Часть 40: Пожалуйста
2 июля 2026 г., 00:20
В комнате Геры пахло крепким кофе и дешёвой бумагой. На большом письменном столе теснились горы раскрытых учебников, методичек и чистых тетрадей в клеточку. Это было начало апреля. Гера и Руслан сидели плечом к плечу, сосредоточенно склонившись над столом, и монотонно переписывали лекции по устройству двигателей. Оба писали левой рукой.
Входная дверь в прихожей открылась с сухим, тяжёлым щелчком замка. В квартиру вошёл полковник Марков. Руслан мгновенно окаменел, а пальцы, сжимавшие шариковую ручку, заметно дрогнули. Он слишком хорошо помнил, что этот человек в погонах когда-то едва не пустил под ментовский каток всю его семью.
Полковник медленно прошёл по коридору, заглянул в комнату и окинул парней своим привычным, тяжёлым сканирующим взглядом. Ничего не сказав, он развернулся, прошёл на кухню, открыл холодильник и налил себе стакан ледяной воды.
Выпив её залпом, Марков вернулся, встал в дверном проёме, наблюдая, как двое парней упрямо ломают пальцы левой руки над чужими тетрадями.
— Как парни? — негромко спросил полковник.
Гера отложил ручку и поднял на отца глаза. В горле мгновенно встал удушливый, колючий ком, который пришлось переламывать через силу.
— Димона выписали, — тихо, ломая голос, заговорил Гера. — Дома сидит. Лицо заживает, но швы на языке… Ему говорить тяжело, шипит, буквы глотает. Но врачи сказали, речь со временем восстановится, если заниматься будет.
Полковник молча кивнул, продолжая буравить сына взглядом.
— А Белов?
Гера сглотнул, чувствуя, как в груди снова наливается паника. Он перевел взгляд на Руслана, и тот незаметно, едва ощутимо коснулся его колена под столом, давая опору.
— По Коле… результаты плохие, — выдавил Гера, и его пальцы сжались в кулак. — Врачи сегодня матери сказали… Сдвигов нет. Мозг почти не подаёт сигналов. Аппарат ИВЛ за него дышит, но если до конца недели он сам не начнёт… Нам сказали готовиться к худшему. Он умирает.
Полковник Марков долго стоял в дверях, глядя на лицо сына и застывшего, бледного Руслана. Затем он тяжело вздохнул, поправил воротник гражданской куртки и тихо произнёс:
— Пишите дальше. Завтра я сам съезжу к главврачу. Попробуем перевести его к военным хирургам.
Он развернулся и ушёл к себе, а в комнате снова повисла тишина, в которой двое парней продолжали левой рукой выводить буквы на бумаге, отчаянно цепляясь за призрачную надежду.
***
Русаков молча вел свой тяжелый внедорожник. В салоне пахло дорогой кожей, бензином и сладковатым, удушливым запахом свежей крови, которая крупными каплями падала с разбитого лица Костика прямо на велюровый коврик. Он сидел на пассажирском сиденье, сжавшись в комок, и его колотила крупная, непрекращающаяся дрожь от обморожения и животного ужаса одновременно. Когда они зашли в просторную, обставленную с тяжелой бандитской роскошью квартиру Русакова, Юра не дал Костику даже разуться. Он за шкирку отволок его в ванную комнату, облицованную холодным черным кафелем, и швырнул прямо на дно чугунной ванны. Костик вскрикнул, ударившись локтем, но тут же затих, преданно и испуганно глядя на Юру снизу вверх. Юра молча сорвал с него мокрый, пропитанный волжской водой пуховик, оставив парня в одной тонкой кофте. Нажал на рычаг смесителя. Из лейки душа тугими, жесткими струями ударила ледяная вода, смывая с лица Кости корку запекшейся крови, грязь и речной ил. Костик задохнулся, задергался под этим напором, пытаясь закрыться руками, но Юра жестко, наступив тяжелым домашним тапком ему на грудь, зафиксировал его на дне ванны. — Терпи, лисенок, — леденящим басом обронил Русаков, направляя ледяную струю прямо в рассеченные, лопнувшие губы Костика. — Чистым должен быть. В грязи гнить начнешь. Костик выл без звука, глотая эту воду вперемешку со слезами, пока Юра отмывал его от саратовского льда. В этой жесткости не было злости – Юра действовал как хозяин, который приводит в порядок свою испорченную, но всё ещё дорогую вещь. Спустя полчаса Юра своими большими, мозолистыми руками вытащил обмякшего, посиневшего Костика из ванны. Перенес его на широкую кровать в спальне, бережно укутал в тяжелое махровое одеяло. Костик стучал сломанными зубами так, что эхо разносилось по комнате. Юра принес из прихожей аптечку, а следом за ним в спальню, тяжело дыша, зашел невысокий лысеющий мужчина с кожаным саквояжем. Это был Семеныч, бывший челюстно-лицевой хирург из областной больницы, которого Юра уже пять лет подкармливал деньгами и вытаскивал из долгов. Семеныч знал: задавать вопросы Юре Русакову смертельно опасно для здоровья. Привезли зашивать – значит, надо зашивать. Врач брезгливо осмотрел лицо Костика, потрогал пальцами сломанный нос, отчего парень судорожно взвыл, и покачал головой. — Носовая перегородка всмятку, Юрий Николаевич, — тихо сказал доктор, доставая из саквояжа ампулы с лидокаином и инструменты. — И три передних зуба с корнем ушли, десна порвана. Одними нитками не обойдетесь, надо кость фиксировать и швы накладывать изнутри рта. Наживую он у вас от болевого шока загнется. — Делай, что надо. Я подержу, — коротко отрезал Юра. Русаков сел у изголовья кровати. Его огромные, тяжелые ладони легли Костику на плечи и лоб, намертво прижимая его к матрасу. Юра наклонился к самому уху парня, обдав его запахом дорогого парфюма: — Не дергайся, — пугающе мягким, почти нежным шепотом произнес он. — Доктор сейчас всё исправит. Лежи смирно. Ты заслужил это, Костенька. За косяки надо платить. Когда Семеныч начал вводить длинную иглу шприца с обезболивающим прямо в порванную десну и нёбо, Костик судорожно выгнулся дугой под одеялом. Из его глаз брызнули слезы, он мертвой хваткой вцепился в крест на шее Юры. Но под тяжелым взглядом Русакова он не посмел даже пикнуть. Врач работал быстро и грязно: металлический хруст вправляемого носа прозвучал в комнате страшно и отчетливо. Костик захлебывался кровью, которую Семеныч тут же откачивал маленьким ручным прибором, а Юра всё это время монотонно, успокаивающе гладил его по мокрым русым волосам, стирая капли пота с его пробитого лба. Спустя час лицо Костика превратилось в тугую, опухшую маску, стянутую десятками черных хирургических нитей, а ноздри были плотно затампонированы марлей. Семеныч молча собрал инструменты, взял со стола толстый конверт с долларами и ушел, тихо прихлопнув дверь. Юра остался сидеть на краю кровати. Он бережно, любовно поправил подушку под головой Кости. Тот смотрел на своего мучителя и спасителя мутным, пьяным от лекарств взглядом. Теперь его жизнь и его шрамы до последнего сантиметра принадлежали только Русакову. Юра сломал его на Волге, но прямо сейчас, чужими руками и своими деньгами, он собрал его заново. И эта жуткая забота была лучшим доказательством того, что Юра его не вышвырнет на съедение Энгельсу.***
Коля возвращался из комы медленно, словно продирался сквозь толщу застывшего бетона. Когда он наконец смог разлепить веки, больничная палата встретила его непривычной тишиной. Это был военный госпиталь, куда его личным распоряжением перевёл полковник Марков. Здесь не было писка приборов реанимации, а в окно мягко светило весеннее апрельское солнце. В затылке тупо гудело – шрам от свинцового кастета стягивал кожу, а перебитая нога в гипсе казалась чужой и неподъёмной. Он попытался пошевелиться, и грудную клетку мгновенно прошило острой вспышкой боли от сломанных рёбер. Коля прерывисто вздохнул, повернул голову и замер. На жестком стуле у его кровати сидел Димон. Его уже давно выписали, на нём была обычная чистая футболка, но лицо изменилось навсегда. На бледной коже виска темнел след от тяжёлого копыта берца, а губы пересекал тонкий, стянутый шрам. Димон выглядел старше, суровее. Заметив, что Коля открыл глаза, он медленно отложил в сторону книгу, и его единственный уцелевший глаз испуганно и радостно расширился. Говорить он не мог. Коля смотрел на его изуродованное лицо, и внутри у него всё горело от разрывающего чувства вины. Вся его пацанская броня, весь этот глупый страх «зашквара» и недели трусливого молчания сгорели дотла. Коля с трудом сглотнул вязкую слюну. Он не стал ничего говорить, понимая, что слова больше не имеют веса. Превозмогая дикую, ломающую кости боль в рёбрах, Коля медленно, дрожа всем телом от напряжения, высвободил руки из-под казенного одеяла и слабо развёл их в стороны, раскрывая навстречу Диме в немом, умоляющем объятии. У Димона подкосились ноги. Он сделал шаг вперёд, опустился перед койкой на колени и очень бережно, аккуратно, стараясь не задеть перевязанную грудь и затылок Коли, прижался к нему. Он обнял его так, словно Коля был самой хрупкой и драгоценной вещью на свете, уткнувшись лицом в его больничную пижаму. Коля мёртвой хваткой сцепил пальцы на его спине, закрывая глаза. Они так и сидели в тишине палаты, намертво вцепившись друг в друга, когда дверь тихо, осторожно приоткрылась. На пороге выросли Гера и Руслан. Увидев Колю, слабо, но упрямо сжимающего Диму в объятиях, и Димона, уткнувшегося лицом в его плечо, они на мгновение замерли. Ни тени насмешки или осуждения в их глазах не промелькнуло. Гера лишь понимающе, едва заметно прикрыл веки, а Руслан улыбнулся одними уголками губ, закрывая за собой дверь. Дима нехотя отстранился от Коли, вытирая рукавом мокрый уцелевший глаз и садясь обратно на стул. Коля обессиленно откинулся на подушки, тяжело дыша от боли в рёбрах, но на его разбитом лице прорезалась прежняя, слабая ухмылка. Он перевёл взгляд с Геры на Руслана и хрипло выдавил: — Ну ни хера себе. Тебя-то я здесь меньше всего ожидал увидеть, Речной. Решил лично проверить, добили меня или нет? Руслан негромко фыркнул: — Ага. Тебя хрен убьешь. Живучий как таракан. Гера примостился на край подоконника, засунув руки в карманы куртки, и внимательно оглядел друга. — Ну чё, Белый, с возвращением с того света. Готовь уши, сейчас я тебе буду всю картину раскладывать, а то ты почти месяц как в танке проспал. Коля устроился поудобнее, придерживая рукой ноющие рёбра, а Димон положил ладонь поверх его одеяла. И Гера начал рассказывать, возвращая Белова в реальность района. Он говорил об этом с горечью, цедя слова сквозь зубы. Саратовских не прикрыли. Полковник Марков подключил свои связи, Белов-старший надавил через управу, и менты за один вечер перещелкали почти всю банду Костика, но в СИЗО так никто и не сел. Под Юрой весь Саратов ходит – менты, чиновники, кто угодно. Он неприкасаемый. Всех отпустили через пару дней, чистых, как снег. И, конечно, Гера рассказал про Вову. Про то, как Марков-старший лично аннулировал его отсрочку по учёбе и отправил комнатного стратега драить палубу на Дальний Восток прямо посреди семестра. Коля слушал всё это и крепче сжимал пальцы Димы. Лавина, которую заварил Вова, сошла, оставив после себя шрамы, но район выстоял. Крест снова был у руля, а они с Димоном больше не были чужими друг другу.***
В квартире стояла оглушительная, непривычная после больничных палат тишина. Колю выписали всего пару дней назад, и он никак не мог привык заново к этому миру, где вокруг больше не гудела медицинская аппаратура, не пищали истошно датчики мониторов, не пахло удушливой хлоркой и медикаментами. Голова его была коротко, почти налысо острижена – жесткие русые волосы только-только начинали отрастать колючим ежиком. Багровый, еще стянутый шрам у виска, пугающе свежий, уходил под самые корни, исчезая где-то за ухом. Коля ходил по комнате из угла в угол, словно загнанный в тесную клетку зверь. Он вечно дёргался от любого шороха за дверью, судорожно проверял оконные шпингалеты, по нескольку раз дергал дверные замки и кричал на Димона по любому, самому пустяковому поводу. Старая районная привычка во что бы то ни стало доказывать, что он здесь хозяин и главный, вернулась к нему мгновенно, стоило только натянуть привычную уличную одежду. Вот только за всей этой напускной борзотой Димон слишком отчётливо видел его мелко дрожащие пальцы и тот самый панический страх, который Коля так безуспешно и яростно пытался спрятать. В какой-то момент Коля резко остановился посреди спальни, шумно, со свистом выдохнул сквозь зубы и со злостью обернулся к Димону, который всё это время молча сидел на краю кровати. — Да чё ты молчишь?! Чё ты пялишься на меня?! Светишь тут своими шрамами! — Коля закричал, но голос его сорвался на высокой, вибрирующей ноте. В глазах мгновенно блеснули отчаянные слёзы, которые он ни за что в жизни не позволил бы себе при ком-то другом. — Если бы я тогда… если бы я перед Захаром не ломался, блять… Из-за гордости своей тупой! Я бы успел, Дим! Нас бы не раскатали там! Это я… я виноват! Я тормозил… Он тяжело, прерывисто задыхался, готовый сорваться на истеричный крик или удар, хаотично размахивая руками. Коля всем телом подался вперед, напряженно ожидая, что Димон сейчас вскочит, начнёт спорить, орать в ответ, как они всегда делали, но Димон даже не шелохнулся. Он продолжал сидеть на краю матраса спокойный. Его бледное лицо со свежими, еще багровыми шрамами на губах не выражало ровным счётом ничего. Димон медленно, грузно поднялся. Он подошёл вплотную к бушующему Коле, перехватил его запястья и со страшной силой вжал его спиной в холодную стену. Коля яростно дёрнулся, рванулся вперёд грудью, но Димон держал мёртво. Его широкие пальцы на запястьях Коли были как литые стальные скобы – не вырваться, не провернуть руку. — Пусти! Я вообще-то с тобой разговариваю… — Заткнись, — негромко, с непривычным, мягким шипением произнёс Димон, наваливаясь сверху всем своим весом. Коля мгновенно замер. Его голос был низкий, ровный, но какой-то совершенно другой, не такой, как раньше. Он подействовал на него сильнее бешеного крика. Из-за тяжелой травмы повреждённый, укороченный швами язык Димона всё ещё слегка не слушался на стыках согласных. Чтобы говорить внятно, ему приходилось немного растягивать слова, нарочно замедлять темп, отчего голос казался пугающе спокойным. Это новое шипение, этот лёгкий, змеиный свист, прорывавшийся сквозь зубы, слишком отчетливо напоминал о том, что случилось. О сыром гараже. О Костике. О ноже, вспоровшем плоть. От этого звука Коле становилось не по себе, потому что он помнил. Помнил каждую секунду той чужой крови. — Помолчи, Коль, — повторил Димон, упираясь коленом между его бедер. — Хватит. Коля стоял, намертво прижатый к стене, и прерывисто, шумно дышал. Его грудь вздымалась часто и глубоко, то и дело касаясь груди Димона. Он смотрел на Димона снизу вверх: на его побелевший шрам на губе, на его упрямые, темные глаза, на жестко сжатые челюсти; и больше не мог выдавить ни единого слова. Димон смотрел прямо ему в душу, без тени прощения за былые обиды. Димон медленно, не разжимая железной хватки на запястьях, отлепил его от стены и одним весомым толчком повалил на кровать. Коля упал на спину, и матрас прогнулся под его весом. Он рефлекторно попытался приподняться на локтях, но Димка уже нависал над ним. Накопившийся за полтора месяца ад – страх смерти, разъедающая изнутри вина, безумные, бессонные ночи в душной больнице, когда Коля сутками лежал в коме, опутанный проводами, а Димон сидел у его кровати и не знал, очнётся ли он вообще, – всё это разом сорвало с них последние человеческие тормоза. Димон больше не собирался быть ведомым, не собирался оставаться в тени. Он забирал то, что Коля сам безоговорочно отдал ему ещё тогда, в реанимации, когда впервые за месяц открыл глаза и увидел Димона, сидящего рядом на жестком стуле с забинтованной головой и опухшим лицом. Их губы встретились с болезненным стуком зубов. Коля яростно рычал прямо в поцелуй, кусался до крови, безуспешно пытался перехватить инициативу, но Димон не давал ему сделать ни единого свободного движения. Он намертво прижимал его к матрасу всем своим весом, и его ладони с силой скользили по телу Коли, безжалостно срывая одежду. Чужая футболка полетела на пол. Тяжелые джинсы и белье следом. Коля остался лежать под ним полностью обнаженным – заметно похудевший после больничных коек, с остро выступающими рёбрами и бледной кожей, на которой у бедер еще виднелись грязные жёлто-зелёные следы от старых синяков. Димон на секунду остановился, тяжело и шумно дыша. Посмотрел на него сверху вниз и что-то в его лице дрогнуло. Он медленно наклонился и поцеловал Колю в шею, невесомо, пугающе нежно. Коля мгновенно замер, перестав брыкаться. Он совсем не ожидал этого. Не ожидал, что Димон, который только что с силой вжимал его в стену, способен так прикоснуться к его телу. От этого сумасшедшего контраста, от дикой грубости и внезапной нежности, от давящей силы и чуткой осторожности у Коли напрочь перехватило дыхание, а в груди сладко заныло. А потом Димон снова стал жёстким. Секундная слабость исчезла. Он одним движением перехватил оба запястья Коли своей широкой ладонью и жёстко завёл их над головой, намертво прижимая к промятой подушке. Коля рвано рефлекторно дёрнулся, но Димон держал его как каменные тиски. Свободной рукой он уверенно развёл бёдра Коли шире. Оказавшись полностью раскрытым, беззащитным перед ним, Коля замер, почти перестав дышать. Впервые в жизни он чувствовал себя настолько уязвимым. Разоруженным и голым во всех смыслах этого слова. — Открой рот, — с мягким шипением произнёс Димон. Голос его был тихим, прозвучал почти над самым ухом, и в нём не было и капли просьбы. Только приказ. Коля замер, чувствуя, как по спине пробежал мороз. Он понял, что именно Димон задумал, за долю секунды до того, как это случилось, и всё равно вздрогнул, когда два грубых пальца без всякого предупреждения скользнули между его губ. Они уверенно надавили на язык, и Коля инстинктивно попытался откинуться назад, уйти от этого давления, но Димон намертво зафиксировал его голову на подушке, не давая ни единого шанса уклониться. — Соси, — тихо прошипел он, глядя на него в упор потемневшими глазами. Коля возмущенно глухо зашипел, пытаясь дернуть зажатыми над головой руками, но всё-таки подчинился, окончательно теряя остатки уличной спеси. Его губы плотно сомкнулись вокруг пальцев Димона. Он начал медленно двигать языком, обволакивая их горячей, вязкой слюной. Это было до безумия унизительно, но в то же время дико, невыносимо возбуждающе. Его собственный член, уже налившийся твердостью, до боли упирался в живот Димы, и Коля физически чувствовал, как от каждого покорного движения языка глубоко внизу всё сжимается. Димон надавил сильнее, с тяжелой силой. Его влажные пальцы ушли еще глубже, почти до самого горла, и Коля рефлекторно захлебнулся, судорожно закашлялся под его весом. Из глаз мгновенно брызнули слезы, крупными каплями покатившись по бледным щекам к вискам, но Коля даже не попытался отвернуться. Он продолжал сосать, жадно, послушно, как побитый пес, глотая эти соленые слезы вместе со слюной, которая уже тонкой струйкой текла по его подбородку на смятую наволочку. Димон смотрел на него сверху вниз, тяжело дыша через нос, и в его потемневших глазах со шрамом на веке горело что-то дикое, голодное. Он физически наслаждался этой картиной. Наслаждался тем, как Коля Белов, который на улице всегда орал громче всех и строил из себя хозяина района, сейчас полностью замолчал. Как он подчинялся без единого звука. Как он сам, всем своим существом, отчаянно хотел этого подчинения. Когда пальцы стали достаточно влажными и скользкими, Димон медленно вытащил их изо рта Коли. Блестящая ниточка слюны потянулась от искусанных губ к его подушечкам и с тихим щелчком оборвалась, упав на мокрый подбородок. Коля хрипло, прерывисто дышал через открытый рот. Его глаза были красными и влажными от слез, а припухшие губы лихорадочно блестели в полумраке спальни. — На колени, — приказал Ковалёв, убирая руку от его лица. Коля подчинился беспрекословно, растеряв последние остатки уличного упрямства. Он тяжело перевернулся на живот и встал на четвереньки, упираясь дрожащими руками в промятый матрас. Его спина была напряжена до предела, худые лопатки остро выпирали под бледной после больницы кожей. Димон встал позади него, нависая широкой, темной тенью. Он по-хозяйски положил тяжелую ладонь на его поясницу, грубо вжимая Колю ниже к матрасу, и уверенно развёл его ягодицы свободной рукой. Коля сжался и замер, утыкаясь лицом в простыню, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается самой уязвимой, интимной части его тела. Димон приставил влажные, скользкие пальцы к самому входу. Коля до боли зажмурился, с силой вцепился зубами в угол подушки и весь подобрался, готовясь к неизбежному. Первый палец вошёл туго с непривычки, и Коля болезненно зашипел сквозь сжатые челюсти. Его тело отчаянно сопротивлялось чужому вторжению, мышцы судорожно сжимались, но Димон даже не подумал остановиться. Он двигал пальцем медленно, размеренно, разрабатывая его изнутри. — Расслабься, — негромко прошипел Димон, упираясь ладонью в его крестец. — Я пытаюсь, блядь! — глухо огрызнулся Коля прямо в ткань наволочки, даже не повернув головы. — Пытайся лучше. — Да пошёл ты! Я и так… Димон не дал ему договорить. Он резко, с силой надавил пальцем под нужным углом, и Коля мгновенно осёкся на полуслове. Его тело рвано дёрнулось, как от мощного удара током. Он бессильно рухнул лицом в подушку, на корню заглушая рвущийся из самого горла стон. Палец Димона отчетливо задел внутри что-то такое, от чего перед глазами Коли вспыхнули слепящие белые искры, а по всему позвоночнику сверху вниз пробежала обжигающая горячая волна. Коля замер, пластом вжимаясь в матрас, и его дыхание в секунду стало частым, рваным и свистящим. Вся его былая борзота, весь напускной гонор испарились без следа в одно единственное мгновение. — Вот так, — вкрадчиво прошипел Димон прямо ему в затылок, и в его изменившемся голосе сквозь легкий свист прозвучало хищное удовлетворение. — Молодец. Коля ничего не ответил. Он лежал неподвижно, уткнувшись лицом в подушку и судорожно ловя ртом воздух, и только его худые плечи мелко, непрерывно дрожали. Второй палец вошёл легче, но внутри всё равно горело живой, тугой болью. Коля пластом вжимался лицом в подушку, до боли в челюсти кусал влажную ткань и беззвучно глотал слёзы, которые снова частыми каплями текли по его щекам. Он не просил остановиться. Не пытался вырваться. Просто терпел, подчиняясь этой тяжелой силе. Димон медленно двигал пальцами внутри него, глубоко кружил, разводя их в стороны, растягивая стенки и подготавливая Колю к себе. Он чутко чувствовал, как чужое тело постепенно, уступая натиску, расслабляется, как мышцы перестают судорожно сжиматься. И тогда он, не теряя времени, добавил третий палец. Коля сдавленно вскрикнул, и от этой резкой вспышки боли его рука рефлекторно метнулась назад, вслепую пытаясь перехватить запястье Димона и прекратить эту пытку. Но Димон среагировал мгновенно. Он перехватил его запястье на полпути, со страшной силой завёл руку Коли за его собственную спину и жестко зафиксировал её там, лишая последней опоры. — Терпи, — с низким шипением приказал он прямо в затылок. Коля что-то глухо, яростно рыкнул в подушку, захлебываясь воздухом, но послушно терпел. Димон медленно убрал пальцы. Коля так и замер на четвереньках, тяжело дыша через открытый рот. Его тело было натянуто и напряжено до самого предела, каждая мышца мелко дрожала, каждый нерв был оголён. Коля слишком остро чувствовал эту внезапную пустоту внутри себя, и эта пустота теперь требовала немедленного заполнения. Он отчаянно хотел, чтобы Димон вошёл. Прямо сейчас. Но Димон демонстративно не торопился. Он плотно встал позади Коли и приставил горячую головку к самому входу. Только коснулся. Не вошёл ни на сантиметр. Просто прижался, давая Коле кожей почувствовать весь обжигающий жар своей плоти. Коля мгновенно замер, до боли впиваясь ногтями в матрас. Его дыхание окончательно сбилось. Он напряженно ждал – секунду, две, три, – но Димон за его спиной оставался неподвижен, изводя этим ожиданием. — Ну?— рвано выдохнул Коля, и его хриплый голос заметно дрогнул от нетерпения. — Чего ты ждёшь, блядь? — А ты попроси, — вкрадчиво прошипел Димон. Его измененный голос, смягчённый и замедленный тяжелой травмой, звучал в утренней тишине слишком ласково. — Чего?! — Коля яростно дёрнулся, пытаясь обернуться через плечо, но Димон тяжелой ладонью навалился ему на поясницу, жестко прижимая его обратно к матрасу. — Попроси, — непреклонно повторил он, наклоняясь ниже к его уху. — Скажи: «Пожалуйста, Дим, трахни меня». — Иди нахуй! — зло выплюнул Коля прямо в простыню, но его голос слишком сильно дрожал, и привычное ругательство прозвучало откровенно жалко и беспомощно. Димон чуть сильнее надавил головкой – самую малость, даже не думая входить, просто глубже растягивая судорожно сжавшийся вход, – и Коля сдавленно застонал, до упора вжимаясь лицом в подушку от этой невыносимой, дразнящей пытки. — Ну же, — вкрадчиво прошипел Димон, обдавая его горячим дыханием. — Ты же можешь. Ты просил у меня прощения, когда я не отвечал на звонки. Ты орал мне «ты мой», когда мы были у Вовы на хате. А теперь не можешь попросить? Всего три слова. Коля молчал. Его худые плечи мелко дрожали. Он слишком остро чувствовал, как горячая плоть Димона давит на него со стороны входа, и больше не мог думать ни о чём другом в этой вселенной. Ему было невыносимо стыдно за свою слабость, но эта слабость была ему жизненно необходима. Ему одновременно хотелось провалиться сквозь землю от этого унижения и чтобы этот сводящий с ума момент ожидания никогда не заканчивался. — Пожалуйста, — глухо выдавил он наконец в подушку. Голос был тихим, сдавленным, почти неслышным за его собственным тяжелым дыханием. — Трахни меня. — Громче. — Пожалуйста, Дим, трахни меня! — Коля почти прокричал это в темноту спальни, срывая голос, и последнее слово мгновенно перешло в оглушительный стон, когда Димон наконец мощно подался вперёд. Он вошёл в него одним плавным, тяжелым и глубоким движением, заполняя Колю до самого основания. Коля судорожно всхлипнул, всем телом вжимаясь лицом в матрас, а его побелевшие пальцы мертвой хваткой сжали простыню. Дима замер на несколько бесконечных секунд, давая чужому телу привыкнуть к этой тяжести. Он слишком остро чувствовал, как Коля судорожно сжимается вокруг него, туго, горячо. Его собственное дыхание стало рваным, на лбу крупными каплями выступила испарина, но Димон упрямо не двигался. Ждал, сжимая челюсти. — Живой? — негромко выдавил он. — Живой… — рвано выдохнул Коля, утыкаясь лбом в подушку. — Давай уже, Дим… Димон начал двигаться. Сначала медленно, со страшной, размеренной силой – глубокие, плотные толчки, от которых Коля застонал в голос, больше даже не пытаясь сдерживаться. Его исхудавшее тело беспомощно раскачивалось на четвереньках в такт этим тяжелым движениям, и он физически чувствовал, как глубоко внутри всё сжимается в один горячий, пульсирующий узел. Димон мертвой хваткой держал его за бёдра, крепко, до будущих багровых синяков от своих пальцев, и вбивался в него с жестокой точностью. Каждый его мощный толчок до конца выбивал из легких Коли остатки воздуха, стирал из головы последние мысли и безжалостно уничтожал остатки его хваленой пацанской брони. — Глубже, — сорванным, неузнаваемым хрипом выдохнул Коля, сам не понимая, откуда в нём взялись эти слова. — Что, мало? — опасно прошипел Димон, наклоняясь к самому его уху. Из-за травмы его шёпот стал похож на змеиное шипение. От этого звука, обжигающего кожу, у Коли волоски на затылке вставали дыбом, а по телу бежал мороз. — Тебе всегда мало, Белов. Всегда хочешь больше. Всегда хочешь быть главным. А сейчас? Кто главный? — Ты, — выдохнул Коля, больше не раздумывая ни секунды. — Ты, блядь… Доволен?! — Очень, — тихо прошипел Димон и с размаху вошёл особенно глубоко, всей массой вбиваясь в него и в упор задевая ту самую чувствительную точку. Коля дико закричал. Не застонал, не всхлипнул, а именно закричал во весь голос, срывая горло, и его исхудавшее тело судорожно выгнулось крутой дугой. Он кончил мгновенно, без единого прикосновения к собственному члену, без лишних ласк, просто от сумасшедшего осознания того, что Димка был внутри него, над ним, вокруг него, полностью забрав себе всю его жизнь. Его горячая сперма толчками выплеснулась на простыни, и Коля пластом рухнул лицом в мокрый матрас, тяжело, загнанно дыша. Но Димон и не думал останавливаться. Он продолжал двигаться, теперь уже намного быстрее, жестче, окончательно теряя привычный контроль. Коля, всё ещё судорожно дрожащий после собственного оргазма, больше физически не мог удерживать себя на четвереньках. Его ослабевшие руки подогнулись, плечи обмякли, и он по инерции сполз с края. Передняя часть его тела соскользнула с кровати вниз, и Коля с силой упёрся правой ладонью в холодные деревянные половицы, чтобы со размаху не стукнуться об пол головой. Его задняя часть осталась на кровати, вздёрнутая кверху, полностью открытая и абсолютно беззащитная. Из-за того что кровать была высокой, а Димон навалился корпусом вперёд, их тела теперь идеально, до сантиметра совпадали. Задница Коли торчала прямо перед Димоном, и тот ни на одну короткую секунду не прерывал своего бешеного, дикого ритма. Левую руку Коли Димон перехватил, с силой завёл высоко за спину и намертво зафиксировал в районе запястья. Коля оказался полностью обездвижен. Одна его рука упиралась в пол, на пределе сил удерживая вес тела от падения лицом вниз, а вторая была глубоко заломлена за спиной и надёжно зажата в тяжелом кулаке Димона. Он не мог пошевелиться. Не мог сделать ни единого вдоха без разрешения. Не мог даже попытаться подняться обратно на матрас. Ему оставалось только принимать каждый глубокий толчок, который с хрипом выбивал из него последние остатки воздуха. — Блядь, Ковалёв, — сорванным, прерывистым хрипом выдавил он, намертво упираясь лбом в собственную ладонь на холодном полу. — Это самая унизительная поза в моей грёбаной жизни. — Да? — прошипел Димон прямо в его шею, даже не думая сбавлять этот бешеный ритм. — А по-моему, тебе нравится. — Пошёл ты! Я тут… блядь… раком стою, а ты… — А я что? — Димон наклонился еще ниже, почти полностью лёг на его согнутую спину своим тяжелым корпусом. Его припухшие губы со шрамом оказались прямо у Колиного уха, обжигая мочку горячим дыханием. — А я тебя трахаю. И ты стонешь. Так что заткнись и получай удовольствие. — Я не стону! — А это тогда что? — Димон сделал особенно глубокий толчок, до упора задевая простату, и Коля громко застонал на всю спальню, даже не успев подавиться этим позорным звуком. — Вот это. Я слышал. — Это… блядь… нечестно… — Честно, — безжалостно прошипел Димон, смазывая согласные. — Ты сам просил. Сам сказал «пожалуйста». Так что терпи. Коля что-то прорычал в ответ, совершенно неразборчиво, но уже без какой-либо настоящей ярости. Всё его привычное сопротивление теперь было чисто символическим, пустой привычкой, и оба они это прекрасно знали. Димон продолжал мощно вбивать его в матрас, и с каждым новым толчком Коля всё меньше огрызался, окончательно затихая и растворяясь в чужой силе. Димон наклонился еще ниже и резко впился зубами в его худое плечо. Коля судорожно вздрогнул всем телом. А потом Дима размашисто шлёпнул его тяжелой ладонью по обнаженной заднице. Звук шлепка вышел громкий, хлёсткий, эхом разлетевшийся по притихшей спальне – такой, что Коля, будь он в своем обычном состоянии, мгновенно заорал бы от бешеного возмущения и с кулаками полез бы драться. Но сейчас он только жалобно, по-детски всхлипнул, чувствуя, как кожа огнем горит под грубой ладонью Димона, а его член, уже излившийся до этого, снова судорожно дёрнулся. — Ты… блядь… — только и смог выдавить он, утыкаясь носом в собственное плечо. — Что? — голос Димы прозвучал издевательски. — Нравится? Коля не ответил. Димон продолжил мощно и глубоко вбиваться в него, и каждый его тяжелый толчок теперь сопровождался либо новым хлёстким шлепком по ягодице, либо очередным укусом в плечо. Коля больше вообще не огрызался, только хрипел, загнанно ловил ртом воздух и намертво вжимался единственной свободной ладонью в холодные деревянные половицы. Его тело горело. Его задница полыхала от ударов. Его плечо нещадно саднило от укусов. И от всего этого дикого коктейля, от тупой боли, от сладкого унижения, от сумасшедшего, необузданного ритма Коля вдруг отчетливо почувствовал, как глубоко внутри снова всё сжимается в спазм. Он и подумать не мог, что сможет кончить второй раз так быстро. Но Димон сделал что-то особенное – то ли толкнулся еще глубже, то ли снова наотмашь шлёпнул по горящей коже, – и Коля окончательно сорвался. Его измотанное тело судорожно содрогнулось в конвульсиях, скудная сперма выплеснулась прямо на холодный пол, и он неминуемо рухнул бы лицом вниз на линолеум, если бы Димон крепко не держал его. Левая рука Коли всё ещё была заломлена за спину, и мёртвая хватка Димона просто не дала ему соскользнуть с края кровати. Он так и висел в этой позе, полностью лишенный сил, и не мог пошевелиться. Димон кончил следом, буквально через несколько секунд. Он вошёл до самого упора, впечатывая Колю в край матраса, и замер, изливаясь в него. Его низкий грудной стон смешался с Колиным хриплым, рваным дыханием. А потом Димон медленно, аккуратно отпустил его затекшее запястье и плавно вышел из него. Коля так и остался стоять, уткнувшись лбом в пол, не в силах подняться обратно, не в силах сделать ни единого движения. Его плечо нестерпимо горело, задница саднила, и он отчетливо чувствовал, как по внутренней стороне бедра медленно стекает горячая сперма Димона. — Ты меня убил, — сорванным, едва слышным хрипом выдавил он прямо в холодные половицы. — Блядь. — Живой же, — негромко, с шипением донеслось сверху, и Димон тяжело, обессиленно повалился на простыни. Он выглядел абсолютно довольным – настолько, насколько вообще мог выглядеть довольным человек с багровым шрамом на губе и повреждённым, стянутым хирургическими нитями языком. Коля медленно, с трудом превозмогая крупную дрожь в затекших руках, подтянулся обратно на матрас и пластом рухнул рядом с Димоном на спину. Они лежали неподвижно, тупо глядя в побеленный потолок, и никак не могли отдышаться. Оба потные, измотанные, полностью опустошённые этой бешеной вспышкой. Коля с усилием повернул голову набок и посмотрел на раскрасневшееся лицо Димки, на шрам на виске, на расслабленно прикрытые глаза. — Ты понимаешь, что я теперь неделю сидеть нормально не смогу? — прохрипел он, слегка растягивая слова от дикой усталости. — Понимаю, — лениво ответил Димон, даже не открывая глаз. — И тебе похуй? — Абсолютно. Коля тихо, хрипло фыркнул, утыкаясь носом в подушку. Но в этом фырканье больше не было ни капли прежней злости.
