Волга ещё не замёрзла

      Вова позвал их к себе еще двадцать девятого числа. Просто сбросил в общий чат короткое: «У меня тридцать первого. Кто придет?» Коля отозвался первым, буквально через секунду: «Я». Димон прислал ответ следом: «И я». Гера не ответил вообще.       В итоге тридцать первого они собрались небольшой компанией. Сам Вова, Коля, Димон и пара знакомых с района – Лёха и Захар. Никакой банды, никакого «Креста». Просто парни, которые сидели вокруг наряженной елки, пили дешевое шампанское и отчаянно делали вид, будто всё нормально.       И поначалу почти получалось. Лёха без умолку травил тупые пошлые анекдоты, Захар ловко крутил в пальцах карты, показывая фокусы, а Коля ржал громче всех, требуя повторить трюк на бис. Димон для вида ворчал, что колода стопроцентно крапленая, но все равно открыто улыбался. Вова сидел в стороне, на широком подоконнике со стаканом колы, и наблюдал за ними со своим привычным выражением лица. Словно ждал чего-то. Или кого-то.       Но иллюзия праздника рассыпалась каждую минуту. Стоило за окном с грохотом взорваться очередному фейерверку, как Коля на секунду каменел, теряя улыбку. Каждый раз, когда по телевизору врубали бодрый праздничный концерт, Димон резко отводил глаза. И каждый раз, когда кто-то случайно ронял запретное: «А помните, как Крест в прошлом году...» – говоривший тут же осекался на полуслове, испуганно замолкая.       Гера так и не пришел. Не написал. Не прислал даже дежурной открытки. И эта звенящая пустота висела над праздничным столом, точно новогодняя гирлянда, в которой перегорела самая главная, ведущая лампочка. Вроде вокруг всё мигает и светится, а в комнате всё равно темно.       Лёха и Захар свалили около двух ночи, прихватив с собой коробку с остатками пиццы и початую бутылку шампанского, которую Коля великодушно им всучил. Как только входная дверь захлопнулась, тишина в квартире мгновенно изменилась. Она перестала быть праздничной или уютной. Натянулась опасно, до звона, готовая вот-вот лопнуть.       Они остались втроем: Коля, Димон и Вова. И глухое подспудное напряжение, которое весь вечер удавалось прятать за чужими анекдотами и карточными фокусами, наконец-то вырвалось наружу.       Коля перебрался на подоконник, Димон замер на табурете, а Вова устроился у двери, прислонившись спиной к косяку. Молчание между ними сделалось густым и тяжелым.       Коля без конца щелкал зажигалкой. Тяжелая хромированная «Zippo» с гравировкой в виде оскаленного волка – та, которую Гера подарил ему ровно год назад. Коля тогда еще торжественно поклялся, что ни за что её не потеряет. Не потерял. Зато потерял самого Геру.       Щёлк – короткая вспышка огня. Щёлк – погасла. Щёлк – пламя снова вырвалось наружу, отражаясь в стекле. Коля тупо смотрел на дрожащий огонек, не замечая ничего вокруг. Димон не выдержал первым:       — Ты сам во всем виноват.       Коля даже не сразу сообразил, о чем речь. Он повернул голову медленно, будто с трудом выныривая из-под толщи воды. Вспыхнувший огонек зажигалки задрожал в его пальцах чуть сильнее.       — Чего?       — Ты виноват, что мы сейчас здесь без Креста, — жестко отчеканил Димон. — Так что завязывай сопли распускать. Уж кому-кому, а не тебе.       Коля с громким щелчком захлопнул крышку. На кухне сразу потемнело – теперь ее изнутри подсвечивал только желтый свет уличного фонаря из окна.       — В чём я-то виноват?! — взорвался Коля. — Это Руслан его исподтишка фоткал! Из-за этого придурка все проблемы начались!       — Если бы ты изначально к Речному не лез, всё было бы нормально! — Димон резко повысил голос. Вова у двери едва заметно подобрался, контролируя ситуацию.       — Да если бы Гера сразу по-человечески сказал, что втюрился в него, я бы Речного и пальцем не тронул! — Коля уже откровенно кричал. Слова вылетали из него злыми, сбивчивыми пулями. — Я в толк не мог взять, какого хера Крест его так яростно защищает! Знай я всё с самого начала, я бы в сторону этого пловца даже не посмотрел!       Димон криво, недоверчиво усмехнулся:       — Угораешь, что ли? Да ты бы его еще сильнее возненавидел. Потому что ты сам Геру к нему ревнуешь.       Коля сорвался с подоконника. Стакан с недопитым шампанским в его руке опасно звякнул, пальцы побелели от напряжения.       — Чё ты сказал?!       Димон спокойно встретил его бешеный взгляд снизу вверх. Его поза оставалась расслабленной, ленивой, но в глазах зажглось то самое пламя, которое появлялось у него перед дракой.       — Ты ревнивая сучка, — раздельно, смакуя каждое слово, повторил он.       Коля наотмашь плеснул шампанское ему в лицо. Липкая жидкость ударила в лоб, потекла по щекам и волосам. Димон даже не зажмурился. Только желваки на челюсти заходили ходуном. Капли срывались с его ресниц, кончика носа и губ. Он медленно, пугающе плавно смахнул влагу ладонью. А в следующее мгновение взорвался.       Тяжелая бутылка, стоявшая на краю стола, оказалась в его руке быстрее, чем Коля успел выставить блок. Димон коротко размахнулся. Коля в панике попятился, запнулся о ножку табурета и с грохотом рухнул спиной на линолеум. Димон навалился сверху, прижимая его к полу. В долю секунды он с размаху приложил бутылку о край стола, и стекло с сухим звоном брызнуло во все стороны, превращая бутылку в розочку.       Вова, секунду назад казавшийся лишь наблюдателем, среагировал мгновенно. Он возник рядом бесшумной тенью. Без лишних слов Вова мертвой хваткой вцепился в плечи Димона и с силой рванул его назад, ломая траекторию удара.       — Пусти, блядь! — рявкнул Димон, яростно выкручиваясь, опасно размахивая бутылкой.       — Мне не нужны трупы в квартире, — ледяным тоном осадил его Вова, наваливаясь всем весом и блокируя его руки.       Димон с рычанием вырвался, отшвырнул колючий осколок бутылки в угол, и тот с дребезгом покатился под батарею. Дима резко развернулся к Вове:       — А ты вообще не лезь! Ты че, сука, новым Крестом себя возомнил?!       Коля тем временем кое-как поднялся с пола, хватаясь за стену. Его ощутимо шатало. По лицу хлестала густая темная кровь – когда они падали вперемешку с осколками, один из них глубоко располосовал ему бровь и задел скулу с щекой. Юшка заливала левый глаз. Коля раз за разом остервенело размазывал её рукавом, но она упрямо продолжала течь, капая на воротник.       — Это ты, Вова, во всем виноват, — выплюнул Белов. Его голос дрожал от дикой, звенящей ярости, которая наконец-то отыскала конкретную мишень. — Ты нас специально друг против друга настраиваешь. Думаешь, Креста заменишь?! Ему на смену придешь?!       — Геру никто не заменит, — тихо, но с пугающим весом произнес Вова, даже не шелохнувшись.       Димон резко развернулся к Коле. Его лицо сейчас выглядело по-настоящему страшным, но не от выпитого алкоголя, а от застарелой злобы, которая копилась слишком долго и теперь прорвала плотину.       — А ты, блядь, закрой ебальник и не гавкай! — гаркнул он на всю кухню. — Это ты, сука, виноват во всём! Ты! Вечно хвостом за ним ходил, ноги своему Гере лизал! «Герыч, скажи им! Герыч, подсади на спарринг! Герыч, я же твоя правая рука!» — Димон ядовито, с издевкой передразнивал его, и каждое слово шлепало по ушам хлеще хорошей пощечины. — Да ты без него никто! Пустое место, блядь! И всегда им был!       Коля застыл, упрямо прижимая потемневший рукав к рассеченной брови. Кровь мерно капала на линолеум. Кап, кап, кап. Он тупо смотрел на Димона: на его перекошенное от злости лицо, на слипшиеся от шампанского волосы, на ходящие ходуном кулаки. А затем произнес тихо, почти без эмоций:       — Я знаю.       Димон осекся на полуслове, так и замерев с открытым ртом.       — Что?       — Я знаю, что я без него никто, — повторил Коля, уставившись в пол. — И без тебя. Я всё знаю. Думаешь, мне это нравится? Думаешь, я сам этого не понимаю?       Он в очередной раз смахнул кровь со щеки. Плотный манжет кофты стал совсем бурым.       — Я не ебу, кто я теперь. Без нашей компании. Без Креста. Без всего, чем мы жили. Вы – это вообще всё, что у меня осталось. И ты. И Вова. И Гера… даже если он нас кинул. А вы…       Он резко оборвал сам себя, махнул рукой и развернулся. Тяжело дыша, Коля вышел из кухни. В коридоре скрипнула дверь, а затем воцарилась тишина. Он не ушел из квартиры, просто замер в полумраке прихожей, бессильно привалившись плечом к стене.       Димон остался стоять посреди кухни. Его грудь ходила ходуном. Вова по-прежнему хранил молчание. На полу среди острых осколков лужица шампанского медленно мешалась с каплями свежей крови.       — Блядь, — глухо выдохнул Димон в пространство. И зашагал в прихожую.       Коля торчал у вешалки, продолжая зажимать рану. Кровь уже начала сворачиваться, но одежда была безнадежно испорчена. Он даже не повернул головы, когда Димон подошел вплотную.       — Дай посмотрю, — хмуро буркнул Димон.       — Отвали.       — Дай, говорю, повернулся быстро.       Он силой развернул Колю к себе за плечо. Придирчиво осмотрел глубокое рассечение над глазом, длинный порез от скулы до щеки. Нащупав в кармане джинсов скомканную, но относительно чистую бумажную салфетку, Димон с силой прижал ее к ране. Коля со свистом втянул воздух через зубы:       — Больно, сука!       — Терпи. Сам нарвался.       — Это ты на меня кинулся!       — Потому что ты долбоёб! — Димон весомо прижал Колю к стене, так что его затылок глухо стукнулся о бетон.       — Ты помочь пришел или продолжить? — огрызнулся Коля, но дергаться перестал.       — Мы все хороши, — вдруг тихо произнес Димон. В его голосе исчезли колючие, агрессивные нотки.       Коля замер. Салфетка в пальцах Димона всё еще закрывала его бровь, и их лица находились совсем рядом. Коля всматривался в него, подмечая и мокрые вихры волос, и мелкие брызги шампанского, застывшие на ресницах. От Димона остро пахло спиртным и сладкими новогодними мандаринами.       — Помогаешь ревнивой сучке? — едва слышно спросил Коля, и на его губах промелькнула слабая, вымученная усмешка.       — Угу. Кто еще такому дебилу поможет, — Димон наконец убрал пропитавшуюся салфетку и оценил результат. Разрез выглядел паршиво, но кровь остановилась.       Он отступил на полшага, но уходить не спешил, просто устало привалился спиной к той же стене, прямо рядом с ним. Плечом к плечу. Двое пьяных, побитых и абсолютно потерянных пацанов.       — С Новым годом, — негромко сказал Димон.       — С Новым годом, — отозвался Коля.       Они так и остались стоять в темном коридоре, слушая, как за окнами далекого, чужого города беззаботно и шумно гремят праздничные фейерверки.

***

      Мама Руслана ушла спать сразу после боя курантов, устав от предновогодней суеты, и в комнате воцарилась ленивая праздничная полудрема. Отец устроился в кресле и теперь клевал носом, но упрямо не желал выключать телевизор. На экране, звеня бокалами, перебивали друг друга Нагиев и Ургант. Их дежурные шутки про прошлогодние салаты тонули в сонной тишине. В кадре появился Киркоров в огромной сверкающей короне и костюме из перьев.       — Ну павлин! — зевнув, вынес вердикт отец.       Руслан тоже то и дело закрывал глаза. Сон наваливался тяжелой волной, но он упрямо сидел на диване. Какое-то смутное, зудящее предчувствие не позволяло ему просто встать и уйти в свою комнату. Он чего-то ждал.       И ожидания оправдались. Телефон в кармане резко звякнул. Руслан взглянул на экран, и сон как рукой сняло. Он вскочил так порывисто, что едва не перевернул тарелку с оливье.       — Ты куда это? — отец оторвал тяжелый взгляд от телевизора.       — К другу. Я быстро.       — Ладно, — вздохнул тот. — Только не задерживайся.       Руслан уже на ходу натягивал куртку. Хлопнула входная дверь. Отец несколько секунд растерянно смотрел ей в след, а затем снова повернулся к мерцающему экрану.       Ночной воздух после душной квартиры показался обжигающе холодным. Руслан шел быстро, почти бежал, пряча лицо в воротник куртки. Сердце колотилось не то от быстрой ходьбы, не то от глупой тревоги. Подъезд Геры встретил его привычным запахом сигаретного дыма и темнотой. Руслан поднялся на нужный этаж, коротко толкнул незапертую дверь.       Он шагнул в квартиру, и к его ногам тут же бесшумным снарядом прилетел кошак. Чёрный, тощий, с огромными круглыми глазами. Он принялся яростно обнюхивать обувь, тычась мокрым носом в шнурки. Руслан замер от неожиданности. Он никак не ожидал увидеть здесь домашнее животное. В его представлении жилище Геры всегда выглядело иначе: голые стены, боксёрская груша в прихожей и глухая тишина. А тут – живое существо.       Руслан присел на корточки и осторожно протянул руку. Кот на секунду замер, понюхал пальцы, а затем внезапно вцепился в них зубами. Он принялся остервенело молотить ладонь задними лапами с диким азартом, будто сражался с опаснейшим врагом.       — Как зовут? — Руслан поднял голову, не отрывая руки от кошачьей шерсти.       Гера стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них сверху вниз. В его взгляде промелькнуло что-то странное – не раздражение, а скорее едва заметная ревность. Будто ему не понравилось, что этот дикий кошак так легко подпустил к себе чужака.       — У него нет имени, — глухо отозвался Гера.       — Почему?       — А зачем? Его никто не зовёт.       — Так это мальчик?       Гера равнодушно пожал плечами:       — Не ебу.       Руслан поднялся, сбросил куртку и потянулся к замкам обуви. Кот тут же потерял интерес к его рукам, переключившись на шнурки ботинок. Тяжелые армейские берцы Геры, стоявшие рядом, он почему-то обходил стороной – то ли уже наигрался, то ли прекрасно знал, что от этой обуви лучше держаться подальше.       Гера наклонился, перехватил кота за шкирку и поднял на уровень груди. Тот обмяк, покорно вытянувшись в струну, и только кончик хвоста раздраженно дергался из стороны в сторону. Руслан подошел ближе, почти вплотную, наклоняясь к пушистому животу.       — Это девочка, — вдруг заключил он.       — С чего взял? — Гера смотрел на его макушку сверху вниз.       Руслан стоял так близко, что сделай Гера движение навстречу – и уткнулся бы носом в его волосы. От них остро пахло уличным морозом и чем-то неуловимо домашним, вроде недорогого шампуня.       — Дай-ка, — Руслан осторожно приподнял кошке хвост. — Точно девочка.       Он улыбнулся, глядя снизу вверх. Гере эта новость почему-то пришлась не по душе. Все это время он был уверен, что приютил кота. Успел привыкнуть к этой мысли. А теперь выходило, что он делил территорию с кошкой.       — Где ты её нашел? — спросил Руслан.       Гера поморщился – кошка принялась карабкаться по его черной водолазке вверх, к шее, больно цепляясь когтями за ткань.       — В подъезде валялась, — неохотно буркнул он. — Думал, дохлая.       Он аккуратно снял ее со своего плеча и опустил на пол. Черный комок тут же метнулся в сторону кухни, и только хвост мелькнул. Руслан с улыбкой проводил ее взглядом. А Гера в это время продолжал смотреть на Руслана.       — Идём, — наконец глухо нарушил тишину Гера и толкнул дверь в гостиную.       Руслан вошёл в гостиную. В углу высилась огромная живая ель, пушистая, пахнущая настоящим зимним лесом, но совершенно голая. На ветках не было ни гирлянд, ни мишуры, ни шаров. Лишь на самой верхушке, на самом видном месте, одиноко висела единственная старая игрушка – блеклый советский шар с кривой звездой. Руслану это показалось странным: почему елка пустая? Почему именно этот шар? Но расспрашивать он не решился.       — Ты пьешь? — глухой голос Геры вырвал его из размышлений. Тот уже доставал из серванта тяжелую бутылку виски.       Руслан невольно округлил глаза. До этого момента он не пробовал ничего крепче пива, да и то, пару раз с пацанами после соревнований. Но вместо отказа он неожиданно для самого себя кивнул.       Гера с бутылкой в руке развернулся и направился в спальню. Руслан пошел следом, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги. Сердце колотилось в каком-то сумасшедшем ритме. Они вдвоем. Ночью. В квартире Геры. И Крест не орет, не скалится, не угрожает. Спокойно предлагает выпить. За всю свою жизнь Руслан о таком даже мечтать не смел.       Гера по-хозяйски опустился на край кровати. Черная кошка, неведомо как оказавшаяся здесь, тут же вскарабкалась следом и уютным клубком свернулась на его подушке. Руслан остался стоять посреди спальни, медленно оглядывая комнату.       В углу спальни сиротела гитарная сумка с потертыми кожаными углами. Было непонятно, скрывается ли в ней инструмент или она давно пуста. Рядом, на стене, пестрели боксерские медали за первые и вторые места, а под ними ровным рядом висели грамоты в рамках. На письменном столе Руслан заметил фотографию в простом деревянном багете. С глянцевой бумаги улыбался маленький Гера: вихры русых лохматых волос, выбитый передний зуб и абсолютно счастливые глаза. Мама обнимала его за плечи и смеялась. Руслан не знал, где она сейчас и что с ней, но отчетливо понимал: случилось что-то плохое.       Сквозь приоткрытую дверцу шкафа виднелись рабочие, измочаленные снарядные перчатки и форма – та самая красная майка Green Hill, в которой Гера неизменно заявлялся на физкультуру и мотался по соревнованиям. А вот на краю кровати лежала совсем другая пара перчаток. Чистые. Словно сувенирные.       Руслан молча перевел взгляд на Геру, одними глазами спрашивая разрешения прикоснуться. Гера едва заметно кивнул.       Руслан бережно взял их в руки. По белой коже тянулись размашистые маркерные автографы пацанов. А рядом с росписью Коли красовалось кривое, нарисованное явно в спешке сердечко.       Руслан осторожно провел подушечкой пальца по въевшимся в кожу чернилам. В груди болезненно сжался тяжелый ком. Он вдруг до боли четко представил, как Гера сидит на этой самой кровати в абсолютном одиночестве, перебирает пальцами автографы и вспоминает. То время, когда они все были неразлучны. Когда они смеялись.       Наверное, Кресту сейчас было невыносимо паршиво. Руслану сложно было до конца осознать эту глубину потери – у него ведь отродясь не водилось близких друзей. Кроме самого Геры. В глубоком детстве. Когда они были обычными пацанами из одного двора, игравшими в одной песочнице. А потом Гера резко оборвал связь. Нашел себе другую компанию. Стал Крестом. И Руслан остался один.       Возможно, Руслан испытывал тогда то же сосущее чувство брошенности, которое Гера переживает прямо сейчас? Но Руслан тут же отдернул эту мысль. Нет. Его детская обида не шла ни в какое сравнение с нынешней катастрофой Геры. Руслан тогда потерял всего одного человека. А Гера потерял вообще всех.       Он максимально аккуратно, стараясь не нарушить невидимый покой, вернул памятные перчатки на покрывало и поднял глаза. Гера смотрел на него в упор, безмолвно, не шевелясь.       Он налил виски в два стакана – себе на два пальца, Руслану плеснул на донышке, на пробу. Протянул. Руслан принял стакан, принюхался к дорогому древесному аромату со сладковатыми нотками и уверенно сделал глоток.       Вместо благородного вкуса рот обжого чистым пламенем. Горло тут же сковал спазм, отказываясь пропускать этот колючий огонь. Спирт резко ударил в носоглотку, намертво перехватив дыхание, а из глаз брызнули слезы. Кое-как протолкнув жидкость внутрь, Руслан судорожно, хрипло закашлялся. В желудке словно взорвалась бомба, а обожженная слизистая требовала немедленно запить этот кошмар хотя бы каплей воды.       Гера испуганно вскочил с кровати – такой бурной реакции он точно не ожидал. Грубо перехватив запястье Руслана, он потащил его на кухню. Наотмашь распахнул холодильник, выхватил двухлитровую бутылку колы и сунул парню в руки:       — Пей!       Руслан припал к горлышку. Пил жадно, захлебываясь, чувствуя, как ледяная газировка наконец-то смывает этот адский огонь с нёба. Кашель постепенно стих. Руслан опустил бутылку и шумно перевел дух, вытирая рот рукавом кофты.       — Ты же сказал, что пьешь, — хмуро бросил Гера, в упор глядя на него.       — Такое я не пил, — голос Руслана прозвучал сипло, но в глазах уже мелькнула смущенная усмешка.       Гера показательно закатил глаза. Забрав у него бутылку, он плеснул на дно пустого стакана буквально каплю виски и залил колой до самых краев – получилась откровенно детсадовская пропорция.       — Пробуй.       Руслан осторожно пригубил. На этот раз вышло отлично. Колкие газы приятно щекотали язык, а карамельный привкус колы полностью перекрыл спирт, оставив лишь легкое, согревающее тепло. Получилось что-то вроде сладкого компота.       Руслан одобрительно кивнул:       — Нормально. Вкусно.       Они вернулись в спальню. Гера привычно плюхнулся на кровать, перехватил свой стакан с чистым виски и сделал приличный глоток, спокойно, не поморщившись. Руслан неловко примостился рядом. Матрас был широким, но Руслан упрямо держался самого края, словно боялся занять чужую территорию. Пальцы сжимали стекло. В голове образовалась звенящая пустота, в которой испуганно метались обрывки мыслей: зачем Гера его позвал? Почему именно в новогоднюю ночь? Что делать дальше – сидеть и покорно молчать или попытаться заговорить? И главное, о чём?       В итоге они заговорили обо всем подряд. Точнее, говорил в основном Руслан – его всегда безудержно прорывало на болтовню, стоило как следует занервничать. Он сбивчиво рассказывал про бассейн и тренера, который вечно орет, но все равно упрямо ставит его на все заплывы, аргументируя это: «Речной, ты в воде как рыба, жалко такую скотину на суше оставлять».       Гера слушал. Изредка кивал, хмыкал, вставлял короткие «ясно» или «бывает». Он оставался немногословен, но Руслан слишком хорошо его знал: раз не прогоняет – значит, действительно слушает.       Разбавленный виски постепенно убаюкивал. Ближе к концу второго стакана Руслан почувствовал, как по телу разлилась ленивая, ватная слабость, а мысли сделались медленными и тягучими. Он расслабился и откинулся назад, облокотившись на стену. Теперь их плечи почти соприкасались, делясь друг с другом теплом. Гера лениво рассуждал о чем-то, связанном с боксерскими тренировками, но Руслан уже перестал улавливать конкретный смысл. Он просто слушал сам голос – низкий, ровный, с едва заметной хрипотцой. Пользуясь тем, что Гера смотрит в потолок, Руслан скользнул взглядом по его лицу и надолго задержался на рваном шраме, рассекавшем бровь.       — Откуда у тебя этот шрам? — спросил Руслан прежде, чем успел подумать. — На ринге пропустил?       Гера вдруг коротко усмехнулся, коснувшись пальцем старой отметины. Виски явно развязал ему язык.       — Если бы. Кувалда от покрышки отскочила и вскрыла бровь. Весь зал кровью залил.       Руслан уставился на него, на секунду перестав дышать. В захмелевшей голове эта фраза прозвучала как абсолютный бред.       — Какая кувалда? — опешил он. — И зачем бить ей по покрышке?       Гера запрокинул голову, оперевшись затылком о стену, и улыбнулся.       — Обычный инструмент, килограмм на шестнадцать. Берёшь, размахиваешься от плеча и со всей дури лупишь по тракторной шине.       Руслан всматривался в его лицо, тщетно пытаясь понять, шутит Крест или говорит серьезно.       — И зачем это? Ты же боксёр, а не… — он замялся, подбирая слово, но ничего адекватного на ум не пришло.       — Боксёр бьёт не просто рукой, — ровно начал Гера, и в его голосе прорезались менторские нотки. — Хороший удар рождается в самой стопе, идет через колено, бедро, закручивает корпус и только в финале вылетает через кулак. Называется «кинетическая цепь». А кувалда как раз учит тело работать как единый механизм. Когда ты разгоняешь этот кусок железа сверху вниз, включается абсолютно всё: ноги, спина, плечи, а главное – пресс. Мышцы скручивают корпус и выдают такую мощь, которую на обычных тренажёрах в жизни не накачаешь. После пары месяцев этой долбежки удар становится бетонным. Ну а шрам… — Гера хмыкнул. — Ручки расслабил на пятисотом повторе. Предплечья забились, отскок от резины не удержал. Вот инструмент обратно в лоб и прилетел.       Руслан слушал, едва приоткрыв рот. Спиртное окончательно взяло свое: он мягко привалился затылком к обоям. Перед глазами всё немного плыло, но парень упрямо продолжал смотреть на Геру. Слушал его рассуждения о механике боя и бетонных ударах. Крест чертовски редко бывал таким… увлечённым. Руслан вдруг осознал, что никогда прежде не видел его в своей стихии, без привычной агрессии и брони. И от этого открытия в груди разливалось густое тепло. То ли от алкоголя, то ли от чего-то совсем другого.       Когда Гера умолк, Руслан долго молчал, лениво скребя пальцем по стеклу стакана. А затем снова заговорил.       Он бессвязно плел что-то про тренера, про душный бассейн, про то, как в далеком детстве до паники боялся глубины. Но Гера уже не улавливал смысл слов. Он видел лишь то, как плавно двигаются чужие губы, как глупо и беззащитно Руслан улыбается после третьего стакана, и как его глаза влажно поблескивают в теплом желтом свете настольной лампы. И в этот момент внутри Геры что-то с треском щелкнуло. Многолетний, выдрессированный контроль подвел его – возможно, впервые в жизни.       Он резко перехватил Руслана за лицо. Одной рукой. Грубо. Сухие, жесткие пальцы намертво сжали скулы – не ласково, без намека на нежность, а так, как хватают за шкирку дикого зверя. Руслан мгновенно замолчал. Сердце с размаху бухнуло где-то в районе горла. Гера навис над ним непозволительно близко. Его зрачки расширились, сделав глаза черными в тусклом полумраке спальни. В них горело что-то пугающее – не злость, не привычная ярость, а темная смесь голода, отчаяния и глухого страха.       — Гера… — сипло выдохнул Руслан, но так и не договорил.       Гера поцеловал его.       В этом жесте не было ни капли нежности. Это вообще едва ли походило на поцелуй, скорее на резкий, отчаянный укус. Гера врезался в его губы с такой силой, что зубы болезненно стукнулись о зубы, а голову Руслана рвануло назад. На языке мгновенно расплылся солоноватый металлический привкус – то ли своей крови, то ли чужой, уже не разобрать. Лицо по-прежнему оставалось зажато в тисках жестких пальцев. Гера не отпускал. Он вжимался в него остервенело, с удушающим напором, будто пытался силой что-то доказать себе, ему, всему чертовому миру.       Руслан не думал сопротивляться. Он ответил мгновенно, без секундного колебания. Руки сами собой взлетели вверх, пальцы намертво вцепились в плотный ворот черной водолазки Геры, сминая ткань. Руслан отдавал эту скрытую агрессию назад с той же яростной жадностью, потому что ждал этого момента долгими, бесконечными месяцами. Потому что этот рваный поцелуй со вкусом боли и железа прямо сейчас становился лучшим, что вообще происходило с ним в жизни.       Гера дышал хрипло, рвано. Его пальцы вдавливались в скулы Руслана все сильнее, на грани перелома, но эта боль лишь затапливала сознание сумасшедшей эйфорией. Руслана до дрожи прошибало от осознания: Крест не контролирует себя. Он сорвался. Потерял хваленую выдержку. Целует так, будто от этого прямо сейчас зависит его жизнь. Настоящий, дикий, именно такой, каким Руслан его любил.       Они оторвались друг от друга только тогда, когда в легких совсем выгорел воздух. Гера выпустил его лицо резко, почти оттолкнув от себя. Развернулся и шумно, тяжело задышал. Его пальцы, секунду назад намертво сжимавшие скулы Руслана, теперь заметно дрожали.       — Блядь… — хрипло, надломинно выдохнул он в темноту комнаты.       Руслан не сводил с него глаз. Собственные губы горели живым огнем. Он коснулся подушечкой пальца нижней губы и слизнул выступившую каплю крови – там, где зуб Геры прошелся слишком глубоко. Но на эту боль было плевать.       Гера сидел, полулежа откинувшись на стену и уставившись в потолок, но его кулаки были сжаты до белых костяшек. В спальне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь их рваным, частым дыханием да ленивыми хлопками фейерверков за окном.       Руслан медленно, едва дыша, протянул руку. Осторожно коснулся плеча Геры. Тот не дернулся и не отстранился. Тогда Руслан увереннее провел ладонью выше: по предплечью, шее, затылку, где короткий ежик жестких волос ощущался колючим и горячим. Гера замер. Его дыхание сбилось, став еще более неровным.       — Посмотри на меня, — тихо, но твердо попросил Руслан.       Гера не шевелился, упрямо разглядывая потолок и до хруста сжимая челюсти.       Тогда Руслан сам повернул его лицо к себе мягко, но с той настойчивостью, которой он сам от себя не ожидал. Их глаза встретились в полумраке. Темные, почти черные от испуга глаза Геры и синие, парадоксально спокойные и уверенные глаза Руслана.       Руслан подался вперед и поцеловал его. На этот раз сам. Намного медленнее. Глубже. Без прежней яростной грубости, но с той же сокрушительной жадностью, что копилась в нем месяцами. Гера ответил не сразу. За секунду до этого в его взгляде промелькнуло дикое неверие в происходящее. Но затем барьеры рухнули окончательно. Его руки сами рванулись навстречу, стиснули плечи Руслана, сминая ткань кофты, и потянули на себя, намертво вжимая в свое тело. Теперь они целовались долго, взахлеб, будто отчаянно пытались наверстать то время, что они потеряли в глупом молчании.       На краю подушки кошка лениво приоткрыла один глаз, беззвучно зевнула и снова провалилась в сон. За окном всё так же беззаботно гремели праздничные фейерверки. В комнате было темно, тихо и очень тепло. И два человека, которые так долго, спотыкаясь, шли друг к другу через чужую боль, собственный страх и мнимую ненависть, наконец-то остановились.