Lovesong..

      Петя знал, что Илья пускает на него слюнки. Илья этого, в принципе, и не скрывал, постоянно напоминая о своих наклонностях, написывая Гуменнику целыми днями, пока тот находился в России.       А еще Петр знал, насколько Малинин скучает. Вот прям неимоверно скучает и иногда измывается от тоски, что одному только Богу известно, как он не сорвался и не купил билеты в Питер. Роман Константинович, наверное, смотрит на Илью, как на умалишенного. Петя хоть и смеялся над таким сравнением, но скучал примерно с такой же силой, иногда замучивая Влада. Петр бы на месте друга давно б заблокировал себя.       Острая необходимость в том, что им нужно постоянно находиться рядом и получать хоть какую-то разрядку, ощущалась сильно. Но если в реальной жизни Илья смотрел своими голубыми, полными обожания и желания глазами, раздевал буквально ими Гуменника, подключая руки и делая это уже намерено и быстро, то по переписке.. его максимум, это был флирт. Хороший флирт, никто не спорил, но когда вы видитесь раз в три-четыре месяца на неделю, а если повезет, то на две, то флирта становится мало.       Петя еще во вторую их такую разлуку понял, что секс по телефону вообще не выход. Тактильный до ужаса Илья, который буквально был готов выть от нехватки поцелуев и объятий, чувствуя острую необходимость в них, просто не понимал, как можно заниматься сексом без секса. По картинке. По видео-связи, по звонку, как вообще это делать, — Малинин попросту не знал, что именно нужно делать. А еще он, оказывается, дико смущался. Его это стопорило и вместо возбуждения приносило разочарование. В большей степени именно Илье, который заливался румянцем и понятия не имел, что нужно сказать и в какой момент. Петя же просто смеялся и говорил, что все в порядке. Но на деле было все вообще не в порядке, учитывая то, что находиться без любимого человека столько времени, — это сложно.       Илья себя ощущал странно. Потому что одно дело видеть человека, трогать его, целовать, кусать, обнимать, чувствовать рядом, а тут он ощущал себя шизоидом, который дрочит на камеру. И не важно, что на экране был Гуменник. Важно было то, что он на экране, а не рядом с Малининым в одной постели, в одной кровати, в одном доме, да просто рядом, хотя бы на расстоянии протянутой руки. Блин, какое «хотя бы»?.. он за это «хотя бы» готов Богу душу отдать, хоть в него и не сильно верил.       Илья выливал свое неудовлетворение в тренировки: его стиль катания стал еще жестче, он стал еще агрессивнее прыгать. За этим всем наблюдал Роман Константинович с тяжелыми вздохами, слушая очередное “I’m fine, what’s wrong?”, вскинув брови. Малинин был неисправим. Но в целом, что папа ожидал от него услышать? Что Илье хочется трахаться, а он не может? Что Илья, в общем-то, может, но ему хочется только с Петей, потому что Петю он любит, потому что с Петей он встречается, потому Петя.. Петя далеко. Петя очень далеко, он в России, за десятки тысяч километров, в восьми часах от часового пояса в Вирджинии. Это угнетало. А очередной грязный выезд с жесткого четверного акселя — не особо.

***

      Это случилось в неопределенный момент времени.       У Гуменника в голове идей было много, он ими всегда пользовался, что-то рассчитывал по теории вероятности, что-то приходило к нему просто так. И вот, видимо, пришло.       Петр себя считал довольно привлекательным, а если слушать Илью, то он вообще секс-символ. Илью слушать вообще полезно было только иногда в таких вопросах, поэтому Гуменник полагался обычно лишь на отражение в зеркале и здоровую самооценку. Ему приятно было такое внимание от американской звезды фигурного катания, который при возможности был готов перед ним и на коленях посидеть, и еще каких гадостей поделать, и на ушко пару пошлостей шепнуть. Но это только при возможности, а «возможность» подразумевала личную встречу глаза в глаза, чего им двоим так не хватало.       Шутя по переписке слишком грязные шутки, подкатывая так, как подкатывают только пикаперы с десятилетним пройденным с особой тщательностью курсом обучения, перед камерой Малинин становился своей пятнадцатилетней смущающейся версией. Петя его понимал, но сделать они ничего с этим не могли.       Поэтому главный ум в их паре и дуэте, естественно Петр, решил заняться этой проблемой основательно.       Решение пришло нежданно-негаданно, как обычно и приходят умные, очень умные мысли. В голове крутилось это пресловутое «Все гениальное — просто!», когда в мозгу промелькнула мысль о том, что можно скинуть фотографию. Одну фотографию, обычную. Ну, не совсем обычную, такую не всем можно скинуть. А Илье можно скинуть. Потому что это же Илья, что он там не видел, чего он там не трогал и что где не целовал, собственно говоря?       Поэтому, стоя вечером у шкафа-купе после душа, вытирая волосы и заглядывая за открытую дверцу на полки, сканируя взглядом лежащие как-то неаккуратно вещи, Петр скользнул взглядом по полоске зеркала, которое было на двигающейся по полозьям дверце. А почему бы, собственно, и нет? Кто и что ему помешает?       Гуменник до сегодняшнего дня такого ничего не делал. Ну, кроме того раза в костюме спартак. Но это другое. А в остальном Петр как-то не думал об этом: до Ильи отношений не было, а рассылать дикпики в лс молодым девчонкам или не девчонкам, было не в его компетенции. Поэтому, открыв камеру на телефоне, он похлопал глазами, вздохнул и, приноровившись, щелкнул себя в зеркале, став как-то полу боком. Получилось, вроде, ничего. Хотя Малинину все обычно нравится, что Петя делает, кроме моментов, когда Гуменнику буквально силой надо тащить разомлевшего после секса Илью в душ, поэтому пусть сильно не возникает. Кто ж знал, что Илья не возникнет, а ебнется кукухой насмерть?

***

      Тренировка была бешеной. Илья был более менее адекватным, потому что он спал часов десять без перерыва, вообще не просыпаясь. Его вырубило где-то в двенадцать ночи, пока он слушал, как Петя готовит себе завтрак, а проснулся Илья только к одиннадцати, продрал свои глаза и то потому, что его зашел разбудить отец.       Рафаэль, казалось, решил вытрясти из Малинина всю душу. Там и так ее осталось чисто по крупицам: по пальцам пересчитать и то, пальцев многовато будет, но Илью решили прям распотрошить. То твиззлы у него не те, то выезды грязноваты, то дорожка шагов какая-то не такая. У фигуриста сил осталось совсем ничего. Кинув умоляющий взгляд на отца, Илья подъехал к бортику, оперся на него корпусом и покачал головой. На лоб упали мокрые прядки светлых волос. — Please help, — взмолился Малинин, — я тебя прошу, я буду мыть посуду every day, I will.. я не буду разбрасывать вещи. Dad, спаси.. — он состроил страдальческую гримасу и опустил голову на сложенные на бортике руки. — Решим вопрос, — покосился на Рафаэля Владимировича Скорняков и потер нос. Господь ему навстречу, аминь, спаси и сохрани.       Арутюнян, видимо, почувствовал на себе взгляд Романа, обернулся, поднял руку и неспешным шагом направился к нему. — Честно скажи, что ты такого ему сказал, что тебя решили казнить? — тихо спросил Роман Константинович сына, наклонив к нему голову, надеясь, что он успеет спасти Илью за минуту. — Про пятерной прыжок, — смазано ответил Малинин, наконец отдышавшись. — Опять двадцать пять! — известил громкий возглас Рафаэля всех о его приближении, — Рома, в кого он такой упертый? — Ну, — улыбнулся Скорняков, — скорее в Таню, чем в меня… — Рома, золото мое, — покачал головой тренер, складывая руки на груди, — он мне забил голову. Хочу, хочу, хочу, хочу.. — махнул Рафаэль ладонью, — вот сколько можно? Раз сказал ему «нет», два, ну не понимает же! Хочу, говорит, и все! Ну не время тебе, — он показал на поднявшего голову Илью, — не время. На удочке прыгай что хочешь!.. — Да я не хочу на уд.. — Хорошо, Рафаэль Владимирович, — заткнул Роман сына, — учтем, все будет. — Я ж могу без удоч.. — В общем, — опять начал Скорняков, улыбнувшись Илье улыбкой: «закрой нахрен рот», — понимаю, что нужно точить четверные. Все. Пока здоровье позволяет. Может в будущем.. — Вот в будущем разберемся, — цокнул Арутюнян, — если б не папка, — тренер пригрозил пальцем, — гонял бы тебя еще час. А то у него выезды грязные на акселе через раз, а ему пятерные подавай!       Малинин насупился, почесал бровь и заткнулся. Он и правда устал для таких выяснений отношений. Еще и с Петей хотелось поговорить. — Пап, — позвал он Романа Константиновича, — пап, ну I know how to jump fives. Ну да, не хочу пока вставлять in programs, ну пусть красивыми будут.. — Илья, блять, закрой пожалуйста рот, Бога ради, — потер ладонями лицо Скорняков, — сиди и не выпендривайся. Сказал Раф — нет, значит нет. — «Нет», «нет».. — фыркнул Малинин, заходя на покрытие и надевая на лезвия чехлы, беря в руки воду и откручивая синюю крышечку с треском.       Выпивая воду жадными глотками, он потянулся к заблокированному телефону. Введя пароль, он зашел в инстаграмм и без задней мысли нажал на какое-то скрытое фото от Гуменника, даже не подумав о том, что там может быть. В следующую секунду он выплюнул воду на телефон, давясь от кашля. — Что с тобой? — повернулся на него отец, краем глаза замечая открытую в телефоне фотку. Илья, покраснев так, будто его только что окатили кипятком, быстро выключил залагавший от воды телефон и уронил его на пол, рывком подняв его, все еще кашляя.       Роман моргнул, прикрыл глаза, сжал губы, чтобы не заржать, и отвернулся. — Пап, это не.. It's not mine.. — начал было оправдываться Илья, махая руками. — Да я уж понял, что не твое, — прикрыв рот рукой, сказал Скорняков, не смотря на сына. — Нет, I just.. он это.. — Малинин пытался подобрать хоть какие-то слова, но выходило все так, будто он ловил ртом воздух и краснел все сильнее. Пиздец. — Ну, все у вас хорошо, и я понял, почему ты дерганный, — взял он куртку с бортика, — слава богу, я пошел, иди в раздевалку за сумкой, жду в машине.       Илья с минуту наблюдал за тем, как папа уходит, что-то печатая в телефоне.       Он взял бутылку, выдохнул и быстрым шагом направился в раздевалку, снова открывая инстаграмм.

FUCK YOU, PETER

16:37

YOU FUCKING IDIOT

16:37

BECAUSE MY FATHER

16:37

OH MY GOD

16:38

HE SAW THIS PHOTO

16:38

      Роман в те десять минут, пока ждал сына в машине первое, что сделал, это засмеялся до коликов в животе. А второе, что он понял, что в целом понимает Илью. И может, совсем капельку, завидует Гуменнику. Ну, это так, чуть-чуть.

***

      Илья крутился вокруг репортеров, фигуристов, кидал свои фирменные улыбки и подмигивания, купаясь в лучах всеобщего внимания. Он делал так всегда. Как заведенная юла он лавировал между людьми, светясь от лившегося на него обожания со всех сторон, иногда оглядываясь через плечо, чтобы увидеть темную макушку, успокоиться немного и продолжить заниматься тем, чем он занимался.       Петр, казалось, следил за Малининым всегда. Смотрел на его светлую, голливудскую улыбку и залипал на Илью постоянно, когда они находились в одном помещении. Илья не был ведомым, он не был изменщиком, хоть и вел себя иногда раскованно, но повода для ревности не давал никогда. Или давал неосознанно, но Гуменник его ревновать не собирался, потому что знал, кто именно может сцеловать эту белозубую улыбку, чей обладатель обычно таскает петровы футболки и крадет утренние объятия.       Петр просто наблюдал. Зная, чья золотая цепочка висит у Малинина на шее, с каким кольцом и что оно в себя вкладывало. А еще зная, кто ждал его все это время, радуясь допуску российских спортсменов так, будто он сам из России.       Гуменник стоял ото всех чуть поодаль. Ему не особо нравилась та музыка, которая на данный момент играла на, как сказали бы русские, корпоративе после очередного соревнования, да и со всеми он переобщался, отпустив Влада танцевать так, будто тот был для этого создан (а он был создан) на танцпол, поэтому он стоял с колой в бокале и наблюдал. Просто наблюдал, опять залипая с глупой улыбкой на Малинина. — Никогда бы не подумал, — сказал голос где-то слева, — что человек, присылающий моему сыну голые фотки будет смотреть на него таким влюбленным взглядом.       Петр повернул голову, хмыкнул и отпил колу, зачесывая волосы на макушку. — Спрос рождает предложение, — хмыкнул Гуменник, вздыхая и снова находя светлую курчавую макушку взглядом, — спрос рождает предложение, Роман Константинович..       Илья обернулся, чуть нахмурившись, заозирался, наткнулся своими голубыми глазами на Петра, улыбнулся ему, поднял руку, показывая, что он, вот, здесь, мол.       А Петя знал, что он там. Потому что всегда смотрел и был рядом.