Никель...

Конец ноября в Москве выдался отвратительным: серый, липкий снег вперемешку с дождем превратил город в одну грязную кашу, а небо окончательно слилось с цветом бетона. В кабинете Анастасии было тепло, пахло дорогим кофе и кожей, но эта атмосфера уюта не спасала от запредельного напряжения.      Бестужева сидела за своим массивным столом, обложенная отчетами по заводам и графиками оптимизации ресурсов. Беременность перешагнула порог седьмого месяца, и теперь её тело требовало всё больше отдыха, который она себе категорически не позволяла. Живот стал по-настоящему тяжелым, он заметно выпирал даже под свободным деловым костюмом, заставляя её чаще менять позу в кресле и тяжело вздыхать от навалившейся усталости. Контракт с китайцами, годовые отчеты, бесконечные совещания — «стальная леди» работала на износ, используя свою железную волю, чтобы заглушить гормональные перепады и ноющую поясницу.      Она как раз яростно подчеркивала что-то красным маркером в контракте, когда дверь кабинета открылась без стука. Только один человек в этой корпорации позволял себе такую фамильярность.      Виктор Степанович вошел медленно, с тем самым выражением лица, которое обычно предвещало что-то странное. Он остановился у края стола и, не говоря ни слова, развернул к ней экран смартфона с открытым постом из соцсетей. — Настена, тут твой Димка в больницу загремел, — произнес он своим низким, хриплым голосом.      Бестужева даже не взглянула на экран. Она замерла с маркером в руке, и в кабинете повисла тяжелая, давящая тишина. Она медленно подняла взгляд на своего начальника СБ, и в её глазах вспыхнуло холодное раздражение. — «Мой»? — переспросила она ледяным тоном, в котором сквозила неприкрытая брезгливость. — С каких это пор он стал «твоим» или «моим»? Витя, ты либо забыл, что я вычеркнула этого человека из своей жизни, либо решил проверить мою память. Нафига мне эта информация? Мне абсолютно плевать, где он сейчас — в больнице, в канаве или в Таиланде с очередной женой спонсора.      Степаныч слегка замялся, но всё же попытался продолжить, чуть повернув телефон так, чтобы она увидела фото. — Да я просто... фотки какие-то странные там. Выглядит он как какой-то хомяк с опухшими щеками, всё забинтовано. Парни пишут что-то мутное про зубы и осложнения... ну я и решил, что тебе как матери детей стоит...      Анастасия резко бросила маркер на стол, и тот с глухим стуком покатился по бумагам. Она посмотрела на начальника СБ так, будто он только что предложил ей сделку с конкурентами. — Слушай меня внимательно, Виктор Степанович, — отчеканила она, её голос стал стальным и режущим. — Моё терпение сейчас на пределе из-за этого отчёта и моего состояния. Если ты ещё раз принесешь мне сплетни о том, как этот неудачник решил вырвать себе зубы или что он там ещё выдумал для привлечения внимания — ты поедешь проверять безопасность в Норильск. Лично. На заводе.      Она снова уткнулась в документы, давая понять, что разговор окончен. — А теперь выметайся из кабинета и не смей больше мешать мне работать. Вон!      Степаныч, привыкший за последнее время к таким вспышкам, лишь едва заметно хмыкнул и тихо вышел, прикрыв за собой тяжелую дверь. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем дорогих настенных часов.      Анастасия попыталась вернуться к контракту. Она вчитывалась в пункты о разделении прибыли, пыталась сосредоточиться на процентах и сроках, но буквы начали расплываться. В голове, вопреки всей её воле, всплыл образ из слов Виктора: «хомяк с опухшими щеками». Это звучало нелепо, почти комично, и именно эта нелепость зацепила её. В её мире всё было либо идеально, либо катастрофически. А тут — какая-то бытовая, глупая драма.      Она сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает раздражение на саму себя за эту минутную слабость. «Это просто любопытство», — убеждала она себя. — «Я просто хочу убедиться, насколько жалко он выглядит сейчас».      Выругавшись, Анастасия откинулась на спинку кресла и потянулась к смартфону. Пальцы привычно нашли иконку мессенджера. Она зашла в канал Димы — тот самый, от которого она отписалась месяцы назад, но который всё ещё висел в поиске.      Она открыла последний пост и замерла.      На фото был Дима. Но не тот уверенный в себе блогер, а какая-то тень самого себя. Лицо с одной стороны было неестественно раздутым, щека забинтована, взгляд из-под припухшего века казался каким-то отсутствующим и измученным. В подписи к фото было написано коротко и сухо: «Сложная операция по удалению. Осложнения. Постоперационный отек и высокая температура. Пока без связи».      Анастасия смотрела на этот снимок, и в груди что-то странно кольнуло. Не жалость — нет, она слишком долго выжигала в себе это чувство. Это было что-то вроде странного удовлетворения вперемешку с глухим раздражением. Он выглядел раздавленным. Побитым жизнью и собственными ошибками. — Боже, какой же ты всё-таки идиот, Дима, — прошептала она, чувствуя, как рука непроизвольно легла на живот.      Она смотрела на фото ещё несколько минут, прежде чем резким движением закрыть приложение и отбросить телефон экраном вниз. Ей хотелось верить, что эта картинка её удовлетворит и она забудет о нём ещё на полгода. Но почему-то сейчас, в этой тишине кабинета, образ «раздутого хомяка» казался ей более реальным и живым, чем все эти сухие цифры в контрактах.      Анастасия еще несколько минут смотрела в потолок, пытаясь вернуть себе состояние абсолютного равнодушия, но образ этого забинтованного, жалкого лица не выходил из головы. Раздражение сменилось каким-то странным, почти садистским желанием убедиться, что он действительно страдает. Или, возможно, это была та самая гормональная чехарда, которая заставляла её то хотеть сжечь весь мир, то внезапно вспомнить о ком-то, кого она ненавидела.      Она резко схватила телефон и набрала номер Виктора. Тот ответил почти мгновенно. — Да, Настена? — в голосе начальника СБ слышалось осторожное ожидание. — Слушай сюда, — голос Бестужевой снова стал стальным, но в нём проскользнула какая-то ироничная нотка. — Мне всё ещё плевать на этого недоумка. Но я не хочу, чтобы отец моих детей сдох от какой-нибудь банальной инфекции в дешевой клинике из-за собственного идиотизма. Сгоняй к этому хомяку. Посмотри, в каком он состоянии, чтобы я знала, стоит ли мне вообще когда-нибудь тратить время на его возможные претензии в будущем.      Она сделала паузу, и на её губах появилась тонкая, ехидная усмешка. — И ещё... Заедешь в магазин. Купи ему баночку детского питания. «Тёму», мясную. Пусть трескает, образина. Раз он решил превратиться в беспомощного младенца с опухшими щеками, пусть привыкает к соответствующему рациону.      Степаныч на том конце провода на секунду замолчал, а затем тихо, едва слышно хмыкнул. Он прекрасно знал эту сторону Анастасии — когда она проявляла «заботу» через унижение или иронию. Это был её единственный доступный способ показать, что человек ей всё ещё не безразличен. — Понял, принял. Мясное пюре для большого мальчика. Выезжаю, — коротко ответил Виктор Степанович.      Бестужева сбросила вызов и с удовлетворением откинулась в кресле. Мысль о том, что Дима будет сидеть в больничной палате и открывать баночку детского питания, привезённую по её приказу, принесла ей почти физическое удовольствие. Это было маленькой, изящной победой в их бесконечной войне. ***      Виктор Степанович ехал по забитой Москве в своем черном бронированном внедорожнике, который больше напоминал небольшой танк, чем автомобиль. За окном мелькали неоновые вывески и суетились люди, пытающиеся успеть за покупками, но внутри салона царила тишина, нарушаемая только негромким рокотом двигателя. Степаныч крутил руль одной рукой, а другой задумчиво потирал подбородок, глядя на дорогу с легкой, почти отеческой усмешкой.      Он знал Анастасию с тех пор, как она была маленькой девчонкой с характером молодого дракона. Он видел, как она превращалась в «стальную леди», и знал, что за этим фасадом из холодного мрамора и дорогих костюмов всё ещё живет та самая упрямая девочка, которая не умеет прощать, но умеет привязываться. И этот её заказ — привезти Диме детское пюре — был для него самым красноречивым признанием того, что Ася всё ещё «на крючке». — Мясное пюре... Ну ты и стерва, Настена, — тихо пробормотал он, качнув головой.      Он заехал в ближайший супермаркет, где с абсолютно серьезным лицом, в своем строгом черном пальто и с видом человека, который только что заключил сделку по продаже металлургического комбината, подошел к стеллажу с детским питанием. Мужчина внимательно изучил ассортимент, выбирая самую невзрачную баночку «Тёмы» с говядиной. Он представил лицо Димы в этот момент, и в уголках его глаз собрались морщинки от сдерживаемого смеха.      Степаныч относился к Масленникову неоднозначно. С одной стороны, он искренне презирал парня за измену и общую незрелость — для старого беопасника такие поступки были признаком слабости. С другой стороны, он видел, как Дима сейчас буквально разваливается на части от чувства вины и одиночества. А Виктор, несмотря на всю свою суровость, обладал тем самым старым кодексом чести: если человек упал настолько низко, что стал смешон, ему можно помочь подняться, но только после того, как он хорошенько прочувствует вкус своего поражения.      Подъезжая к частной клинике, где лежал Дима, Виктор Степанович заглушил мотор и несколько секунд просто смотрел вперед. Он знал, что сейчас станет тем самым мостиком между двумя людьми, одна из которых ненавидит, а другой любит.      Он взял с пассажирского сиденья пакет с пюре, поправил воротник пальто и вышел из машины. Его тяжелые шаги эхом разнеслись по парковке. Степаныч вошел в здание с видом инспектора, проверяющего объект на предмет дыр в безопасности, и направился к палате Димы, предвкушая, какой сюрприз он сейчас принесет этому «раздутому хомяку».      Мужчина открыл дверь в палату без стука, просто толкнув её плечом. В нос ударил резкий, стерильный запах антисептиков и чего-то приторно-медицинского. Дима лежал на высокой больничной койке, обложенный подушками, как какой-то падший монарх в изгнании. Вид у него был действительно эпический: правая щека раздулась так, что лицо стало напоминать перекошенную грушу, часть челюсти была плотно забинтована, а взгляд из-под припухшего века выражал высшую степень экзистенциального кризиса.      Рядом на тумбочке лежали какие-то таблетки и стакан воды, а сам Дима пытался что-то прожевать, с трудом двигая левой стороной рта.      Виктор Степанович остановился в дверях, сложив руки на груди. Он несколько секунд молча изучал эту картину, и в его глазах читалось нескрываемое, почти профессиональное удовольствие от того, насколько жалко выглядит объект его наблюдения. — Ну что, герой-любовник, — голос Степаныча прозвучал гулко и сухо, — смотрю, жизнь тебя за яйца прихватила, раз ты до такого состояния дошёл. Вид у тебя, конечно, вдохновляющий. Если бы я не знал, что ты блогер, подумал бы, что тебя в подворотне за долги по ипотеке побили.      Дима попытался что-то ответить, но из-за отека и бинтов получилось только невнятное, булькающее мычание, похожее на звук пробитой шины. Он раздраженно дернул плечом и попытался сесть ровнее, но тут же поморщился от боли в челюсти.      Степаныч медленно подошел к кровати и с видом величайшей милости выложил на тумбочку пакет. Из него с негромким стуком выкатилась та самая баночка детского пюре «Тёма». — На, держи. Посылка от «стальной леди», — Виктор едва заметно усмехнулся, глядя на то, как Дима недоуменно уставился на баночку. — Анастасия Павловна ознакомилась с твоим «хомячьим» образом в сети. Решила, что раз ты теперь в таком состоянии, то обычная еда тебе не по зубам. Прислала тебе рацион, соответствующий твоему нынешнему уровню развития и физическим возможностям.      Он наклонился чуть ближе, понизив голос до заговорщического шепота: — Трескай, Дима. Говядина. Чистая, без комочков. Как раз для тех, кто привык только языком чесать, а когда дело доходит до настоящих проблем — начинает пускать слюни на подушку.      Степаныч выпрямился и снова посмотрел на него с этой своей невозмутимой, почти пугающей серьезностью. — Кстати, она передала... а, нет, она ничего не передавала. Просто сказала, если ты сдохнешь от инфекции в этой дыре, ей будет лень оформлять документы на твое наследство. Так что ешь своё пюре и не смей подыхать раньше времени. Это было бы слишком скучно для неё.      Дима смотрел на баночку пюре так, словно перед ним лежал активированный заряд тротила. Он перевел взгляд со Степаныча на «Тёму» и обратно. В его голове сейчас происходила настоящая буря. С одной стороны, его захлестнула волна жгучего унижения — Ася, даже не приехав, умудрилась выставить его беспомощным младенцем перед лицом её самого преданного пса. С другой стороны... она заметила. Она зашла в его канал. Она видела, как ему плохо.      Это было похоже на каплю воды в пустыне, только эта капля была смешана с солью и ядом.      Дима попытался что-то сказать, но челюсть предательски ныла, а язык казался слишком огромным для рта. Он издал какой-то сдавленный звук, похожий на «А-а-а...», и с трудом, почти с ненавистью, потянулся к баночке. Пальцы дрожали. Он медленно сорвал металлическую крышку с характерным щелчком, который в тишине палаты прозвучал как выстрел.      Запах говяжьего пюре ударил в нос — приторный, однообразный, абсолютно «детский». Дима зачерпнул пластиковой ложечкой немного этой серой массы и медленно засунул её в левую сторону рта, стараясь не задеть забинтованную щеку.      Степаныч наблюдал за этим процессом с видом истинного ценителя высокого искусства. Он даже слегка наклонил голову набок, чтобы лучше видеть, как Дима с трудом сглатывает пюре, морщась от вкуса и собственной беспомощности. — Ну что, как оно? — с наигранным сочувствием спросил безопасник. — Не слишком грубо для твоего нежного нёба? Если хочешь, могу попросить её прислать тебе ещё и с кабачком. Говорят, оно лучше способствует заживлению... моральных ран.      Дима проглотил порцию пюре и, превозмогая боль, выдавил из себя хриплый, едва слышный шепот: — Она... она видела... — Видела, видела, — отрезал Степаныч, выпрямляясь. — Видела, как ты жалок. И поверь мне, Дима, это единственное чувство, которое сейчас вызывает у неё интерес по отношению к тебе. Жалость вперемешку с брезгливостью. Самое опасное сочетание для мужчины.      Виктор Степанович развернулся к выходу, но у самой двери остановился и обернулся через плечо. Его взгляд стал серьезным, почти предупреждающим. — Ешь всё до конца. И не вздумай выкладывать это в сторис ради охватов. Если она увидит, что ты пытаешься превратить свою болезнь в контент, она прикажет мне привезти тебе вместо пюре клизму. А я, знаешь ли, очень исполнительный сотрудник.      Дверь за Степанычем закрылась с тихим хлопком, оставив Диму наедине с его болью, тишиной палаты и открытой баночкой детского питания, которая теперь казалась ему самым дорогим и в то же время самым унизительным подарком в его жизни. ***      Степаныч вернулся в офис спустя час. Он зашел в кабинет Анастасии с тем же невозмутимым видом, но в его глазах плясали чертики. Он остановился у стола, облокотился на него одной рукой и посмотрел на Асю, которая всё так же была погружена в свои бумаги, хотя по тому, как она сжимала ручку, было понятно — она ждет отчета. — Ну что там, наш «хомяк»? — спросила она, не поднимая глаз, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно. — Подавился или решил, что это новая высокая кухня?      Степаныч тихо хмыкнул, представив картину. — Подавился, Настена. В смысле, с трудом проглотил. Вид у него был такой, будто он причастился чем-то очень грешным. Сидел на своей койке, смотрел на эту баночку как на святой Грааль, а потом медленно так, с видом обреченного, начал её есть. Даже попытался что-то промямлить про тебя... но, честно говоря, из-за этой его щеки звучало так, будто он пытается вызвать такси на иностранном языке.      Анастасия наконец подняла взгляд. На её губах появилась едва заметная, торжествующая улыбка. Она чувствовала, как эта маленькая, почти издевательская акция вернула ей ощущение полного контроля над ситуацией. — Значит, осознал свою ничтожность? — уточнила она.      Степаныч вдруг перестал улыбаться. Он выпрямился и посмотрел на неё своим тяжелым, опытным взглядом человека, который видел в этой жизни всё: и предательства, и падения, и кровавые расплаты. Он знал, что сейчас Ася чувствует себя победительницей, но он также знал, что эта игра с огнем может закончиться неожиданно. — Осознал или нет — время покажет. Но знаешь, Настена... — он сделал паузу, и его голос стал непривычно серьезным. — Я за свою жизнь видел много сломленных людей. И одно заметил точно: когда ты зажимаешь кого-то в угол настолько, что ему некуда идти, он либо исчезает навсегда, либо превращается в того, кого ты будешь бояться больше всего.      Он медленно повернулся к выходу, но, перед тем как выйти, добавил через плечо: — Ты сейчас играешь с ним в кошки-мышки, и тебе это нравится. Но помни: даже самый загнанный зверек может укусить, если поймет, что терять ему больше абсолютно ничего. А у этого парня сейчас как раз такое состояние. Будь осторожна со своим величием — иногда оно ослепляет настолько, что за спиной перестаешь замечать пропасть.      Дверь закрылась за ним тихо, оставив Анастасию в полной тишине. Она снова посмотрела на свои документы, но слова Степаныча эхом отозвались где-то внутри, заставляя её на мгновение почувствовать странный холод.      Анастасия смотрела на закрытую дверь, за которой скрылся Степаныч. Его слова о «загнанном зверьке» должны были её разозлить, но вместо этого они вызвали странный, почти электрический зуд в пальцах. Она снова взяла телефон.      Внутри неё боролись две личности: «стальная леди», которая хотела навсегда стереть этого человека из своей памяти, и та, другая, которая жаждала увидеть его снова — теперь уже в максимально раздавленном состоянии. Ей хотелось посмотреть в эти глаза, в которых больше нет дерзости, и лично, в лицо, выплеснуть всё то, что она копила в себе эти месяцы.      Она открыла диалог с Димой. Курсор мигал, словно отсчитывая секунды её колебаний. Она начала печатать, и каждое слово в сообщении было как удар хлыстом — четко, сухо и с привкусом яда. «Раз ты решил поиграть в благородство и отказался от денег, у меня появилось другое предложение. Думаю, недели тебе хватит на то, чтобы перестать выглядеть как жертва дорожного происшествия и прийти в себя? Если приедешь ко мне через неделю — выскажу тебе всё лично. Или ты всё-таки передумал насчет чека, учитывая твое нынешнее «богатое» состояние и рацион из детского пюре?»      Она перечитала сообщение. Оно было идеальным: в нем была и возможность встречи, и жесткое напоминание о его унижении, и прямой вопрос о деньгах, который должен был ударить по его уязвленному мужскому самолюбию.      Нажав «отправить», Ася с силой отбросила телефон на стол. Она не знала, чего ждет больше: его яростного отказа или его покорного согласия. Но одно она знала точно — эта игра только что перешла на новый уровень, и правила в ней по-прежнему диктовала она. ***      Дима перечитал сообщение трижды. Сначала он почувствовал, как внутри всё сжимается от этого её ядовитого напоминания про пюре и деньги. Но затем... затем пришло осознание. Она написала. Она не просто прислала «надзирателя» в виде Степаныча, она сама, своими пальцами, набрала этот текст. Она предложила встречу.      Для Димы это было сродни вспышке света в абсолютно темной комнате. Внутри него, где-то под слоями вины и боли, внезапно проснулся тот самый Масленников — наглый, обаятельный и до чертиков упрямый. Он представил её лицо: как она сидит в своем кресле, скрестив ноги, и с легкой усмешкой ждет его ответа, уверенная в своем полном превосходстве. И эта уверенность вдруг зажгла в нем азарт.      Он усмехнулся, несмотря на то, что челюсть отозвалась резкой болью. Обаяние Димы всегда заключалось в том, что он умел превращать свои слабости в оружие. Он решил не играть в «побитую собаку», но и не пытаться прыгнуть выше головы. Он ответит так, чтобы она почувствовала: он всё ещё здесь, он всё ещё тот самый парень, который может заставить её сердце биться быстрее, даже если она сама себе в этом никогда не признается.      Он медленно, с легкой ухмылкой, начал печатать: «Ты даже в сообщениях умудряешься быть невыносимой. Пюре, кстати, было на троечку — слишком пресное, как и твои попытки меня подкупить. Но за приглашение спасибо. Признаю, мне безумно хочется посмотреть, как ты будешь пытаться меня раздавить в этот раз. Только предупреждаю: я приеду голодным до твоих слов, так что готовь свои лучшие оскорбления. Буду через неделю. Постараюсь привести лицо в порядок, чтобы ты не перепутала меня с кем-то из своих сотрудников по уровню уныния. До встречи, Ася».      Отправив это, Дима откинулся на подушки и громко выдохнул. Он чувствовал, как адреналин разгоняет кровь по жилам. Да, он всё ещё был в больнице, да, он был раздавлен морально, но этот короткий диалог вернул ему ощущение реальности. Он знал, что эта дерзость может её разозлить, но он также знал — Ася презирает скучных людей. А скучным он быть не собирался.