?       Гера смотрел на него. На кровь на губе. На синие глаза, которые он даже сейчас не отводил.       — Сам решай, — бросил он. — Ты же у нас тут главный.       Он развернулся, схватил бомбер и пошёл прочь. У поворота остановился. Не обернулся.       — Через три дня жду без гипса. И без фокусов.       И ушёл.       Руслан прислонился спиной к холодному металлу. Закрыл глаза. Сердце колотилось. Губа горела. Щека, по которой пришлась пощёчина, всё ещё пылала. Он поднял левую руку, потрогал это место. Кожа была горячая.       «Как на свидание». Он сказал это вслух. И Гера не ударил за эти слова. Ну, почти. Ударил, но не за это. А за то, что Руслан попал в точку.       Он открыл глаза. Посмотрел на небо. Падал редкий колючий снег. Лампочка под козырьком всё ещё мигала. И где-то вдалеке, за гаражами, затихал звук шагов.       Что-то менялось. Медленно. Необратимо.       Руслан думал о том, что через три дня гипс снимут. Он придёт сюда с двумя работающими руками. И всё будет иначе. Он не знал, как именно. Но знал, что этот разговор про «свидание» что-то сдвинул. В нём. В Гере. Между ними.       Он наклонился, зачерпнул горсть снега и прижал к разбитой губе. Снег был холодный, колючий. Он держал его, пока челюсть не онемела.

***

      Гера ехал домой, разрезая морозный воздух Энгельса. Мотоцикл ревел под ним, но он почти не слышал этого звука, ведь в ушах всё ещё стоял голос Руслана.       «Как на свидание».       Он прибавил газу. Встречный ветер бил в лицо, но не помогал, не выдувал мысли. Они крутились в голове, как заезженная пластинка. Он вспоминал, как стоял напротив Руслана, как держал его за грудки, как ударил открытой ладонью. Не кулаком, а ладонью. По лицу. Он никогда так не бил.       Он вспоминал, как смотрел на его губы. Не специально, просто смотрел. Как Руслан облизал кровь, и как у Геры внутри что-то дрогнуло при этом движении. Как он заставлял себя отвести взгляд и не смог.       «Как на свидание».       Сука.       Он заглушил двигатель у своего подъезда. Снял шлем. В тишине, наступившей после рёва мотора, мысли стали громче. Он сидел на мотоцикле, сжимая руль, и смотрел в темноту. Что с ним происходит? Он пришёл туда, чтобы бить. Но сегодня он не хотел. Сегодня он хотел просто стоять и смотреть. На то, как Руслан вытирает кровь с губы. На то, как он по привычке трогает гипс. На то, как его синие глаза вспыхивают под лампочкой холодным светом.       Он хотел просто стоять рядом и курить. Без пацанов. Без ударов. Просто стоять.       Он поднялся в квартиру. Отца не было – снова командировка, или что там у него. Гера снял бомбер, бросил на стул. Прошёл в свою комнату. Сел на кровать.       Достал из внутреннего кармана телефон Руслана. Он всё ещё носил его с собой. Зачем? Он сам не знал. Привычка.       «Глаза на солнце зеленовато-золотые».       «Облизывает губы перед ударом».       «Он красивый, даже когда он зверь».       Он помнил их все. И все равно перечитывал в сотый раз.       Гера пролистал ниже – туда, до куда еще не доходил.       «Мы жили в одном дворе. Он левой рукой рисовал мелом на асфальте классики».       «Он защищал меня от хулиганов. Мелкий, и все равно лез в драку. Потом огребал».       «До колонии он был другим. Был нормальным. Я скучаю по нему».       Гера смотрел на экран. Строчки расплывались перед глазами. Он не помнил. Вообще. Ни двора, ни мела, ни хулиганов. Ни Руслана. Как будто кто-то вырезал этот кусок из его памяти и зашил края.       Отец говорил, что это из-за колонии. Он никогда не спрашивал подробностей. Не хотел. Но теперь, глядя на эти строчки, он чувствовал странную пустоту. Как будто у него украли что-то важное, а он даже не заметил пропажи.       Руслан помнил его. Помнил с детства. Помнил тем, кем Гера был до всего этого. И ради этого, ради того пацана, который рисовал мелом на асфальте и лез в драку за него, он терпел? Ходил сюда неделю за неделей?       Гера отложил телефон. Лёг на спину. За окном горел тусклый фонарь. Он не хочет больше бить Руслана. Вообще. Ни сейчас, ни через три дня, ни когда-либо. Он хотел просто стоять рядом. Курить. Смотреть, как снег падает на его чёрные кудри. Слушать, как он говорит, даже если эти слова бесят, даже если они бьют больнее кулаков.       Он не знал, что с этим делать. Он вообще не знал, что делать с тем, что чувствовал. Это не укладывалось ни в какие рамки. Крест не должен такого чувствовать. Сын полковника Маркова не должен такого чувствовать. Но он чувствовал.       Он закрыл глаза. За стеной шумела трасса. Снег шуршал по стеклу. И где-то глубоко внутри, под слоями льда и злости, что-то медленно таяло.