Проснулся и узнал, что женат

— Ты вообще знаешь, что перед входом принято стучать? — Шао Сы указал на дверь. — Выйди, закрой за собой и начни заново. Считаю до трёх. Два, один…… Ли Гуанцзун: — …… Шао Сы крайне редко прибегал к командному тону, но стоило ему заговорить именно так, как это производило сильнейший эффект. Привычное бесстрастие в сочетании с полной уверенностью в собственной правоте действовало на окружающих безотказно: они подчинялись, не успев опомниться. Ли Гуанцзун чисто рефлекторно отступил на два шага, прикрыл дверь и тотчас же дважды постучал: — Здравствуйте. Можно войти? Шао Сы решительно повернул внутреннюю защёлку. Под сухой щелчок замка он невозмутимо отозвался: — ……Нет. — Ну и ну! Ли Гуанцзун остался стоять в коридоре с совершенно растерянным видом, напоминая брошенного и всеми забытого ребёнка. Его неожиданное появление всё же разрядило гнетущую обстановку в комнате. Е Сюань заметно успокоилась, и её отношение к Чжоу Вэйпину утратило прежнюю колкость. В сущности, Чжоу Вэйпин оказался прав: он имел полное право распоряжаться собственной жизнью. Он вовсе не был обязан хранить верность ушедшему Е Цину до конца своих дней и не должен был соответствовать чужим идеализированным представлениям о вечной скорби. Е Сюань злилась лишь на то, что ему недоставало смелости признать своё прошлое под именем Чжоу Цзяньбана. Признать, что именно он когда-то делил кров с Е Цином, перебиваясь без гроша и порой не имея средств даже на аренду жилья. Признать, что именно он холодными зимними вечерами, когда пальцы над рукописью коченели от мороза, со смехом прижимал их к щекам любимого. «Когда я заработаю много денег, то куплю нам большой дом. Уедем туда вдвоём, подальше от чужих глаз. Если не захочешь выходить на улицу, сиди дома сколько угодно, будешь моей женой. Ты готовишь, я мою посуду. Разрешаю отвлекать меня, когда пишу, не рассержусь. Только каждый день пой мне, ладно? Я так люблю слушать тебя». Каждое слово из этих обещаний Чжоу Цзяньбана Е Цин записал в дневник, не пропустив ни единого. Должно быть, рука его летела по странице легко и радостно: в самом конце он добавил приписку: «Солнце скоро взойдёт, я в это верю». Вот только никакого солнца так и не случилось. Следующие четыре года Е Цин прожил в настоящем аду. — Думаю, нам стоит оставить вас наедине, — тихо произнёс Гу Яньчжоу. Он почувствовал, что не имеет морального права находиться здесь: подобные вещи участники разбирают между собой. — Поговорите спокойно, а мы с Шао Сы подождём снаружи. Шао Сы мысленно запротестовал: хочешь уйти, уходи. Зачем тащить меня-то? — Возможно, я смогу чем-то помочь, — парень лихорадочно подбирал предлог и в итоге выдал довольно натянутое объяснение: "Я всегда питал глубокое уважение к господину Е Цину…… Из её слов становится ясно, что в этой трагедии скрыты весомые тайны. Я просто не в состоянии остаться в стороне". К счастью, Е Сюань было совершенно всё равно, остаются ли посторонние. Цель у неё была одна: найти нужных свидетелей и через них выйти на след главного виновника. Прошло слишком много времени, самостоятельно докопаться до правды у неё не получалось. — Я хочу лишь узнать, кем был тот человек из богатой чиновничьей семьи, которого тридцать три года назад все называли Четвёртым господином (四爷, sì yé — обращение к влиятельному покровителю из привилегированных кругов), — пальцы Е Сюань непроизвольно сжались в кулаки, она изо всех сил старалась говорить ровно. — Я должна отомстить за Е Цина. По какому праву эта бессовестная тварь до сих пор благополучно живёт? По какому праву? Режиссёр Оу резко приподнялся на кровати. От этого порывистого движения закреплённая на тыльной стороне руки игла капельницы болезненно сместилась и едва не выскочила: — Что за чушь ты несёшь? Е Цин покончил с собой. О каком возмездии может идти речь? Е Сюань подняла на него тяжёлый, полный ярости взгляд: — Вы действительно верите в версию о самоубийстве? — А какие ещё могут быть варианты? Губы режиссёра побелели. Произнося эти слова, он, казалось, убеждал самого себя, однако страшная гипотеза уже засела в голове. Старик сорвавшимся от многолетнего курения голосом добавил: — Есть хоть какие-то доказательства? — «12 июня 1994 года. Сегодня снимались и снова было радостно, и снова грустно. Кажется, обрести свободу я способен только в вымышленном мире. Вчера вечером Цзяньбан обещал навестить меня, мы договорились встретиться в лесу за холмом. Он принёс лепёшки с зелёным луком, переживал, что из-за занятости я нормально не ел». Е Сюань цитировала записи дяди наизусть, и даже в её ровном исполнении горько-сладкий привкус тех дней ощущался в каждом слове. «На нём была старая одежда, обшлага рукавов вытерлись до бахромы. Я засмеялся и поцеловал его перемазанными в масле губами, а он ответил на поцелуй и увлёк меня на траву. Небо было таким синим. Я закрыл глаза. Очень люблю такую безоглядную нежность, когда всё кажется правильным и ничего не надо бояться…… Позволь мне обнимать тебя ещё немного, только так мы сможем продолжать вместе стоять против этого мира». Дневники Е Цина раскрывали его куда более хрупким, чем он казался снаружи. В этих строках, написанных глубокой ночью, когда в груди всё смешивалось в одно, сквозила тихая обречённость. Но Шао Сы был уверен: этот человек обладал огромной внутренней силой. Каждое утро он просыпался рядом с любимым и находил в себе мужество жить дальше. — «13 июня 1994 года. Четвёртый господин велел мне явиться. Не знаю, по какой причине, но этот человек мне неприятен. Он сказал, что знает мой секрет». — Это всё, что записано за тринадцатое число, — продолжила Е Сюань. — Одна короткая строчка, написанная небрежным, торопливым почерком. После этого целых полмесяца в дневнике пусто. У Шао Сы появилось нехорошее предчувствие. Этот Четвёртый господин, судя по всему, и стал ключевой фигурой в гибели Е Цина. Гу Яньчжоу редко вмешивался в чужие разговоры, поэтому Шао Сы незаметно толкнул его локтем и шёпотом спросил: — Ты что-нибудь знаешь об этом человеке? — Откуда? — Гу Яньчжоу удивлённо приподнял брови. — Тридцать три года назад я ещё и не родился. Последующие страницы Е Сюань пересказала кратко, не зачитывая. В те годы чья-то рука разоблачила тайные отношения Е Цина и Чжоу Цзяньбана. Окажись на месте Четвёртого господина кто-то другой, беду ещё можно было бы предотвратить. Но этот человек пользовался дурной славой записного развратника, бравшего всё, что приглянулось, без разбора. Его прежние партнёры-мужчины шли на это только под принуждением или ради денег. Е Цин же стал первым встреченным им настоящим геем, к тому же наделённым редкой, бросающейся в глаза красотой. Е Цин, разумеется, ответил твёрдым отказом. За внешней мягкостью в нём скрывалось поистине несгибаемое упрямство. Потерпев несколько неудач, влиятельный покровитель сменил тактику и перешёл к прямым угрозам. «Будешь послушным, угодишь мне, и всё будет в порядке……» В полутёмной бедно обставленной комнатушке, где из мебели имелся лишь ветхий деревянный стол, мужчина в аккуратно застёгнутой рубашке, оголив только нижнюю часть тела, навис над Е Цином и зашептал ему в ухо: «Ты ведь понимаешь, как легко отправить таких, как ты, на перевоспитание в тюремное учреждение. Даже если выйдешь потом, это клеймо смыть не получится уже никогда». «О-о……» Этот отвратительный тягучий стон, вызванный то ли слишком жёстким сопротивлением тела жертвы, то ли чем-то иным, ненадолго прервал его. Насытившись, он произнёс снова: «У тебя ведь есть молодой дружок, кажется, книжки пишет? Чжоу какой-то там. Может, отправить вас вместе, составите друг другу компанию?» Однако когда Е Цин наскучил Четвёртому господину, тот вовсе не собирался отпускать его, как обещал. В их закрытом кругу было принято делиться. В первый раз актёра привезли на одну из таких встреч, и он вернулся домой только спустя двое суток. «14 октября 1994 года. Пасмурно. Они все — просто скоты». Эти шесть слов занимали в дневнике отдельную строку. Долгое время в палате никто не нарушал молчания. Наконец Чжоу Вэйпин медленно осел на корточки и обхватил голову руками. Спустя долгую паузу из его горла вырвался хриплый, прерывающийся голос: — Я должен был заметить……Я должен был понять…… В те годы он был ближайшим человеком для Е Цина. Состояние партнёра он чувствовал лучше кого бы то ни было. Но предпочёл не спрашивать. Они ютились в крошечной развалюхе, не видя просвета ни в личной жизни, ни в профессии. Рукописи Чжоу снова и снова отвергали, порой им едва хватало на еду, и всё существование держалось на скромных гонорарах Е Цина. Они не могли появляться вместе на людях, на улице старались не смотреть друг на друга, проживая каждый день в постоянном страхе. Постепенно силы иссякали. Когда в Е Цине начали проявляться явные перемены, Чжоу Вэйпин, если говорить честно, почувствовал внутри нечто постыдное: облегчение. Он малодушно решил, что Е Цин тоже устал, и это само по себе станет поводом покончить с прежней жизнью и вернуться к нормальному существованию. В итоге они расстались. «3 января 1998 года». Е Цин сидел у окна и выводил на странице: «Это лучший финал. Цзяньбан, береги себя». В тот же день, едва рассвело, Чжоу Вэйпин собрал вещи, поднял чемодан и ушёл на вокзал. Навсегда уехал из Наньяна. В апреле того же года Е Цин выбросился из окна. Последняя запись в дневнике датировалась четырнадцатым апреля. Обычный день. И одна строчка: «Почему я такой?» Шао Сы медленно вынырнул из этой истории и увидел, что режиссёр Оу плачет. Пожилой мужчина рыдал в голос, не в силах сдержаться: — Вот оно что…… Теперь понятно…… В ночь после завершения съёмок я в шутку попросил его спеть что-нибудь, и он исполнил арию из «Весны нефритового зала». Режиссёр Оу познакомился с Е Цином именно на той картине, которая в итоге стала последней в жизни актёра. Тогда он сам был зелёным новичком в профессии. Он любил Е Цина, но из-за собственной неуверенности так и не решился сказать об этом вслух. «……Тяжкая обида невысказанна, но ныне небо раскрыло очи. Враг будет повержен, справедливость восторжествует, и с улыбкой я покину этот зал». Многие годы режиссёр не понимал истинного смысла этих строк, воспринимая их как просто что-то красивое. В тихие ночи он тихонько напевал эту арию, вспоминая его. — Вы помните, кем был этот Четвёртый господин? — настойчиво спросила Е Сюань. — Вы работали в одной группе, должны знать. Бывает, что от слишком сильного потрясения человек перестаёт бурно реагировать. Режиссёр Оу только крепко сжал пальцами край больничной простыни. Унимая волнение, он произнёс: — Он был главным инвестором той картины. Его имя: Ван Шань.