Как и планировалось (все пошло наперекосяк)

Как и планировалось (все пошло наперекосяк) 

Аноним 

Краткие сведения: Альтернативная версия, в которой Ген — сбежавший из дома сын Ксено и Стэнли. Оба очень рады, что их своенравный ребенок вернулся к ним. Сэнку воспринимает это на свой счет. В конце концов, это егоменталист.   AKA: цель «Царства науки» — получить контроль над кукурузой — быстро сходит на нет, внезапно превращаясь в спасательную операцию по освобождению их менталиста от диктаторских замашек его родителей. Примечания:Для diotheinvader, tyuiopi.Вдохновлено песней you'll be in my heart группы diotheinvaderВдохновлено песней the mission went wrong группы tyuiopi Тот, кто придумал этот троп с Ксеном/Стэнли и их сыном Дженом, проделал БОЖЬЮ РАБОТУ. 🔥👏😩 А теперь у меня нет другого выбора, кроме как хвататься за любую работу, чтобы прокормить себя и людей. Рабочий текст: Ген был человеком со множеством лиц, множеством слов и множеством, множеством других секретов. Один из них Кохаку невольно затронул простым вопросом, пока деревня праздновала и веселилась. — А ты, Джен? Какие у тебя родители? Возможно, Кохаку и сама не до конца понимала, что делает. Она была очень наблюдательной и умной, а еще очень настороженно относилась к опасностям, которые угрожали ее друзьям. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он полностью посвятил себя Королевству Науки, так что Ген не удивился бы, если бы узнал, что она задала этот вопрос не только из любопытства, но и чтобы прощупать его характер. Он понимал, что она не может так же легко читать между строк, как Сэнку — современный человек. Как бы ему ни хотелось обратного, для того, чтобы наладить отношения с жителями Каменного мира, одних веры, доверия и сомнительных заверений недостаточно. Тем не менее его гордость никогда не позволила бы ему так открыто говорить о себе. Особенно об этом. Итак, будучи самым поверхностным человеком на свете, Ген решил разыграть эту карту. Это был способ вызвать интригу, чтобы завоевать расположение группы неудачников, в компании которых он так любил проводить время. А также подавлять любые чувства, на которых он предпочел бы не зацикливаться... — Мои родители? — Ген откинулся на спинку стула, делая вид, что погружается в какие-то далекие воспоминания. — Ну, их статуи находятся очень, очень далеко отсюда, так что вряд ли ты скоро с ними встретишься. — Несмотря на непринужденную улыбку, в его груди в равной степени смешались боль и облегчение, пронзая ребра острыми шипами при каждом вдохе. Суйка испуганно обернулась к нему, и на ее лице, не скрытом шлемом, отразилось искреннее сочувствие — откровенно говоря, очаровательное— выражение. «Д… не говори так, Ген! Я уверена, что Сэнку быстро найдет способ им помочь!» Ген мог лишь умиротворяюще улыбнуться этой чересчур милой девочке, понимая, откуда взялось ее искреннее сочувствие. Даже если оно было не совсем оправданным. Кохаку тоже не выглядел особо впечатленным — то ли из-за пренебрежительного тона Гена, то ли из-за того, как легко тот говорил об отсутствии родителей. Она насмешливо прищурилась: «И почему я не удивлена? Твоя мать, должно быть, та еще штучка, раз вырастила такого скользкого типа, как ты». Ген слегка усмехнулся, хотя даже для себя не смог скрыть горечи в голосе. Они и представить себе не могли и половины того, что произошло. — О, но меня воспитывала не мать, Кохаку-тян, — сказал он загадочным тоном. — Что? — Эй? — Хром оторвался от тарелки с рагу. — У тебя не было матери?  — У тебя не было мамы, Ген? — голос Суйки затих, ее широко раскрытые глаза с грустью смотрели на Гена. Ген пренебрежительно махнул рукой, не переставая улыбаться. «О, у меня были родители, Суйка-тян. Просто не было матери в привычном понимании. Видишь ли, моя семья была... скажем так, необычной». Кохаку скрестила руки на груди, не скрывая своего скептицизма. «'Нетрадиционный'? Что это значит?» Он спрятал лицо в ладонях, внезапно вскочил и привлек внимание других гостей вечеринки. Ген позволил себе на мгновение полностью войти в роль. «Что ж, если вам так уж хочется знать, — нараспев произнес он, и его голос зазвучал драматично, как в повествовании. — Мои родители не были обычными людьми. Нет... они были самыми порочными и могущественными людьми в современном мире!» Вокруг собралась небольшая толпа, охваченная благоговейным трепетом. «Один из них был королем! Человеком несравненного ума и амбиций! Он правил своими подданными железной рукой, используя темное колдовство, и проклинал всех, кто вставал у него на пути!» Хром, не до конца прожевав тушеное мясо, приподнял бровь. «Король-колдун? Серьезно, Ген? Ты думаешь, мы в это поверим?» Менталист приложил руку к сердцу, изображая обиду. «Я оскорблен, Хром-тян. Стал бы я тебе врать?» «Да», — в унисон ответили Кохаку и Хром. Суйка в панике переводила взгляд с одного на другого. «Я… я верю тебе, Джен!» Ах, как мило. Сладость детства. Ген усмехнулся, но его прервала Суйка, которая запрыгнула к нему на ногу и уставилась на него с нескрываемым любопытством, которое так и исходило от ее маленького тельца. «А кто тогда твой второй родитель, Ген?! Если это была не королева, то кто же тогда?!» В ее распахнутых глазах мерцал огонь, и Ген не мог не проникнуться симпатией к ее невинности. Дети всегда больше всего ценили его выступления. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и театрально взмахнул руками. «Ах, моя вторая родительница, Суйка-тян, не была королевой. Нет, нет, нет. Она была куда страшнее, чем мог бы быть любой монарх». Он сделал паузу, и его голос зазвучал зловеще. «Она была драконом». Толпа вокруг них ахнула от удивления, и даже Хром перестал жевать, поперхнувшись куском мяса. «Б-б-ба-ад! Дракон?! У современных людей действительно есть драконы?!» Кохаку фыркнула и покачала головой. «Ты невозможен, Асагири Ген». Все притихли, услышав насмешливый тон Кохаку. — Позвольте уточнить, — сухо сказала она. — Ваши родители были королём-чародеем и драконом. И вы хотите, чтобы мы в это поверили? Ген выпрямился, его рукава скрыли большую часть лица, когда он поднял руки в жесте притворной невинности. «Верь во что хочешь, Кохаку-тян. Но разве не интереснее представить себе все возможные варианты? В конце концов, мы живем в мире, где люди могут превращаться в камень и возвращаться к жизни. Неужели дракон — это что-то из области фантастики?» «Да, да! Кохаку! Разве ты не хочешь, чтобы в мире было что-то настолько ужасное, как драконы?!» — взволнованно воскликнул Хром. Ген едва сдерживал смех, глядя на энтузиазм и наивность этого постмодернистского человека. Похоже, этому самопровозглашенному ученому еще многому предстоит научиться, прежде чем он достигнет высокого уровня здравого смысла. Однако Кохаку это не впечатлило. Она скрестила руки на груди, демонстрируя невозмутимость и полное нежелание поддаваться влиянию этой энергии. «Драконы, короли-колдуны... Ты просто выдумываешь это, чтобы не отвечать на вопрос, да?» Ген не переставал улыбаться: «Ого? Я понятия не имею, о чем ты». Кохаку закатила глаза, но, когда она отвернулась, на ее губах появилась легкая улыбка. «С тобой невозможно, Ген. Не понимаю, зачем я вообще тебя о чем-то спрашиваю». На этом шоу закончилось. Когда вокруг снова зазвучали смех и болтовня, Ген позволил себе снова отойти на второй план и насладиться праздничной атмосферой. Он смягчился и улыбнулся, видя, что теперь все, казалось, подсознательно чувствовали себя более комфортно в его присутствии, несмотря на то, что он был новичком и его непредсказуемые выходки многих пугали. Теперь оставалось только ждать возвращения Сэнку-тяна. Хотя, наверное, было бы разумнее, если бы Ген сам его разыскал, но... новоиспеченный глава деревни, скорее всего, еще не оправился от потрясений, пережитых за день. Узнать, что твой отец мертв уже тысячи лет... Ген проигнорировал укол сочувствия, который кольнул его в груди. Такой грязный ублюдок, как он, не заслуживает подобных чувств, и уже давно не заслуживает. Особенно когда дело касается семейных вопросов. В конце концов, он давно сделал свой выбор.         Ксено Хоустан Уингфилд был самым блестящим человеком из всех, кого знал Ген, и в то же время самым пугающим. Ученый мог с такой же легкостью перечислять цифры числа «пи», как пересчитывать пальцы на руках, и безошибочно распознавал ложь Гена, на то, чтобы его обмануть, ушли годы. И он был настолько упрям в своем стремлении добиться своего, что разработал метод создания жизнеспособного эмбриона с участием двух мужчин, чтобы у него со Стэнли Снайдером родился биологический ребенок. Ген стал кульминацией их преданности друг другу и науке — по крайней мере, так Ксено говорил ему в детстве. Он также старался донести до Гена, как важно скрывать этот факт. Не потому, что они стыдились того, что у них двое мужчин нетрадиционной ориентации и ребенок, а потому, что исследования, которые привели к рождению Гена, проводились нелегально, а значит, их обнародование могло навредить. Насколько было известно Америке, генерал Уингфилд-Снайдер был усыновлен и не имел ни капли генетического родства ни с одним из этих людей. Даже в те времена Ген уже достаточно знал об окружающем мире, чтобы понимать, что его родители не были нормальными. Нормальные родители не пытались за ужином объяснить квантовую физику и не превращали гостиную в импровизированную химическую лабораторию. Нормальные родители не учили своих детей лгать о своем происхождении, когда те еще не умели завязывать шнурки. И уж точно нормальные родители не делали из своих детей сообщников в преступных делах, чтобы финансировать еще более незаконные проекты. Но и Ген тоже не был нормальным. Обычные дети не могут запоминать имена и лица так же легко, как перелистывают книжку с картинками, и предпочитают читать «Законы человеческой природы» и «Искусство войны», а не комиксы и журналы. Нормальные дети не осваивают ловкость рук в пятом классе и не просят на Рождество полиграф, чтобы научиться его обманывать (в итоге Ксенон собрал для него полиграф с нуля на собственные средства, чтобы поддержать Гена в его «элегантном» стремлении). И уж точно нормальным детям не сходят с рук те шалости, которые позволял себе Ген, зная, что родители его любят и поддерживают. Он мог прогуливать уроки, обчищать карманы грубиянов на улице, даже манипулировать (а в случае с более сомнительными личностями — шантажировать) учителями, чтобы те ставили ему более высокие оценки, — и Ксено и Стэнли и глазом не моргнули бы. Они бы даже похвалили его за мастерство и хитрость, и их гордость за его очевидные таланты перевесила бы любые моральные терзания, которые были бы свойственны обычным семьям. Для отцов Гена мораль была гибкой концепцией, набором лишних, сковывающих правил, поддерживаемых обществом, которые лучше было бы обойти или нарушить ради блага семьи. И это вполне устраивало Джина. В конце концов, зачем ему беспокоиться о таких легкомысленных, несущественных вещах, если это лишь сулит ему еще больше привилегий? Если это возвращает блеск в глаза его отца после очередного тяжелого рабочего дня, когда его идеи отвергают? Если это означает, что Стэнли придется выполнять менее опасные задания по всему миру? И только когда Ген начал ощущать этот неизбежный импульс, эту движущую силу, которая побуждает всех молодых людей расправить крылья и покинуть родительский дом, он начал сомневаться в мире, в котором вырос. Поначалу все было по мелочам — как и всегда в подобных ситуациях. Ксено, казалось, все больше и больше интересовался высшим образованием Гена, всегда был готов отговорить его от любых предложений, связанных с поездками за пределы двух штатов, или найти в них изъяны. Сам Стэнли начал ненавязчиво настаивать на том, чтобы Ген вообще не уезжал из дома. В конце концов, для обычных детей это был большой шаг вперед, а для пятнадцатилетнего «гения» — тем более. Теперь, когда Джен наконец-то пытался что-то сделать сам, стать независимым, он осознал (или, может быть, просто больше не мог игнорировать), что в их семье есть небольшая проблема с привязанностью. Сплоченная семья — концепция, впервые предложенная семейным психотерапевтом Сальвадором Минучином в 1970-х годах. Этот термин используется для обозначения семейной ячейки, в которой все члены семьи находятся под тотальным контролем и вынуждены разделять одни и те же убеждения, испытывать одни и те же эмоции и иметь одни и те же планы на будущее. Преданность — важнейшее качество, присущее такой ячейке, в которой обычно доминирует один или несколько членов семьи. А потом Джен задумался о том, что, возможно, он не так счастлив, как ему казалось. Ген любил своих родителей — по-настоящему любил. Но в то же время он стал... не то чтобы бояться, но тревога и страх, в равной степени нарастающие в его душе, были близки к этому. Каким бы властным ни был Ксено, он никогда не переходил границы дозволенного. Они со Стэнли делали все возможное, чтобы дать Гене возможность развиваться, поощряли его успехи и достижения по мере того, как он становился независимым взрослым. Но существовала негласная граница: он не мог покинуть их орбиту. Он мог бы сделать карьеру в индустрии развлечений и растратить впустую свой научный потенциал. Он мог бы опуститься на самое дно и ничего не делать со своей жизнью. Он мог бы стать преступником и влиться в худшие слои общества. Он мог бы стать президентом гребаных Соединенных Штатов. И его родители были бы рады, если бы он справился со всем этим, пока находится в их маленьком контролируемом мирке (хотя он сильно сомневался, что Стэнли позволил бы ему так лениться). Их любовь была безусловной, а вот одобрение — нет. И Ген, при всей своей хитрости и самосознательности, не мог не жаждать этого одобрения. Это был парадокс, из-за которого он чувствовал себя одновременно и любимым, и загнанным в угол. В итоге они убедили его выбрать Университет Джонса Хопкинса после нескольких споров с представителями Гарварда и Мичиганского университета в Анн-Арборе. «Зачем тратить время на какое-то заведение с завышенными ценами, если можно научиться всему, что тебе нужно, в более эффективном месте? — сказал Ксен. — Кроме того, Хопкинс находится достаточно близко, так что тебе не придется менять всю свою жизнь. У тебя по-прежнему будет доступ к лучшим ресурсам — нашим ресурсам». Ген улыбнулся и кивнул, как делал всегда, но эти слова оставили горький привкус во рту. Не то чтобы он был не прав, но намек был очевиден: отец не доверял ему право делать собственный выбор. Даже когда ему казалось, что он наконец-то может расправить крылья, он все равно был привязан к дому. Только однажды поздно вечером Ген подслушал разговор родителей, и тогда ему стали понятны их истинные намерения. Он шел на кухню за стаканом воды, когда услышал низкий и настойчивый голос Ксенона, доносившийся из кабинета, превращенного в инженерную лабораторию. «Мы не можем его отпустить, Стэнли. Пока нет. Он не готов». «Он почти так же умен, как мы оба, вместе взятые, Кси», — ответил Стэнли непривычно мягким тоном. Повисла пауза. — Я просто хочу сказать, что не хочу, чтобы он уезжал, так же сильно, как и ты, но, может быть, ему пойдет на пользу немного независимости. — Я в этом не сомневаюсь, — резко ответила Ксенон. — Но этот ребенок — наш, и если мир будет таким же глупым и бескомпромиссным по отношению к нему, каким был по отношению к нам, я не позволю ему столкнуться с этим в одиночку. Они попытаются сломить его, Стэнли. Они попытаются сделать его маленьким и ничтожным, запугать своей посредственностью, и я этого не допущу! Джен чуть не подпрыгнула от резкого стука, эхом разнесшегося по дому. Долгое время никто ничего не говорил. Все замерли. «Мир попытается забрать его у нас, Стэн. Мы не можем этого допустить». В его голосе звучала такая хрупкость и боль, какой Ген никогда раньше не слышал от Ксенона. Такой же мертвенный взгляд был у него в глазах, когда он возвращался домой после особенно тяжелого дня в штаб-квартире НАСА. В ту ночь Ген не спал. Впервые он увидел своих родителей не как выдающихся личностей, какими они всегда были для него, а как несовершенных, напуганных людей, которые боялись потерять его так же сильно, как он боялся их разочаровать. И в этот момент он понял нечто такое, что одновременно напугало и освободило его: он не мог остаться. Не потому, что он их не любил — любил, и даже сильнее, чем мог выразить словами. Но в глубине души он знал, что, если он останется, никто из них не сможет развиваться. Ген никогда не смог бы оказаться в центре внимания, пока его отец был в тени; Ксено никогда не избавится от навязчивой потребности все контролировать, а Стэнли никогда не перестанет ему потакать, так что разорвать этот порочный круг должен был Ген. Он всегда будет их семьей, их сыном, их единственным ребенком. И хотя в этом не было ничего плохого, этого было недостаточно. Для него. Возможно, из-за этого он казался себе самым поверхностным человеком на свете, но Джену было все равно. По крайней мере, он не хотел провести остаток жизни, так и не попытавшись понять, чего он хочет, и определить для себя, кем он хочет быть. План был очень прост. В день отъезда на поезде в Балтимор он сядет на самолет до Денвера, а оттуда — в Японию, где у него будет паспорт на имя Ген Асагири — или Асагири Ген, в зависимости от того, как его читать. Новое имя для новой жизни, полностью его собственной. Он уже присмотрел скромную квартиру в Токио, которую купил на деньги, потихоньку выведенные из трастового фонда за несколько лет (а также на поддельные косеки и документы, подтверждающие гражданство, которые ему помогли получить знакомые, с которыми он сотрудничал, помогая родителям). Самым трудным было справиться с чувством вины. Каждый раз, глядя на родителей, он испытывал угрызения совести из-за того, что собирался сделать. Ксено, с его проницательным взглядом и острым умом, казалось, всегда пытался разговорить его, чувствуя, что с сыном что-то не так. Стэнли следил за ним, как ястреб, в моменты слабости Гена, и тот не раз ловил себя на мысли, что отец что-то знает и просто ждет, когда он признается. Но он также знал, что, как только кто-то из них узнает, что он задумал, он, скорее всего, месяц не увидит солнечного света. А потом они, наверное, для верности вживят ему устройство слежения (не слишком ли драматично? Возможно, но воспоминания о том, на что они способны, помогали ему сохранять спокойствие). И вот в утро своего предполагаемого отъезда в Хопкинс он крепко обнял родителей, запоминая ощущение их рук вокруг себя, слабый запах химикатов, который, казалось, всегда оставался на одежде Ксенона, и никотина, которым пропах Стэнли. Он сказал им, что будет скучать, и не солгал — ни словом. «Береги себя, Джен, — сказал Ксену, и его голос прозвучал непривычно мягко. — И помни: куда бы ты ни отправился, здесь у тебя всегда будет дом». Стэнли взъерошил ему волосы, на его лице играла горько-сладкая улыбка. «Не делай глупостей, парень. Если мы тебе понадобимся, звони. Мы приедем». Это было лучшее выступление в жизни Гена, и он не собирался сдаваться. Он даже сам себе удивлялся, вспоминая, как легко подыгрывал, пока двигатели самолета набирали обороты. Впервые в жизни он был сам по себе. Ни Ксено, ни Стэнли, которые могли бы его защитить. Только Джен и огромный, полный неопределённости мир впереди. Он гадал, догадались ли уже его родители, что происходит, — не звонят ли они в общежития кампуса, требуя сказать, где он. Он гадал, злятся ли они, обижены или и то и другое. Он гадал, простят ли они его когда-нибудь. Когда самолет начал набирать высоту, первые слезы появились только после того, как погасла лампочка с надписью «Пристегните ремни». Оглядываясь назад, Ген понимал, что сделал правильный выбор. Время, проведенное в Японии, раскрепостило его, дало возможность понять, кто он такой, без влияния родителей. За четыре года он добился большого успеха и самореализации в своей новой жизни, заработав репутацию довольно успешного фокусника (и менталиста). Ему было немного неприятно принижать свои способности, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания — осторожность никогда не помешает, особенно зная настойчивость Стэнли, — однако преданность его поклонников немного смягчила удар по его самолюбию. Но в то же время ему было одиноко. Как бы далеко он ни убегал, он никогда по-настоящему не избавлялся от чувства вины и душевной боли из-за того, что оставил их. Сколько бы людей он ни встретил за свою карьеру, сколько бы у него ни было знакомых, не нашлось ни одного человека, который мог бы заполнить эту пустоту в его душе. Возможно, это было что-то, что его родители намеренно взрастили в нем, — неспособность по-настоящему открыться другим без завесы или маски, за которой можно спрятаться. Что-то, что было видно только им, еще один способ держать его рядом и отталкивать других. А может, он просто проецировал на них свою неуверенность, пытаясь переложить вину за воздвигнутые вокруг себя стены на других, вместо того чтобы заглянуть в себя. В любом случае результат был один: неизбывная пустота, которую не могли заполнить ни аплодисменты, ни обожание. И теперь, в Каменном мире, эти чувства только усилились. Он не мог не думать о том, что делали его родители до того, как человечество внезапно исчезло. Продолжали ли они его искать? Скучали ли они по нему так же сильно, как он по ним, несмотря ни на что? Сможет ли он когда-нибудь увидеть их снова?.. Он покачал головой, отгоняя эти мысли. Не было смысла предаваться сожалениям, когда надвигалась война. Хёга подождет до завтрашнего дня — нет, может, и того меньше. Теперь, когда он решил поддержать «Королевство науки» Сэнку, самое время показать себя с лучшей стороны. Даже если бы каким-то чудом — каким-то образом— Ксену и Стэнли удалось освободиться от окаменения (потому что, боже упаси, одно без другого не существует), Ген... почувствовал озноб, представив, что с ними будет, когда они очнутся в каменном мире. Ксен уже подумывал о том, чтобы создать оружие массового поражения, когда уходил; просто ради прикола и чтобы выплеснуть накопившееся раздражение. Ген очень надеялся, что со временем все наладится, но оптимистом его назвать было нельзя. Особенно если учесть, какой удар по его психике нанесло то, что его, по всей видимости, бросили. Проснуться в мире, где нет никакой власти, которая могла бы заставить их вести себя прилично? Никаких ограничений? Никаких законов? Нечего терять? У Ксено случился бы полный нервный срыв! А Стэнли, верный муж, ни о чем бы не стал спрашивать и потакал бы прихотям Ксено, особенно если бы это означало их взаимное счастье. Ген не знал, какое место он занимает в этом уравнении, и, честно говоря, не хотел этого выяснять. «Боже... — вздохнул он про себя. — В кои-то веки остается только молиться, чтобы госпожа Удача смилостивилась над ним и его родителями».         На палубе «Персея» было тихо, если не считать тихого скрипа дерева и размеренного плеска волн о корпус. Над головой простиралось бескрайнее звездное небо, и их холодный свет отражался в темной воде, создавая мрачное сияние, о котором Ген и не подозревал, что такое возможно в современном мире. Вокруг простирались бесконечные мили, и единственным источником света были небеса над головой, указывавшие путь в неизвестность. Далеко под ногами плескалась чернильно-черная водная бездна. Менее сильный духом человек был бы очарован романтикой происходящего — неудивительно, что ненасытный Рюсуи Нанами так увлекся парусным спортом. Ген определенно видел в этом что-то притягательное. Почти такую же привлекательность он находил в... других вещах. Персей был чудом человеческой изобретательности, свидетельством того, чего люди могут достичь даже в этом каменном мире. Но он никогда бы не появился на свет, если бы не один блестящий ум. Великий человек, который все это затеял. «Исигами Сэнку». На самом деле это было почти смешно. Вот он, Ген, в окружении бескрайнего океана и бесконечного ночного неба, на пути к потенциально враждебному острову, населенному постмодернистами. Все могло пойти наперекосяк, особенно с появлением этого загадочного Почемушника. Завтра они, без сомнения, сойдут на берег, рано утром, если ветер будет попутным, и все может в одно мгновение перевернуться с ног на голову. И все, о чем мог думать Джен, — это один невероятно гениальный, безжалостный и хитрый ученый. За все время, проведенное вместе, он практически мог представить его лицо в воображении: непослушные волосы, пронзительные красные глаза, которые видят все насквозь, тонкие брови, маленький курносый нос, тонкие губы, изогнутые в самой зловещей ухмылке... Черт, да кто он такой? Краснеющий старшеклассник? Ему, слава богу, уже двадцать один. Это было просто смешно. Абсурдно. И все же он ничего не мог с собой поделать. Прохладный ночной воздух коснулся его лица, принеся с собой слабый запах соли и водорослей. Было тихо, даже слишком тихо, учитывая обстоятельства, и у него было слишком много времени, чтобы подумать. Он думал о Сэнку — о том, как тот рассуждал о науке и жил ею, о том, как в его голосе звучали неподдельные волнение и гордость, когда он подробно объяснял их следующий научный проект. Он думал о бесчисленных часах, которые они провели вместе, работая бок о бок, в полной гармонии, решая одну за другой невыполнимые задачи. Он вспомнил, как Сэнку иногда смотрел на него своим острым, расчетливым взглядом, который, казалось, проникал сквозь все маски и ложь прямо до самой его сути. От этого сердце бешено колотилось. От этого Ген чувствовал себя так, словно его видят насквозь. Это его пугало. Потому что Сэнку был... ну, Сэнку. Он был гениальным, да, безжалостным и хитрым, но при этом не только этим. Он был по-своему добрым и беззаветно преданным тем, кто был ему дорог. Он был из тех, кто не остановится ни перед чем ради достижения своих целей, но никогда не пожертвует ради этого людьми, которых любил. Он не боялся запачкать руки в переносном смысле, подыгрывая Гену в его крысиных выходках, и даже сам пару раз провернул сомнительную аферу. Между ними была какая-то химия, которую не мог отрицать даже такой притворщик, как он. И в то же время он был очень похож на Ксено. От этой мысли по спине Гена пробежал холодок, и он быстро отогнал ее на задворки сознания, где ей и место. Сравнивать Сэнку с его отцом — все равно что сравнивать звезду с черной дырой: и то, и другое по-своему прекрасно, но одно поглощает все на своем пути, а другое освещает тьму. И больше всего этого не заслуживал Сэнку. Он был беспощадно честен, почти до самобичевания, и прагматичен — почти холоден — в проявлении своей заботы, но при этом Сэнку был полон — осмелюсь сказать, Ген, — смирения, которого никогда не было у Ксено. Сэнку не использовал свой ум как оружие, чтобы контролировать или доминировать, — он был инструментом, который помогал возвышать и защищать. Он никогда не прибегал к нему, чтобы запугать врагов. И все же сходство было, и оно не давало Гене покоя, как навязчивый зуд, который невозможно почесать. Острый, почти трансцендентный ум, непреклонная решимость, то, как они оба смотрели сквозь него, словно он был сделан из стекла... Это, мягко говоря, тревожило. Неужели он действительно может просто... оставить все как есть? Это было глупо, правда. Ген всегда гордился своей способностью читать людей, манипулировать ситуацией в своих интересах, держать все карты при себе. Но когда дело касалось Сэнку, он терял хватку. Сам того не замечая, он все больше времени проводил в Королевстве Науки и с его неофициальным королем, и его броня постепенно начала трескаться. Сквозь потрепанный, эгоцентричный фасад стало проступать что-то новое. Ген и не подозревал, в какое дерьмо вляпался, пока не поговорил с Укё. ...Я очень рад, что ты встал на сторону Сэнку, а не Цукасы или Хёги. Он повесил трубку, стараясь не обращать внимания на этот комментарий. На самом деле он так и сделал. Джен отшутился в своей обычной мелодраматичной манере, отмахнувшись от комплимента, как от чего-то незначительного. Но это было не так. Ген не должен был поддерживать ничью сторону, кроме своей собственной... По крайней мере, так должно было казаться. Но Укио думала иначе. Хром думала иначе. Черт, даже Кохаку теперь могла раскусить его, судя по понимающему взгляду, который она бросала всякий раз, когда Ген пытался скрыть свои скрытые мотивы. Он к такому не привык... То, как Сэнку иногда поглядывал на него, когда думал, что Ген не видит, — с той же пронзительной настойчивостью, от которой у Гена мурашки бежали по коже, словно его раздевали догола, — начинало становиться проблемой. Сэнку так на людей не смотрел. Он смотрел на проблемы, на науку, на возможности — но никогда так не смотрел на людей. За исключением случаев, когда дело касалось генерала. И как же он ненавидел, когда от одной мысли об этом у него в животе начинали порхать бабочки — в равной степени от тревоги и волнения. «Возьми себя в руки, Асагири, — прошептал Ген себе под нос, обнимая себя за плечи и слабо улыбаясь. — Ты чертов профессионал. Лучший менталист в этом Каменном мире». Ему нужно было поскорее с этим разобраться. Ген закрыл глаза, вдыхая соленый воздух, чтобы привести мысли в порядок. Завтрашний день обещал быть непростым — высадка на берег, возможная стычка с неизвестной силой, «Почему-человек» — не было никаких логических причин, по которым он должен был тратить время на размышления о том, что от доверия Сэнку у него внутри все переворачивается. Как он впустил Гена в дом и без лишних слов освободил для него место... Как непринужденно они могли болтать до поздней ночи... Как легко было расслабиться рядом с ним, зная, что Сэнку прикроет его. Безоговорочно... Точно так же, как его отцы поступали друг с другом. «Спрячь это. Спрячь и двигайся дальше. Ты уже делал это раньше». Вот только... раньше Гену не приходилось этого делать! Никто и никогда не проникал ему так глубоко под кожу! Никто и никогда не заставлял его чувствовать, что он может быть рядом с другим человеком! Никто и никогда не заставлял Джена — человека, который гордился тем, как тщательно он поддерживает свой эгоистичный и обаятельный образ, — чувствовать себя настолько комфортно, чтобы сбросить маску! А если бы Сэнку узнал? Если бы он понял, что Ген влюбилась?! В него?! Одно только унижение могло бы его убить! Ген понимал, что не стоит рассчитывать на мягкий отказ! Сэнку не интересовался ничем столь «нелогичным», как романтика, — он был до мозга костей сосредоточен на карьере! Если бы его вскрыли, из него, наверное, полились бы математические формулы! И даже если бы он это сделал — о, даже если бы каким-то чудом Сэнку почувствовал то же самое, — что тогда? Они пытались построить человеческое общество с нуля. Ставки были высоки как никогда, и Ген по горькому опыту знал, что в его жизни ничто — ничто — не могло быть вечным. Если бы он позволил себе привязаться к кому-то вроде Сэнку, это бы ни к чему не привело. Сейчас на них слишком многое держалось. Рано или поздно им пришлось бы лавировать между несколькими цивилизациями, искать способы поддерживать прогресс и порядок. Сэнку не успокоится, пока не спасет всех людей до единого, и эта цель достойна целой жизни. Джен понимала, что не стоит рассчитывать на то, что они смогут сохранить отношения после всего этого. Лучше просто... «Ты слишком громко думаешь, Менталист». Ген чуть не подпрыгнул от неожиданности, услышав голос Сэнку. Он обернулся, сердце бешено заколотилось, и увидел, что ученый поднимается с нижней палубы, почесывая ухо с выражением лица, которое было чем-то средним между беспокойством и раздражением. — С... Сэнку-тян! — сказал Ген, натянуто улыбаясь. — Что привело тебя сюда в такое время? Не спалось? Сэнку пожал плечами и подошел ближе, так что они оказались у перил плечом к плечу. — Что-то вроде того. Я мог бы спросить тебя о том же. Ген усмехнулся, уже придумывая оправдание. «Ах, ты же меня знаешь. Просто наслаждаюсь ночным воздухом. Не каждый день увидишь такой вид». Ученый окинул взглядом бескрайний океан, его взгляд был отрешенным, но Ген не мог не заметить, как слегка дрогнули его губы, словно он о чем-то задумался, прежде чем отмахнуться от этой мысли. — Да, вид просто потрясающий, — сказал Сэнку как ни в чем не бывало, но Ген понимал, что расслабляться рано. — Но, думаю, мы оба знаем, что ни один из нас не интересуется пейзажем. Черт. Он промычал что-то в знак согласия, давая себе время на разработку новой стратегии. Похоже, отговорки не сработают. Сэнку вздохнул, явно недовольный молчанием Гена. «Знаешь... ты далеко не так умен, как тебе кажется». — Т… ты опять слишком много думаешь, Сэнку-тян, — выдавил Ген, подавляя уязвленную гордость и пытаясь отрицать очевидное. — На самом деле мне просто нужно было проветрить голову, вот и всё. Сэнку ответил не сразу, но Ген почувствовал, как его взгляд стал пристальнее, сосредоточился на нем с такой точностью, что не оставил ему ни единого шанса на спасение. Между ними повисла густая и тяжелая тишина, пока наконец Сэнку не заговорил снова — низким и ровным голосом. “Gen...” Когда Сэнку больше ничего не сказал, Ген неохотно повернулся к нему, но тут же вздрогнул, увидев, что юноша вторгся в его личное пространство, обхватил его рукой за талию, а свободной рукой обхватил его шею, прижав большой палец к сонной артерии. Любой бы согласился, что вполне понятно, почему он так испугался, когда Сэнку слегка наклонился и прижался к нему лбом. Гену кажется, что он на мгновение перестал дышать. Он мог бы обмануть детектор лжи, но оказаться в таких тесных объятиях с человеком, в которого безнадежно влюблен, — это совсем другое дело! Близость, напряженность взгляда Сэнку — все это было слишком. Ген понимал, что его лицо наверняка пылает от смущения. — С... Сэнку-тян! — запинаясь, произнес Ген, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на игривый тон. — Ч... что ты... — Заткнись на секунду, — перебил его Сэнку. Его тон был твёрдым, но не грубым. Его алые глаза смотрели на Гена не мигая. Он был серьёзен. — Повышенная частота сердечных сокращений, — пробормотал Сэнку низким, бесстрастным голосом, словно наблюдая за экспериментом. — Расширенные зрачки. Покрасневшая кожа. Пот. Вероятность повышенного уровня норадреналина, вазопрессина и дофамина — десять миллиардов процентов. — Он ухмыльнулся. — Ты не особо скрываешь свои способности, Менталист. Ген заставил себя сохранять невозмутимое выражение лица. «А?.. Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Сэнку-тян». Сэнку невозмутимо приподнял бровь и отодвинулся, прищурившись. «Серьезно? Ты собираешься разыграть эту карту, менталист? После всего этого времени?» Он вздохнул. Как будто его действительно раздражало нежелание Гена сотрудничать. — Ты влюблен в меня, генерал. И, честно говоря, я не против. Глаза Гена расширились, и он почувствовал себя еще более измотанным, понимая, что не может скрыть свои микровыражения лица, когда они так близко друг к другу. Сэнку, вероятно, сделал это нарочно, загнав Гена в угол, чтобы вынудить его к этому разговору. Отчасти ему хотелось разозлиться на ученого за то, что тот пошел на такие ухищрения, но, по правде говоря, Ген понимал, что по-другому он бы ничего не добился. Он так долго подавлял свои чувства, убеждая себя, что лучше их игнорировать. А теперь Сэнку отчитал его самым что ни на есть сэнкушным образом — прямо, без обиняков и совершенно безжалостно. Ген не мог возразить против таких искренних слов. Не видя других вариантов, Ген неохотно сдался, готовясь к самому неловкому разговору по душам в своей жизни. Но, по крайней мере, Сэнку не стал его высмеивать. "...Ну и что с того? Мы оба знаем, что из этого ничего не выйдет, Сэнку-тян. Так что..." "А кто сказал, что ничего не выйдет? — перебил его Сэнку, и его голос, как нож, разрезал бессвязную речь менталиста. У Гена пересохло во рту, он недоверчиво уставился на Сэнку, пытаясь осмыслить его слова. "...Ты не можешь быть серьезным ". "Я серьезно, менталист. На миллиард процентов". О. Это было уже слишком. “ Сенку-тян, ” начал Гэн дрожащим голосом, “ ты не понимаешь. Это не так просто. Я... “ Это так просто, ” прервал Сенку твердым тоном. “Ты все слишком усложняешь". Ученый на мгновение замолчал, прикусил губу и застонал, издав звук, похожий на «черт возьми», прежде чем решиться сказать то, что хотел. «Послушай, Джен... я не занимаюсь всей этой сентиментальной романтической ерундой. Я занимаюсь наукой. А наука — это факты. И факт в том, что я отвечаю взаимностью на твои чувства. Что чертовски нелогично, учитывая, какой занозой ты можешь быть». Ген уставился на него, пытаясь осознать услышанное. Он представлял себе этот разговор совсем не так — если вообще представлял. Сэнку не должен был испытывать те же чувства. Сэнку не должен был вести себя так... так равнодушно? Трудно было не поддаться тревоге, видя, с каким спокойствием Сэнку подходит к решению проблемы, и Ген тоже успокоился. — Ты... Ты отвечаешь взаимностью на мои чувства? — повторил Ген с отсутствующим выражением лица. Сэнку закатил глаза, но на его губах появилась улыбка. «Да, я знаю. И прежде чем ты начнешь слишком много об этом думать, позволь мне кое-что прояснить: я не буду притворяться, что понимаю, что именно заставляет тебя сомневаться в своих чувствах ко мне, но что бы тебя ни беспокоило, мы можем разобраться с этим вместе. В этом и заключается смысл отношений, не так ли?» Ген почувствовал, как что-то внутри него надломилось, как стены, которые он так долго возводил, рушатся под тяжестью слов Сэнку. Его искренности. Неужели это действительно возможно...? — Сэнку-тян, — тихо произнес Ген, возможно, из-за страха, — я... не знаю, смогу ли позволить себе... быть таким уязвимым. Выражение лица Сэнку смягчилось — всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы сердце Гена екнуло. — Тебе не обязательно во всем разбираться, Ген. Черт, я и сам ни в чем не разбираюсь. Но в этом и прелесть науки — не обязательно знать ответ сразу. Нужно просто быть готовым экспериментировать, пробовать. А если что-то не получается, нужно скорректировать подход и попробовать еще раз. Ген моргнул, застигнутый врасплох этой аналогией. Только Сэнку мог превратить нечто столь запутанное и сложное, как эмоции, в научный эксперимент. Но в этом был какой-то смысл. Благодаря этому идея открыться, стать уязвимым, уже не казалась такой пугающей. Можно было представить это как еще один из их проектов, постоянно продвигающихся к единой цели. — Итак, — продолжил Сэнку уже более непринужденным тоном, — ты готова попробовать? Со мной? Ген колебался, его разум все еще был полон сомнений и страхов. Но когда он посмотрел в глаза Сэнку — эти пронзительные алые глаза, которые с самого начала видели его насквозь, — он почувствовал, как внутри него что-то меняется. — Я... — начал Ген едва слышным шепотом. Затем на его губах медленно появилась легкая улыбка. — Наверное, так и есть, Сэнку-тян. Но не жди, что я перестану быть занозой в заднице. Сэнку ухмыльнулся, к нему вернулась его обычная уверенность. — По-другому и быть не могло, менталист. Напряжение между ними спало, уступив место спокойному взаимопониманию. Какое-то время они стояли в тишине, которую нарушали лишь шум волн и тихое гудение корабля. Это было не идеально и уж точно не просто, но начало было положено. И впервые за долгое время Ген почувствовал, что находится именно там, где и должен быть.         «Персей» рассекал волны, и с каждым часом очертания американского побережья становились все отчетливее. Все на корабле буквально вибрировали от волнения, в воздухе потрескивало электричество, когда люди сновали мимо друг друга, готовясь к высадке на берег. Джен легко поддался всеобщему настрою, сменив скрытое беспокойство на бурлящий восторг, охвативший всю команду. Но, конечно, это не могло длиться вечно. Чем ближе они подплывали к берегу, тем труднее Гене было игнорировать нарастающий страх, который сковывал его легкие. Он пытался отвлечься — болтал с Хромом, помогал Тайджу с оборудованием, даже предлагал Рюсуи свою помощь. Но после того как они сошли на берег, все остальные были в восторге от буйства американской дикой природы, а Ген чувствовал лишь неловкость и дискомфорт. Он снова оказался на земле своего детства, зная, что статуи его родителей находятся где-то далеко — возможно, в нескольких милях отсюда, а может, и вовсе под толщей земли, — и он, скорее всего, никогда их не увидит... Что ж, хорошо, что у их поисков неуловимого кукурузного пояса был срок. Это по большей части отвлекало его от подобных мыслей, особенно когда на них бросались до смешного огромные крокодилы... и тут же становились обедом для боевой группы и поисковой команды. Ген никогда не думал, что ему доведется попробовать гамбургеры с крокодильим мясом, но, с другой стороны, он никогда не думал, что доживет до тысячи лет. Он перестал ждать чего-то от здравого смысла с тех пор, как изобрели телефон. — Ты в порядке, Менталист? Он не удивился, увидев, что Сэнку устроился рядом с ним, — в последнее время это становится все более привычным, особенно после того, как их напугал «Остров сокровищ». Ген был бы рад прожить остаток жизни, не беспокоясь о маньяках с устройствами «Медуза», но что-то подсказывало ему, что, пока Человек-Почему свободно разгуливает по Луне, худшее еще впереди. Острые красные глаза ученого смотрели на него со знакомой смесью любопытства и легкой тревоги, освещая ту маленькую частичку Гена, которая чувствовала себя чертовски счастливой — хотя бы из-за этого. Ген с легкостью позволил улыбке заиграть на своих губах и, взмахнув рукой, небрежно махнул в сторону собеседника. — Ох, Сэнку-тян, ты всегда так переживаешь за меня, — сказал Ген легким, поддразнивающим тоном. — Если не считать того, что мы сегодня переволновались, думаю, у меня все хорошо. — Он перевел взгляд на частично переваренный кукурузный початок, лежащий на земле между ними, и его губы смягчились, когда он незаметно придвинулся ближе к своей партнерше. "Теперь, когда у нас есть неопровержимое доказательство того, что кукуруза пережила каменный век, ты, наверное, чувствуешь себя на седьмом небе от счастья, да?" Сэнку на мгновение замолчал, и на его лице отразилась внутренняя борьба, заставившая Гена усомниться в своих предположениях. "Сэнку-тян...?" "Да..." Ген вдруг вспомнил о своих тревогах, увидев, как лицо ученого стало серьезным. «Без сомнения, выше по течению есть кукуруза... но...»  «Но что?» Сэнку поморщился, словно подбирая нужные слова, но в конце концов просто махнул рукой и сухо рассмеялся: «Да так, ничего». Он взглянул на Гена, его алые глаза слегка прищурились: «Хотя ты не похож на себя, менталист. Ты сегодня тише обычного. Что-то случилось?» Улыбка Гена на долю секунды померкла, но он тут же взял себя в руки: «А, ты волнуешься, Сэнку-тян? Даже в совершенно новой стране великий Сэнку не может перестать переживать за меня», — поддразнил он. Ученый лишь закатил глаза, но в его взгляде промелькнуло что-то более мягкое. «Не льсти себе, менталист. Я просто хочу убедиться, что ты не свалишься от переутомления. Нам предстоит много работы, и ты должен быть в форме». А, вон тот маленький надсмотрщик. Не теряя времени, Ген отодвинул кукурузу в сторону и придвинулся ближе, практически прижавшись к другому мужчине. Никто и глазом не моргнул при виде этой сцены, даже Мозу и Кирисамэ, которые за время их путешествия привыкли к тому, как складываются их отношения. И Ген без проблем воспользовался этим. "Ах!~ Сэнку-тян такой романтичный! Уже не терпится выжать из меня все соки, да?" Они оба демонстративно не обращали внимания на взгляды, которыми их одаривала боевая команда, и на перешептывания Хрома, Рюсуя и Укё. Типа, черт возьми, неужели нельзя спокойно поговорить о грязных делишках? Сэнку не стал настаивать. Вместо этого он откинулся на руки и устремил взгляд на горизонт. «Знаешь, если тебя что-то беспокоит, ты можешь мне рассказать. Я не силен в том, что касается «чувств», но и бесполезным меня не назовешь». Боль в груди усилилась. Он хотел рассказать Сэнку все — о своем истинном происхождении, родителях, неразрешенных эмоциях, связанных с ними. Но Ген знал, что не может этого сделать. Как только он рассказал о своей семье, он понял, что Сэнку и это повесит на него. Этот маньяк, скорее всего, добавит это в свой список невыполнимых задач: 1. Отправляйтесь на Луну. 2. Спасите человечество. 3. Найдите родителей Гена и верните их к жизни. И хотя Гену очень, очень, очень нравилась эта черта его парня, он понимал, что у Сэнку и так много забот. На его плечах лежал — в буквальном смысле — весь мир. Ген не мог взвалить на него еще и это бремя, ведь Сэнку и так каждый день работал на износ. Поэтому вместо этого Ген положил голову на плечо Сэнку и, смягчив голос, сказал: «Ты такой милый, Сэнку-тян. Но на самом деле я в порядке. Просто... думаю о будущем, наверное. Мир огромен, и нам предстоит многое сделать». И на этом все закончилось. На следующий день все проснулись рано, хотя для Гена это было нечеловечески раннее пробуждение, потому что учёный, с которым он спал, настоял на том, чтобы начать работу над их проектом с самого утра. Всё шло хорошо, и чем дальше они продвигались вверх по течению, тем ближе казалась кукуруза. Казалось, всё налаживается, но Сэнку лишь в замешательстве смотрел на свои грубые карты и заметки. И это, в свою очередь, не давало Гену полностью расслабиться, что, как оказалось, было правильным решением. На самом деле ему стоило помнить о том, что Сэнку не везёт, когда всё шло слишком хорошо. Потому что вскоре после наступления темноты все пошло наперекосяк. На них напал какой-то загадочный тип. С АВТОМАТОМ. КТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, СОЗДАЕТ АВТОМАТ В КАМЕННОМ МИРЕ??? Худшее только усугублялось тем, что им не только пришлось смириться с существованием другой научной силы, обладающей более совершенным оружием и проявляющей существенную бессердечность, но и с тем, что этот враг решил преследовать их на истребителе. Да, вы не ослышались. Сердце Гена чуть не провалилось в пятки. Ему даже не пришлось притворяться, что он побледнел и покрылся испариной от страха. Он мог только в ужасе наблюдать, как самолет несется прямо на них, чтобы, казалось бы, прикончить их, но их спасают находчивость Сэнку и меткость Кирисамэ. Но, конечно, это было в духе Сэнку — спасти всех от огня, а потом бросить в него других. «Нет, я имею в виду... Кто за ними погонится?» Судя по всему, в тот день Гену было мало того, что в него стреляли с самолета. Вовсе нет. Вместо того чтобы прийти в себя после этого, мягко говоря, нервного потрясения, волшебник, как ни в чем не бывало, отправился прямиком в пасть льва, преследуя своего потенциального убийцу вместе с Хромом и Кохаку. Возможно, все-таки была причина, по которой гордыня считалась таким страшным грехом. Больше не в чем было винить себя, ведь именно гордость привела его к этому моменту. Прямо перед ним, прямо в лицо, уставился огромный пистолет, который держал незнакомец в откровенно жутком бронированном костюме, словно сошедший со съемочной площадки научно-фантастического фильма. И Ген был совсем один. Даже с его невероятной скоростью Кохаку не успеет прибежать на звук его крика. Так что теперь все зависело только от него... Перед глазами Джина пронеслась вся его жизнь, а за ней — все мысли о том, что он может сделать и сказать, чтобы выбраться живым, если их противник не заинтересован в переговорах. Но... что-то странное привлекло его внимание. В тот момент, когда мужчина — судя по его росту и телосложению — смог как следует рассмотреть Гена, дуло его пистолета слегка опустилось, как будто бронированная фигура на мгновение опешила. Это помогло Гену успокоиться после выброса адреналина и дало ему возможность перевести дух и подумать. Была ли это нерешительность? Шок? Возможно, противник ожидал увидеть кого-то постарше? Более опытного? Как только он опустил оружие, Ген не упустил возможности задать ему несколько вопросов. Кто ты такой? Откуда ты взялся? Я тебя совсем не заметил! Абсолютная тишина. Очевидно, этот парень был не слишком разговорчив — или предпочитал не говорить ничего, что могло бы его выдать? Ген не успел об этом подумать, как незнакомец внезапно толкнул его в противоположную от того места, откуда пришел, сторону. "А-а-а! Что? Ты хочешь, чтобы я пошла за тобой?" Ответа, конечно, не последовало, но еще один толчок, более настойчивый, дал понять, что бронированная фигура не спрашивает, а приказывает. "Ладно, ладно, иду!" — сдалась Ген, покорно глядя на них и по пути разбрасывая лепестки. Разозлившись, он молча согласился на новую шпионскую миссию, полагая, что его ведут обратно на базу стрелка, где, в идеале, должны были находиться кукуруза и этот гипотетический «темный ученый». Здание, к которому они подъехали, выглядело внушительно и резко контрастировало с почти деревенским антуражем. Оно было похоже на что-то из антиутопического романа — гладкое, металлическое и совершенно неуместное в Каменном мире. По мере того как они поднимались по лестнице, тревога Гена нарастала, инстинкты кричали ему, что нужно бежать. Потому что за последнее время он кое-чему научился, пережив несколько раз смерть. Чем более драматичным и эксцентричным был противник, тем опаснее он был. Облаченный в доспехи человек толкнул его в пустой дверной проем, ведущий в темную комнату, где на полках в изобилии стояли мензурки и колбы. Это было очень... впечатляющее зрелище, ведь их химия — не только инженерное дело — была гораздо более совершенной, чем в Королевстве Науки. Темная фигура, очевидно, услышала их шаги, но не обернулась и не вышла на свет, чтобы Ген мог лучше ее разглядеть. "Стэн? Ты привел к нам гостя?" При звуке этого голоса Ген почувствовал, как все его тело напряглось. Голос звучал ровно, размеренно и пугающе знакомо. У него перехватило дыхание, а разум лихорадочно пытался осмыслить услышанное. Нет. Этого не может быть. Этого не может быть. Паника заставила его оглянуться, но тут же поникла, когда таинственный человек — больше не загадка — наконец снял шлем с легкой ухмылкой на лице, когда он осторожно снимал скафандр расслабленными, уверенными движениями. - Боюсь, я привез кое-что получше. — Лучше? — Ксенон аккуратно отложил то, над чем работал, и наконец оглянулся, но при виде Гена заметно напрягся и резко втянул воздух, слегка раздув грудь. Ген все еще не мог разглядеть его лицо в темноте. Последовавшая за этим тишина была оглушительной. Сердце Гена бешено колотилось, в голове кружились вихрем эмоции: шок, неверие, страх и странное, мучительное томление. Он много лет не видел своих родителей, старался не думать о них, а теперь они стояли перед ним, словно призраки. Это было уже слишком... Только когда Ксено заключил его в свои крепкие объятия, Ген понял, что на мгновение выпал из реальности. — Ген, — наконец произнес Ксено мягким и усталым голосом, от которого у Гена на глазах выступили слезы. — Ты наконец-то вернулся домой. У Гена пересохло во рту. Он хотел что-то сказать, что угодно, но слова застряли в горле. Он мог лишь цепляться за жизнь, вцепившись кулаками в спину Ксено, вжимаясь в ткань, словно это было единственное, что удерживало его на земле. Его окутал до боли знакомый запах химикатов и едва уловимый аромат никотина, и на мгновение Ген снова стал ребенком, в безопасности, в объятиях отца. Но иллюзия рассеялась так же быстро, как и возникла. Это был не тот дом, который он помнил. Это был не тот Ксено, которого он помнил. — Отец, — наконец произнес Ген дрожащим голосом. — Что... что ты здесь делаешь? Ксено слегка отстранился, положив руки на плечи Гена, и посмотрел на него со смесью гордости и чего-то более мрачного, маниакального и яростного, что напугало юношу сильнее, чем даже его собственная сегодняшняя смерть. «Мы строим новый мир, Ген. Мир, в котором наша семья сможет процветать.» Ксено улыбнулся, но улыбка не затронула его глаз. — И теперь, когда ты здесь, мы наконец можем двигаться дальше вместе. Ему казалось, что он погружается в замерзшее озеро и видит, как оживает его самый страшный кошмар, самый большой страх, связанный с родителями. Это был не тот человек, который научил его читать, трепал по волосам и называл своим величайшим творением. Это был кто-то другой. Кто-то опасный. Не успел он и рта раскрыть, как Ксено отступил на шаг и отпустил его. Взгляд его стал еще более напряженным, диким и полным детского восторга. Он раскинул руки, словно представляя Гену всю комнату — нет, весь мир. «Оглянись вокруг, Ген! Разве это не прекрасно?! Это только начало! Мы можем создать мир, в котором нашей семье больше никогда не придется ни о чем беспокоиться!» Никто больше не может запугать нас, с моей наукой, с умением Стэнли обращаться с оружием и ...!" Ксено протянул руку, обхватил лицо Джена и притянул его к себе со зловещей, ликующей ухмылкой, "и теперь, с твоей хитрой уловкой, мы можем стать абсолютными диктаторами этого мира! Власть! Контроль! Наш!" У Гена внутри все сжалось. Ему хотелось возразить, закричать, сказать Ксену, что это не то, чего он хотел, что они не должны были так поступать. Но слова не шли с языка. Что, черт возьми, он мог сказать, когда Ксено уже был на грани? Стэнли шагнул вперед, как всегда излучая уверенность и силу. Он положил руку на плечо Гена, его хватка была крепкой, но не грубой. «Тебя долго не было, парень, — сказал он низким хриплым голосом. — Но теперь ты здесь. Это главное.» Ген поднял глаза на Стэнли, его мысли лихорадочно метались. Стэнли всегда был более уравновешенным из них двоих, он уравновешивал напор Ксенона своей спокойной силой. Но теперь даже Стэнли казался другим. В его глазах появилась жесткость, решимость, которых Ген раньше не видел. Было ясно, что Стэнли полностью разделяет взгляды Ксенона, чего бы это ни стоило. — Я... — начал Джен, едва сдерживая шепот. "Я не понимаю. Это..." Черт, ему хотелось пнуть себя, ну почему он так облажался?! Возьми себя в руки, менталист! "Это... Не думаю, что я смогу это понять, пап." Улыбка Ксенона на мгновение дрогнула, на его лице промелькнуло что-то — боль? Печаль? — прежде чем его сменила все та же наивная уверенность. «Со временем ты поймешь, генерал. Ты увидишь, что это единственный путь. Единственный способ защитить то, что принадлежит нам... Да, в конце концов, ты еще молод, и было бы нереалистично ожидать, что ты сразу все примешь.» У Гена сдавило грудь. Ему хотелось верить им, снова ощутить знакомое тепло, которое так долго согревало его, когда он был самым слабым и уязвимым. Но холодный, отстраненный блеск в глазах Ксено, непреклонная решимость в хватке Стэнли — Ген понимал, что ничего не добьется. — Ты устал, — мягко сказал Ксенон, протянув руку, чтобы убрать прядь волос с лица Гена. Почему бы тебе не отдохнуть и не устроиться в замке? Мы поговорим позже, сынок. Ген оцепенело кивнул, позволив Стэнли медленно вывести себя из комнаты в тускло освещенный коридор. Казалось, стены вокруг него сжимаются, а груз всего происходящего давит на грудь. Стэнли остановился перед дверью и распахнул ее, обнаружив за ней маленькую, скудно обставленную комнату. — Отдохни, Джен, — сказал он мягким, слегка затуманенным голосом. — Завтра мы все уладим... Он на мгновение замешкался, а потом вдруг крепко обнял Гена, едва не выбив из него дух. "Я очень скучал по тебе, малыш. Больше никогда не спущу с тебя глаз." Наконец сдерживаемые слезы вырвались наружу.         "Эй, привет." Сенку почувствовал, как сдавило грудь. "Понятно. Значит, ваша связь... работает на этой частоте." Черт. Все произошло гораздо быстрее, чем он рассчитывал. Хотя сама по себе эта возможность может оказаться полезной. Судя по голосу, противник — мужчина, уже не первой молодости. Лет тридцати пяти — сорока? Ростом около 180 см? Может, они смогут что-то выведать у этого парня — в идеале больше, чем он сам. "Приятно познакомиться, дамы и господа из Маленького научного королевства." Что ж, у этого парня явно есть чувство собственного достоинства, раз он так быстро их унизил после всех этих опасных моментов. "Я доктор Ксено. Я бы хотел поговорить с вашим научным руководителем, если вы не против." Сенку сделал глубокий вдох и позволил себе ухмыльнуться. Ну что ж, приступим. — Эй, это Сэнку, ученый, и, полагаю, это ты доставляешь неприятности моей команде. Чего ты хочешь, Ксено? На мгновение воцарилась тишина, а затем в эфире раздался недоверчивый смех. «Что?» — Магма скорчила гримасу. Укё выглядел еще более встревоженным, как и многие другие. «Почему он смеется?..» Когда зловещее хихиканье стихло, доктор Ксено, похоже, спохватился и замолчал, прежде чем снова обрел контроль над своим голосом. «С... Сэнку... конечно, как же изящно все обернулось». Глаза Тайдзю чуть не вылезли из орбит - как и у Сэнку, но, вероятно, по совершенно другой причине. "Сэнку?! Ты знаешь злого ученого?!" "... Нет, не совсем. Но..." "Прошло довольно много времени, мой маленький протеже". «ЧТО?» — Сэнку пришлось зажать рукой переговорное устройство, когда на корабле воцарился хаос из-за нового открытия. Ситуация становилась всё более напряжённой. «Уверен, вы уже поняли, насколько мы разные в плане научных достижений». Сэнку стиснул зубы, чувствуя, как по виску стекает капелька пота, а в горле зарождается нервный смешок. «Чего ты хочешь?» — учёный крепче сжал переговорное устройство, готовясь к худшему. "Мы — опытная, профессиональная команда, на голову выше вашего жалкого научного клуба. Мы хотим, чтобы вы сдались и добровольно служили нам." Ладно, с этим они справятся, это было не... «Или, по крайней мере... Вот что я сказал бы раньше, но я благодарен тебе, Сэнку. Ты подарил мне нечто бесценное. Так что, если ты и твои друзья пообещаете, что больше никогда не перейдете нам дорогу, я с радостью забуду об этом недоразумении и отпущу вас всех». Что?.. Все начали тревожно переговариваться, обмениваясь взглядами и пытаясь понять, что имел в виду Ксено. Сэнку лихорадочно соображал, его острый ум подсказывал ему ответы быстрее, чем остальным. У него перехватило дыхание, когда до него дошло. Сейчас с Ксено было только одно существо — или, что еще важнее, один человек. «Ген», — пробормотал Сэнку себе под нос, его голос звучал тихо, но настойчиво. — Он говорит о Гене. Глаза Цукасы расширились, вероятно, от того же ужаса, который сжимал сердце Сэнку. «Ген? Что он имеет в виду, говоря «бесценный»? Откуда американец знает Гена?» Сэнку не сразу ответил, его мозг напряженно работал, пытаясь осмыслить ситуацию. Как во всем этом замешан менталист? Сэнку стиснул зубы, его пальцы побелели от напряжения, сжимавшего переговорную трубку. Он сделал глубокий вдох, заставляя себя сохранять спокойствие. — Ксено, — сказал он ровным, но твердым голосом. — О чем ты говоришь? Что мы тебе «принесли»? В рации снова раздался холодный и насмешливый смех Ксенона. «О, Сэнку. Не прикидывайся дурачком. Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю... О моем сыне Гене». В команде воцарился хаос, голоса слились в какофонию шока и замешательства. «ГЕН — ЕГО СЫН?!» — взревел Тайю. «Что, черт возьми, происходит?!» — добавил Джинро с паникой в голосе. Сэнку ударил ладонью по пульту, заставив всех замолчать. «Тихо!» — рявкнул он, и его резкий тон перекрыл шум. Он повернулся к переговорному устройству, его глаза горели решимостью и страхом. «Ксено, — сказал он низким и опасным голосом. — Если ты что-то сделал с Ген...» — Что-то натворил? — перебил его Ксено, и в его тоне сквозило оскорбление. — Напротив, Сэнку. Я воссоединился со своим любимым сыном после долгих лет разлуки. Благодаря тебе он наконец-то дома, там, где ему место. И за это я готов выразить свою благодарность. Уходи, и я не трону тебя и твою маленькую команду. Но если ты вмешаешься... Что ж, скажем так: я больше не буду столь щедр. Мысли Сэнку бешено неслись в голове. Он не мог позволить угрозам Ксено вывести себя из равновесия. Не сейчас. Не тогда, когда Ген в опасности. Ему нужно было подумать, разработать стратегию. Но одно было ясно: их миссия только что приняла неожиданный оборот. Он не хотел никого бросать — даже Гена. — Сенку, — тихо и напряженно произнес Рюсуи. — Каков план? Сэнку ответил не сразу, его взгляд был прикован к переговорному устройству, словно он мог видеть через него Ксено. Наконец он выпрямился, его лицо стало решительным и уверенным — они справятся, это точно. «Мы не уйдем без Джен, — сказал он твердым и непоколебимым голосом. — Чего бы это ни стоило». Члены экипажа обменялись решительными взглядами. Прежняя паника сменилась общим стремлением к цели. Возможно, у них не было ответов на все вопросы, но они доверяли Сэнку. И если Сэнку сказал, что они вернут Гена, значит, так тому и быть. Сэнку снова повернулся к переговорному устройству, его голос звучал резко и властно. «Слушай, Ксено. Ты, может, и думаешь, что победил, но ты совершил одну критическую ошибку». — Да? — тон Ксенона был насмешливым, почти снисходительным. — И что же это может быть? — Ты нас недооценил, — сказал Сэнку, ухмыляясь. — И ты недооценил Гена. Он не просто твой сын. Он один из нас. А мы своих не бросаем. На другом конце провода повисла тишина, всего на секунду. Но она так же быстро исчезла, сменившись тем же холодным, насмешливым тоном. — Посмотрим, Сэнку, — сказал Ксено. — Но не говори, что я тебя не предупреждал. Связь оборвалась, и в команде повисла напряженная тишина. Сэнку повернулся к ним с серьезным, но решительным выражением лица. «Ладно, слушайте. Наша цель изменилась. Мы здесь не только ради кукурузы. Мы еще и Гену поможем. И мы не уйдем без него». Команда кивнула, их решимость окрепла. Возможно, им предстоит сразиться с могущественным врагом, но у них есть то, чего нет у Ксено: они друг за друга горой. А с такой силой нельзя не считаться. И в тот день, когда Исигами Сэнку прогнала какая-то глупая курица-наседка, пытающаяся сохранить целомудрие своего ребенка, он умер. Ген, мы идем за тобой...!