Круговорот насилия

Он резал дальше, проникая под ребра.  Там, внутри, было тепло, жарко, горячо, бледные руки были в крови, ногти на руках ломались, в зеленых глазах видна правда — та, которая скрывалась за маской амнезии, та, которую сам Дарий так тщательно старался забыть, скрыть, лишь бы никто не увидел. Он слышал смех, громкий, вся пещера словно давила, сужалась, становясь сценой для игры кровавой похоти.  Жестокий мир, он никогда его не понимал, никогда не принимал, считал странным, ненормальным. Они не знали, на что он на самом деле способен — никто не знал. Никто кроме Кирилла. Смеются теперь двое, этот грохот разносится по пещере, словно крики из Ада, смешавшиеся в сумасшедшей какофонии.  Дарий трогает чужую горячую плоть, одежда вся в крови — она неудобная, горячая, парень срывает ее, откидывая в темный угол. Он больше не человек, раньше да, но не сейчас, когда он подушечками пальцев чувствует пульсирующее сердце.  — Ну же, Дарий, глянь на меня.  Второй участник этого действа в крови — весь почти, начиная с паха и заканчивая лицом. В глазах сумасшедшая похоть, смешанная с таким сильным удовольствием, что рыжему становится не по-себе; но стоит только почувствовать, как орган в руках качает кровь, продолжая биться, как тело приходит в норму, Дарий чувствует такое вожделение, такое желание, что сдерживаться больше не хочется. Он кидается к чужим губам, ударяясь о челюсть, но как же ему похуй сейчас на это, он просто кусает чужие губы так сильно, что изо рта блондина вырывает несдержанный хрип.  Весь мир для них исчез — остались лишь они двое. Бессмертный и сумасшедший. Самопринесенная жертва и самопровозглашенный мучитель.  Утробный рык слышится от рыжего, руки становятся грубее, сжимая чужое сердце. Кирилл выгибается, чувствует возбуждение такой силы, что не может сдерживаться больше.  — Дарий, сделай уже что-нибудь, не мучай.  Рыжему кажется, что он слышит всю ненависть, всю боль этого мира, что вся жесткость, существующая на планете, сейчас в нем, готовая вырываться вновь и вновь, вымещаемая на восстанавливаемом вновь и вновь теле блондина.  Сколько времени прошло: дни, часы, может, месяцы? Он не знал и знать не хотел — он просто брал, резал тело, вырывал органы одни за другими, считал ребра, с хрустом их выламывая, отрывал конечности, а после наблюдал, как они отрастают.  Каждый из них был виноват в этом и каждый из них повторял бы это снова и снова. Цикл пыток, насилия, согласованного, медленного, страшного, но не для них.  Сердце в руках колотится — Дарий проводит рукой по внутренней стороне чужих ребер, а после с криком вырывает его сердце. Рыжему известно прекрасно о том, что это крик не боли, это крик сладострастия, похоти, желания; чего угодно, но только не боли.  Кровь стекает по рукам, тело трется о тело, оба в крови. Чужие легкие далеко, грудная полость совершенно свободна. — Хочешь?  Вопроса достаточно. Кирилл знал, на что шел, прекрасно понимал, и все равно продолжал разрешать, намекать, давать согласие. Прекрасно знал, кто на самом деле за маской Данила скрывается, и ждал этого момента. Ждал, когда сможет осквернить непорочного, когда Дарий наконец появится перед ним — когда он откроет свою истинную сущность. Или, может, правильнее оно?  Дарий вгрызается в сердце, кровь течет по тощему телу, капает так красиво, что терпеть нет больше сил; Кирилл убирает очки в сторону(они, кажется, вообще единственное, что имело ценность для блондина), смотрит выжидающе.  Грань между реальностью и фантазией стирается полностью, когда чужой член оказывается между ребер. Стояк настолько крепкий, что блондин ощущает его почти у голосовых связок.  Хлюпающим звуком он выходит из диафрагмы, вставляя обратно, и так снова и снова, глядя глаза в глаза. Он, говорят, зеркало души — но, видимо, ни у одного из них не было души. Никогда. Ни за что, не за чем, они давно были простыми тварями, недостойными жизни, как животные, которых выращивают для убоя.  Дарий наклоняется к шее, прямиком туда, где сонная артерия, лижет, слизывая кровь, а после — укус. Он вырывает мышцу шею, артериальная кровь хлещет прямо в чужое лицо, оба они, кажется, уже от нее не отмоются. Никогда. Не зачем. Даже если помоются, даже если внешне будут абсолютно чистыми, внутри грязь останется.  Останется похоть, с которой Дарий смотрит в глаза блондина, пока трахает его в грудную клетку, приходясь по ребрам. Останется, вожделение, с которым Кирилл смотрел на рыжего, чувствуя, как внутри хлюпает кровь, чувствуя почти у самого горла чужой член.  Быстрые толчки, резкие, но уже совсем не приносящие дискомфорта, задевают голосовые связки, вызывая вибрацию, переходящую в крик, эхом раздающийся в пещере.  — И это всё?  Резко выходя из груди, Дарий спускается к ногам. Чужой член стоит колом, он деревянными движениями надрачивает ему, как будто пытаясь оторвать. Он встает на колени перед ним, словно животное, послушно выполняющее команду за командой.  Он тут ни разу не главный, он делает лишь то, что сам Кирилл одобрит. До тех пор, пока блондин хочет, до тек пор, пока разрешает относиться к себе, как к куску мяса, пока разрешает ебать его как последнюю блядь, пока дает пользоваться собой, как она ходом, Дарий будет делать всё, чтобы насытиться. Будет брать его по частям, будет отрывать конечности, будет отрывать голову раз за разом, зная, что она восстановится. Просто раз за разом, до тех пор, пока блондину не наскучит. До тех пор, пока самому Дарию не будет достаточно.  Он сосет чужой член как ебучую конфету, продолжая дрочить самому себе. Этот вид возбуждает до чертиков, когда этот монстр только что сожрал твое сердце, поглощая тебя по кусочку, стоит у тебя в коленях и послушно, как жалкая псина, выполняет твои команды.  Дарий не был больше человеком, даже если сохранял их обличие, он уже не был им внутри. Для него все потеряло хоть какой-то смысл, всё, кроме постоянного круговорота насилия, секса и каннибализма.  Кирилл кончает рыжему в рот в момент, когда Дарий почти полностью откусывает его член. Эти зубы, ах, он бы хотел иметь их в своей коллекции. Проглатывая, рыжий смотрел на Кирилла, зелеными глазами, в которых не так давно были счастье, радость, интерес, в которых была жизнь.  Вокруг не оставалось ничего, совсем ничего, словно во всем мире были только они. Словно весь мир сейчас состоял в них двоих, словно они сейчас и был этим миром.  Прошлое всплывало непонятными картинами, которые заглушал вкус крови, и Дарию было абсолютно плевать и на бабушку, и на паранормальное, и на Серегу. Он отстраняется от чужого члена, и губы сами расплываются в довольной, сумасшедшей почти улыбке. Тело не слушается, и в стенах пещеры снова разносится смех. Громкий, странный, он перерастает в истошный крик сумасшедших.  Они останутся тут навсегда, это и есть их проклятие. Пытаясь уничтожить мир, они не смогли совладать с собственной похотью, в них не было уже ничего человеческого — они стали животными, несмотря на всю их силу, их главным противником были их собственные желания.  И они им проиграли.