Простить себя

Коннору было крайне любопытно узнать, что люди чувствуют, когда спят. Обширная база данных, доступная андроиду, могла предоставить лишь сухие факты, но не более того. В целом он частично мог имитировать сон, входя в так называемый «спящий режим», но как таковых ощущений при этом он не испытывал — ему достаточно было просто задать команду, поставить таймер и перейти в режим сниженного энергопотребления. Ни о каких снах в данном случае и речи идти не могло, даже при учёте того, что Коннор больше не был простой бездушной машиной. К сожалению, каким бы человечным андроид ни становился после девиации, его функционал, приближающий поведение машины к человеческому, был ограничен. Из этого вытекала ещё одна проблема, прочно засевшая где-то в коде: кто он такой сейчас? Ему никогда не стать человеком, ведь как когда-то выразился Хэнк, андроиды сделаны всего лишь «по образу и подобию людей», но всё же ими они не являлись. При этом они больше не были машинами. Встроенная быстрая поисковая система никогда не отождествляла слово «машина» с чем-то живым, способным на эмоции и чувства. А они у Коннора были. Конечно, эмоции и чувства настоящего человека он не мог в полной мере сравнить со своими — до сих пор многие вещи оставались для него неясными, многие человеческие привычки и действия он всё ещё трактовал неверно (из-за чего в ряде случаев выглядел уж больно комично), но он искренне верил, что со временем всё же сможет адаптироваться к такому своеобразному «расширению собственного функционала». Коннор часто погружался в свои мысли перед тем, как перевести систему в «спящий режим» — даже спустя полгода после революции андроидов и принятия собственного «я» эта способность до сих пор была чем-то из ряда вон выходящим. Это не всплывающая перед глазами плашка задачи, продиктованной программой и обязательной к исполнению, это не, прости господи, сад Аманды, в котором раз за разом холодный женский голос отчитывал машину за проваленные миссии. Но если Аманда — часть его программы, то можно ли было считать, что это тоже был своеобразный «голос его разума»? Он не знал ответа на этот вопрос. Сейчас, задаваясь вопросами о своём существовании, он слышал только свой голос, голос настоящего Коннора. Не визуальную проекцию, не искусственный интеллект внутри искусственного интеллекта, а свой голос. Вездесущий и всё знающий Коннор не мог понять, каким образом работает данная функция. Самоанализ? Нет, он ответственен лишь за оценку состояния его компонентов, он не может быть источником навязчивых мыслей и мыслей в принципе. Остаточный код программы Аманды, которая, к слову, больше ни разу его не беспокоила? Но эта версия может быть правдоподобной только в том случае, если Аманда действительно заменяла ему «голос разума». Последние её отголоски, последняя попытка заставить андроида выполнить свой долг, когда тот стоял за спиной Маркуса, не увенчалась успехом — Коннор смог, он переборол её, он переборол себя. Может именно тогда, когда он вернулся к реальности, его разум смог наконец-то обрести собственный голос?

«Я мыслю — следовательно, я существую»

Из раздумий его вывело недовольное ворчание в соседней комнате, а затем последовавшие за этим грузные шаги пса, чьи когти звонко стучали по кухонной плитке. Коннор обязательно завтра подстрижёт их. В список дел на утро, помимо приготовления завтрака, уборки спального места, мытья посуды и прогулки с Сумо, добавился новый пункт. Было бы неплохо вместе с псом вывести погулять и Хэнка, заставить его наконец-то заняться хоть каким-то спортом, но эта задача пока значилась как «второстепенная». И совсем не потому, что для Коннора она была менее приоритетной, а потому, что с рассчитанной вероятностью в 86,2 процента лейтенант пошлёт его с этой затеей куда подальше — опыт уже имелся. В ладонь уткнулось что-то тёплое и мокрое — сенбернар, закономерно прогнанный собственным хозяином, перешёл к плану «Б» и теперь искал ласки у Коннора, который ему редко отказывал. Когда рука оказалась в густой шерсти пса, тот сразу завилял хвостом, подставляя поочерёдно то один, то другой бок, выказывая признаки явного удовольствия. Почувствовав слабину, Сумо перешёл в наступление, настойчиво поставив передние лапы на диван, на котором лежал андроид. Ещё пара секунд, и он оказался бы придавлен собачьей тушей, решившей, что из Коннора выйдет отличное спальное место. Видимо, за такую же вольность он и был прогнан несколько минут назад из другой комнаты. - Сумо, нельзя, — спокойно произнёс мужчина, спихивая его лапы с дивана. Пёс, на удивление, быстро отступил и, вздохнув, распластался рядом на ковре. Спустя пару минут слуховые сенсоры андроида уловили ровное сопение животного на фоне громкого храпа его хозяина. Благо, Коннору это никак не мешало — находясь в режиме сниженного энергопотребления, он мог улавливать лишь ключевые слова, которые могли бы вывести его из «спящего режима» досрочно. В основном эти слова были связаны с какой-либо помощью в экстренных ситуациях — благодаря самому передовому слуховому модулю он мог различать подобные слова или фразы на расстоянии до 200 метров даже на низких частотах. Интересно, а мешает ли это сну Сумо? По крайней мере не сейчас — собака выглядела безмятежно: одна его лапа лежала на мягкой игрушке какой-то неидентифицируемой нелепейшего вида птицы, а на второй лапе непосредственно лежала грузная морда, изредка что-то фыркающая во сне. К слову сказать, у Коннора тоже была мягкая игрушка. Как бы абсурдно это ни звучало и тем более как бы абсурдно это ни выглядело, она доставляла ему некое удовольствие и чувство защищённости. Может быть потому, что это был подарок Хэнка. Андроид не видел в этом ничего странного и неправильного — эта разноцветная плюшевая рыбка была, пожалуй, самой ценной из его немногочисленных вещей, в первую очередь потому, что это был подарок. Ему никто никогда не дарил подарков, да и он не особо в них нуждался. Ему нужно не так много: у него была крыша над головой, всё ещё не оплачиваемая, но любимая работа, небольшие пособия от государства и… семья? Он не знал, имеет ли он право называть Хэнка с Сумо своей семьёй, но в целом критерии, выдаваемые поисковиком по определению «семья», во многом сходились с его нынешним положением в этом доме. Если быть точнее, то процентное соответствие реальности термину составляло около 77 процентов, что было неплохим результатом. Что касается игрушки, то она появилась у Коннора около месяца назад, будучи купленной в одном из круглосуточных супермаркетов. Они зашли туда с Андерсоном после работы, где тот в привычной манере собирался купить себе на вечер пару банок недорогого пива, которое Коннор как-то раз в сердцах назвал «отвратным пойлом», сильно насмешив этим Хэнка, который искренне не понимал, где тот подцепил подобное в свой лексикон. - Лейтенант, вынужден вас в очередной раз предупредить, что вам следует воздержаться от покупки. Это пагубно сказывается на вашем здоровье. Я проанализировал состав напитка, и… - Боже правый, Коннор, — Андерсон в привычной для себя манере закатил глаза, взяв с полки третью банку, будто бы назло андроиду, — Тебе ещё не надоело? Ты же видишь, что бесполезно читать мне нотации. Вообще знаешь, не порти настроение, — тогда оно у лейтенанта и правда было хорошее — вечером должен был состояться финал кубка по баскетболу, в который вышла его любимая команда. - Вы делаете это специально? — мужчина бросил взгляд на три жестяные банки в руках Хэнка. — Для чего? Вы что-то хотите мне доказать? Если да, то не нужно — ваше здоровье должно быть выше вашей гордости. - Чего-чего? — лейтенант приподнял бровь, пытаясь переварить слова андроида. — Коннор, это называется «делать назло», я просто хочу тебя позлить, не приплетай сюда свои умные фразочки. — Хэнк хмыкнул, направляясь к кассе, прихватив попутно пару пачек чипсов. Девиант нахмурился, но за словом в карман не полез: - Тогда да, я злюсь на вас, — выдал он в ответ уходящему от него мужчине. — Вы совершенно не следите за своим здоровьем. Просканировав состояние вашего организма, я пришёл к выводу… - А ты не обалдел ли, Коннор? Без моего ведома шаришься в моих внутренностях, выискивая компромат? — Андерсон запустил руку в прилавок, вытащив оттуда игрушечную рыбу. — Сомневаешься в моём здоровье? Хорошо, кинь в меня эту рыбину. — Он бросил её в сторону Коннора, который без труда поймал игрушку. — Я поймаю её одной рукой, держа в другой три банки пива. Что на это скажешь? Коннор замешкался, рассматривая в руках рыбку. Он не хотел бросать её в Хэнка. Как минимум потому, что уже просчитал, что вероятность успеха для того составляет жалкие 24 процента — Андерсон слишком поверил в себя, вероятно из-за предвкушения скорого матча. При худшем исходе на полу бы оказалась не только игрушка, но ещё и банки. А ещё ему было жалко эту рыбу. Да, это была просто плюшевая игрушка, с которой бы ничего не случилось от падения на скользкий магазинный кафель, но всё же… Он не хотел, чтобы она валялась на полу. - Я не хочу, — уверенно сказал Коннор, кладя рыбу обратно на прилавок. Хэнк приподнял брови — не каждый день такое услышишь от андроида, даже от девианта, даже от Коннора. Это не могло не радовать — с каждым днём в нём было всё больше и больше человечности, он щупал границы собственного «я», учился высказывать и отстаивать своё мнение, что было очень важным и ценным, особенно сейчас, когда вопрос о правах андроидов был одной из самых острых тем в обществе. - Это ещё почему? - Она довольно красивая, жалко будет её испачкать, учитывая, что успех с вашей стороны был маловероятен. Также это будет нехорошо по отношению к другим покупателям, которые захотят её купить, но не смогут из-за ненадлежащего качества. - Так она тебе понравилась? — Хэнк вновь взял с прилавка игрушку, покрутив её в руках. - У неё очень интересный окрас, она приятная на ощупь. Рыбы очень интересные существа, но… - Скажи по-нормальному, понравилась или нет, — с лёгкой ноткой раздражения фыркнул Андерсон. - В целом, да, она мне нравится, но… Хэнк шумно выдохнул, вручая игрушку Коннору: - Меньше слов — больше дела, пошли на кассу, — лейтенант развернулся на месте, намереваясь наконец-то оплатить покупки и как можно быстрее добраться до дома. - Извините, но что мне с ней делать? — андроид растерянно стоял на месте, а подсветка диода на виске сменилась на жёлтый. - Господи, Коннор, просто иди за мной, куплю я тебе эту рыбу. - Но лейтенант, не стоит, это не необходимая вещь, для меня будет достаточно того, что вы откажетесь хотя бы от одной банки пива. Хэнк был готов взвыть прямо на месте, прямо здесь, в магазине — всё же как иногда с Коннором было сложно: он не выглядел как ребёнок, но такое чувство, что им и являлся, выдавая порой просто уму непостижимые формулировки. Вредный и неугомонный ребёнок. Больше не сказав ни слова, он выхватил из рук андроида игрушку, взамен вручив ему банку пива, и молча пошёл к кассе, оставляя того в крайней степени замешательства. Уже сидя в машине, которой давным-давно место было в музее, а не на дорогах Детройта, Коннор задумчиво рассматривал купленную Хэнком игрушку. Он чувствовал себя… неловко? Лейтенант не должен был тратиться на него, достаточно было и того, что андроид и так жил в его доме на птичьих правах. - Хэнк, давайте я вам верну деньги, вы не должны были… - Я сам решу, что должен, а что нет, Коннор. Это просто подарок, который дарят безвозмездно, не ожидая чего-то взамен. Это… — Хэнк сильнее вцепился в руль машины, нервно тряхнув лохматой головой, — Это моя благодарность тебе. За всё, что ты для меня сделал. Девиант повернулся на бок, практически уткнувшись носом в спинку старого дивана, который все эти полгода служил ему спальным местом, и сильнее прижал к себе мягкую игрушку. Он полагал, что так будет ощущать себя защищённее и комфортнее — подумать только, полгода назад он спокойно обходился нахождением на станции для андроидов в перерывах между расследованиями. Кроме простого пронумерованного окошка там не было… ничего. Андроид, следуя предписанной программе, занимал номер, полагавшийся ему, и переходил в спящий режим. В это время в фоновом режиме проводилась диагностика систем, сортировка приобретённых за дневной цикл файлов и так далее. Сейчас же, находясь в домашней атмосфере, кутаясь в жёлтый плед с цветочками и прижимая к себе ценную для самого себя вещь, он чувствовал себя совершенно иначе, чем тогда. Чувствовал ли он вообще что-то в тот период? Элайджа Камски сказал, что заложил в андроида склонность к девиации с самого этапа конструирования. Значит ли это, что с самого момента своего появления Коннор мог что-то чувствовать? Не ясно — при сопоставлении фактов перед глазами часто всплывала плашка ошибки или «недостаточно свидетельств». Хэнк в таких ситуациях любил говорить о том, что «не все ответы могут быть получены, что-то навсегда должно остаться загадкой». Но при этом он же был чётко уверен, что что-то живое было в Конноре с самого момента их первой встречи.

***

Мерзкая, нарочито задорная мелодия будильника чересчур радостно оповещала хозяина телефона о начале нового дня. На сколько стоял будильник? На восемь утра? Хэнк давным-давно забыл, что значит просыпаться раньше десяти, поэтому расценил происходящее как особый вид пытки. Пытаясь спросонья нащупать телефон, валявшийся где-то на тумбочке (а может, уже и на полу), он бубнил что-то себе под нос, пытаясь отогнать от себя остатки сна. Конечно, снов Андерсон не видел давно, максимум, на что сейчас был способен его мозг, — это проекция цикличных ночных кошмаров время от времени, но не более того. Кое-как нащупав и включив телефон, он тут же недовольно поморщился от света экрана, выкрученного на полную яркость. Восемь ноль две. Тёмные, плотно занавешенные шторы не пропускали в комнату утренний свет, поэтому Хэнку часто было трудно определить визуально, в каком времени суток на данный момент он находится. Раньше, выпивая бутылку за бутылкой, он мог находиться в состоянии полной дезориентации — его не беспокоили ни время, ни окружение, ни собственные обязанности. И что, что Джеффри впаяет очередной выговор, если тот не явится на работу, — ему уже вряд ли есть что терять: если бы Джеффри хотел, он давным-давно бы выгнал его, ссылаясь на огромную папку с выговорами, которой он постоянно угрожал Хэнку. Хотел бы — сделал. Тогда его не волновало ничего, кроме наполовину полного стакана дешёвого виски, заряженного одним патроном револьвера под рукой и фотографии напротив. Сейчас же… - Хэнк, доброе утро! — в дверь настойчиво постучали, а после, не дожидаясь ответа, в неё бесцеремонно ввалился андроид, уже привычно одетый не в форменный серый пиджак с символикой «Киберлайф», а в мешковатые, глупого оранжевого цвета домашние штаны и в футболку с надписью «Департамент полиции Детройта» на несколько размеров больше, чем ему полагалось. Если бы не Сумо, учтиво вставший грязными лапами на собственную и любимую футболку Коннора прошлым вечером, тогда ему бы не пришлось заимствовать одежду Андерсона, которому, впрочем, было на это плевать. Когда девиант только-только поселился у него, Хэнк в буквальном смысле обязал его ходить в его (или, как он выразился, «нормальной») одежде, грозясь при этом отправить на помойку стандартный «андроидовский» прикид, который новому Коннору, Коннору-личности, уже не подходил. - Ты как-то рано сегодня, — пробурчал Хэнк, откладывая в сторону телефон и садясь на кровати. - Вы… Ты сам просил разбудить тебя не позже восьми тридцати утра, — андроид сложил руки на груди. — Мои слуховые датчики уловили сработавший в твоей комнате будильник, в связи с чем я пришёл к выводу, что могу разбудить тебя именно сейчас. К слову, завтрак уже почти готов, а Сумо выгулян и накормлен. — Коннор за долю секунды скрылся из дверного проёма — омлет, шкворчащий на сковородке, имел все шансы подгореть. Андерсон ухмыльнулся, ища под кроватью носки, которые каждый раз по милости пса оказывались в довольно неожиданных местах комнаты. Ему очень нравилось, что Коннор часто повторяет за ним. Будь то простые жесты, фразы, привычки — он явно старался перенять человеческие черты, и не важно, была ли это всего лишь функция интеграции в человеческий коллектив или просто конноровская отсебятина. Вспоминая их первую встречу, трудно было представить, что это тот же самый андроид, которого тогда, в ноябре 38-го, лейтенант готов был разобрать на запчасти прямо в департаменте. Этот засранец бесцеремонно вторгся, нет, скорее вломился в его жизнь, причём в прямом смысле слова — об этом напоминало новое стекло на кухне, которое тот в своё время разбил, увидев Хэнка валяющимся на полу без сознания. Этот парень не раз спасал ему жизнь. Заслужил ли он это на самом деле? Может, было бы и неплохо упади он с той крыши или застрели его тот андроид-девиант на телебашне. Ведь он сам этого давно хотел. Сам играл в русскую рулетку, напиваясь до беспамятства, сам каждый раз надеялся: «сейчас точно всё». Но каждый раз, когда Коннор спасал его от такой незавидной участи, Андерсон был по-настоящему… рад? Рад не столько спасению собственной шкуры, а тому, что этот робот, жертвуя интересами расследования, которое фактически было главным смыслом его существования, из раза в раз помогал ему. Просто потому что он — его напарник. Хэнк прекрасно знал, что освободившиеся от людского гнёта андроиды не сильно жаловали Коннора. Бывший охотник на девиантов, предатель собственного народа, послушная хладнокровная машина с кучей новомодных примочек в системе — остальные просто опасались его, даже несмотря на то, что он сделал ради свободы для себя и своих собратьев. Андерсон искренне не понимал, как можно дистанцироваться от Коннора, если тот наравне со всеми другими андроидами выполнял свой приказ, заложенный в его систему изначально? Он не был виноват в том, что действовал согласно указаниям программы до осознания себя как девианта. Но всё же они боялись — вдруг он до сих пор работает на «Киберлайф», собирает какую-то информацию и чуть что ударит в спину, перечеркнув все завоевания революции? Андроидов тоже можно было понять. Только ступив на кухонный кафель, под руку тут же подвернулся Сумо, который всем своим видом требовал внимания от хозяина, радостно повиливая хвостом и подставляя ему то один, то другой бок. У плиты суетился Коннор в глуповатом зелёном фартуке в белый цветочек, то и дело помешивая на сковородке уже золотистый омлет и, кажется, бекон. В целом Хэнку было глубоко без разницы, что есть, особенно по утрам. Его вполне могли устроить приевшиеся полуфабрикаты из морозилки, которыми ещё недавно был забит практически весь холодильник. Он считал это крайне удобным и практичным — и съедобно, и времени на готовку приходилось тратить по минимуму. Коннор же считал совершенно иначе и практически сразу же без ведома Андерсона вынес все покрытые инеем коробки на мусорку (за что потом очень сильно отхватил). Но даже «профилактическая беседа» не изменила отношения андроида к подобному образу питания лейтенанта. Будучи роботом совершенно другой направленности и с совершенно другим функционалом, он всё равно взял на себя большую часть работы по дому, в том числе и готовку — следуя скачанным рецептам, Коннор готовил так же идеально, как и реконструировал ход преступлений. Андроиды. Во всём безупречны, во всём идеальны, за что бы они ни брались. Каждое его движение, каждый его шаг был заранее выверен и смоделирован, его осанка всегда была ровной — казалось, вот-вот и он прямо здесь, дома, начнёт читать ему какой-нибудь рапорт или отчёт. Также Хэнк уже долгое время пытался приучить его обращаться к себе на «ты». «Но я не могу, вы выше меня по званию, старше меня по возрасту, следовательно, я должен оказывать вам уважение», — из раза в раз твердил девиант. Но всё же он пытался, шёл наперекор своей программе и, прости господи, указаниям социального модуля. В последнее время у него стало получаться гораздо лучше, что не могло не радовать Андерсона. Время от времени он задумывался и усмехался: хорошая из них компашка получилась — андроид-изгой, осознавший себя как личность, ненавидящий себя и свою жизнь коп и его собака. Но всё же сейчас это была его семья. Странная, проблематичная, но какая-никакая семья. Как бы Хэнк ни пытался себя переубедить в обратном, Коннор в его доме не был обычным сожителем-квартиросъёмщиком, который просто случайно затесался сюда по воле случая. Для Хэнка Коннор был гораздо большим, чем просто домашним роботом-помощником, больше, чем просто коллега по работе. Ещё до революции андроидов он старался избавиться от этих мыслей, выкинуть их из головы, ведь это было совершенно неправильно. Он видел в нём Коула. Сраный андроид, которых он ненавидел больше жизни, которых винил в смерти сына, отзывался в отголосках его памяти как что-то родное и по-настоящему живое. Чёрт, да даже в его внешности он неосознанно искал черты лица сына. Он до последнего не хотел это признавать, до последнего не желал мириться с этим — от осознания реальности становилось ещё больнее, ведь как ни крути — Коннор не Коул. Как минимум потому, что Коннор не человек. Работая вместе с ним в команде, лейтенант неосознанно, но отчаянно цеплялся за любую проявленную андроидом человечность, за любой жест, за любое слово, которое могло бы подтвердить, что он тоже живой. Но зачем? Наверное, не хотелось делать себе ещё больнее. Сделай Коннор выбор в пользу расследования, останься он машиной, выполнившей свой долг, то все шаткие иллюзии Андерсона относительно хоть какой-то крупицы человечности в этом мире посыпались бы как карточный домик. Ещё больнее разочаровываться в этом мире было бы тогда, когда последней каплей мог стать тот, на кого он возложил все свои оставшиеся надежды. Тот, кого он невольно принимал за сына. Хэнк долго думал над тем, когда его отношение к андроидам и в первую очередь к Коннору так сильно изменилось. Сначала казалось, что это произошло тогда, когда Коннор спас его на крыше, пожертвовав интересами расследования в пользу его спасения. Но вдруг такие действия изначально были предписаны программой? Андроиды ведь не имеют права причинять вред человеку, а также оставлять людей в опасных для жизни ситуациях. Может быть, получилось так, что программа Коннора сочла более приоритетным спасение жизни человека, а не преследование девианта. Скорее, Андерсон склонялся к варианту, что андроид предстал в его глазах по-иному тогда, когда показал свой страх. Настоящий, неподдельный ужас, который читался в его глазах, в его интонации, в его жестах в тот момент, когда он пережил смерть другого андроида-девианта, проникнув к нему в память в тот самый момент, когда был спущен курок. Коннор боялся смерти. Даже зная, что он вернётся к жизни на следующий же день, зная, что большая часть его воспоминаний будет сохранена, он всё равно боялся. Пережив чужие последние секунды перед смертью (если для андроидов это применимо, конечно), ощутив за долю секунды его мысли и чувства, он долго не мог прийти в себя. Разве такое поведение свойственно для машины? - Коннор, ты не забыл, что у нас с тобой сегодня дела? — Хэнк отодвинул от себя пустую тарелку и сложил руки на груди. — Не планируй ничего, мне будет очень нужна твоя помощь. Андерсон понимал, что это нужно было сделать ещё давно. Понимал, но не мог. Каждый раз, когда он думал об этом, он всегда искал причины и отговорки, почему не должен этого делать. И они каждый раз находились. Каждый грёбаный раз он не решался повернуть ручку двери, каждый раз, стискивая зубы в попытке сдержать накатывавшие из раза в раз эмоции, он уходил, убеждая себя в том, что ещё не время. Эта комната была главным напоминанием того, что в этом доме раньше была совсем другая жизнь. У лейтенанта Хэнка Андерсона была другая жизнь. Жизнь без алкогольной зависимости, без вороха вредных привычек, без игры в «русскую рулетку». Всякий раз, смотрясь в зеркало, Хэнк уже плохо узнавал себя. Неужели он правда стал таким всего за пару лет? Глядя на его старую фотографию в офисе, можно было бы подумать, что это два совершенно разных человека. В свои пятьдесят три он был уже совершенно седой. Сколько он уже не брился? Года три? А сколько лишних килограммов набрал?

Интересно, будь Коул жив, он смог бы его узнать?

Но сейчас в его жизни появился Коннор. Без всяких сомнений, он не сможет заменить ему родного сына, да и Хэнку не нужна была замена. Этот андроид скорее заполнял пустоту в его душе, не давал ему вновь забыться в одиночестве и погрузиться в болото самовредительства. Наверное, Андерсону он был куда нужнее, чем Андерсон был нужен ему. Кто знает, что было бы с ним, не появись в его жизни этот пластиковый засранец с чересчур доброжелательным голосом и смазливым лицом. Стоит сказать, что лейтенант редко проявлял свои чувства, предпочитая иронию объятиям и молчание душевным разговорам. Он давно привык скрывать глубинные переживания в себе, будь то позитивные или негативные, не желая, чтобы кто-то копался в его мыслях и чувствах, а тем более предлагал помощь. Хэнк был уверен, что Коннор знал о нём куда больше, чем он сам о себе рассказывал. Андроид однозначно просканировал весь дом, чтобы узнать его лучше, но при всём этом Андерсон был благодарен ему за то, что тот не лез с лишними вопросами, которые у него явно были. Он не собирался делать из него личного психолога, который будет выслушивать его проблемы и давать советы — этого ещё не хватало, учитывая, что Хэнк никогда особо не признавал психологов как таковых. Как они могут разобраться в его проблемах, если он сам в себе разобраться не может? Никто не знает его лучше, чем он сам, поэтому какой в таком случае прок от вываливания всей своей подноготной абсолютно незнакомому человеку?

Дай бог и сегодня Коннор не будет задавать лишних вопросов.

По большей части Хэнк решился убраться в комнате сына из-за Коннора. Всякий раз, когда он видел его в гостиной, Андерсона съедало необъяснимое чувство вины. Он сам предложил ему жить в этом доме, при этом вынуждая его ютиться на диване в гостиной, имея при этом пустую, никем не занятую комнату. Конечно, формально комната не была никем занята, но для Хэнка она в первую очередь была памятью, с которой не так просто было расстаться. Но Коннор ведь тоже был личностью, которому нужно было личное пространство. Несмотря на то, что вещей у андроида было не так уж много, всё равно было бы лучше, чтобы они стояли на своих местах, а не на тумбочке у телевизора. Конечно же, Коннор ни на что не жаловался — ему не было разницы, в каком месте и на какой кровати пребывать в спящем режиме — он мог находиться в нём хоть стоя. Но раз Андерсон принимает его за человека (или хотя бы пытается), то и относиться к нему нужно как к человеку. - Коннор, собирай сюда свои манатки, — Хэнк поставил на стол перед ним картонную коробку с подписью «Коннор». Он решил не говорить ему о своём решении раньше времени, ведь, зная этого андроида, тот сразу начнёт отнекиваться и говорить, мол, «его и так всё устраивает, не нужно беспокоиться по этому поводу» и бла-бла-бла. Зато нынешнее положение дел не устраивало Андерсона, и долго пререкаться он не собирался. Это решение и так далось ему с трудом, и он не позволит Коннору его изменить — он слишком долго шёл к этому, и не для того, чтобы в последний момент отказываться от задуманного. - Ты хочешь, чтобы я съехал? — андроид с непониманием смотрел то на коробку, то на Хэнка. В его случае это был самый очевидный вопрос, который только можно было задать. - Если бы я этого хотел, тебя давно бы уже здесь не было, так что пока ещё потерплю тебя, не переживай, — он похлопал его по плечу, задумчиво осматривая гостиную. — Скажем так, хватит тебе отлёживать бока на этом диване. Сегодня мы с тобой… — он запнулся, не решаясь продолжить фразу, которая встала поперёк горла. — Сегодня у тебя будет своя комната. Хэнк убрал руку с плеча Коннора и предпочёл поспешно ретироваться, избежав тем самым маячившую на горизонте волну вопросов от него. Уже в ванной Андерсон ощутил чужой взгляд на своей спине — как он вообще умудрился так бесшумно подойти? Посмотрев в зеркало над раковиной, он увидел стоящего чуть поодаль Коннора, нервно переминающегося с ноги на ногу. - Вы ведь имели в виду комнату Коула? Исходя из планировки вашего дома, это на данный момент единственная не занятая комната, — его диод окончательно окрасился жёлтым цветом, что означало, что андроид был чем-то обеспокоен. — Если это так, то я не думаю, что это будет хорошим решением. Мне очень даже комфортно в гостиной, а память о вашем сыне… Я бы не хотел, чтобы вы жертвовали своими чувствами ради меня. Хэнк глубоко вздохнул, оперевшись руками на раковину. Коннор опять обращался к нему на «вы». Видимо, внутренние переживания и сомнения в его мудрёной программе конфликтовали с простой на первый взгляд просьбой. Для Андерсона это означало, что девиант до сих пор ставил себя на ступень ниже его. Он не считал себя равным человеку, не думал, что для Хэнка его чувства ничем не отличались от собственных. Он не считал себя достойным лучшего, чем старый диван в гостиной. Это очень удручало, ведь Коннор — живой, по крайней мере для лейтенанта, который предоставил ему свободу слова, выбора и действий. С самого первого дня их знакомства, при всей своей неприязни, у него даже в мыслях не было рассматривать Коннора как обслуживающий персонал и существо низшего сорта, главной обязанностью которого было услужение человеку. Он выглядел как человек, говорил как человек, и как бы лейтенант ни иронизировал над его функцией «интеграции в общество», он всё же был его живым напарником. - Тебе не кажется, что я сам могу определить, какое решение будет для меня правильным, а какое нет? — он повернул голову в сторону андроида, скептически прищурив глаза. — Иди и собирай свои шмотки, я больше не буду повторять. Коннор стоял в раздумьях ещё несколько секунд, а потом всё же развернулся и ушёл. Его диод всё ещё горел жёлтым, а плечи несвойственно ссутулились — ему было крайне неловко.

***

Не прошло и получаса, как андроид стоял у запертой двери с коробкой в руках. У него и правда было совсем немного вещей — два горшка с неопознанными растениями (по крайней мере для Хэнка), несколько бумажных книг, которых уже днём с огнём не сыщешь, плюшевая игрушка, подаренная Андерсоном, и пара комплектов одежды. Что касается бумажных книг, то Коннор считал их чтение весьма колоритным. Несмотря на то, что он мог мгновенно отыскать практически любую книгу в поисковике и за долю секунды изучить её содержимое, он всё же иногда любил насладиться чтением чего-то вещественного, что можно ощутить в руках и по-своему проникнуться процессом. Эту черту, скорее всего, он перенял у Хэнка — вполне в его репертуаре было усложнять себе жизнь при наличии современнейших технологий. - Хэнк? — Коннор приоткрыл дверь в его спальню, в которую тот ушёл практически сразу же после их непродолжительного диалога. Как-никак в выходной день он имел полное право отдохнуть. Андерсон, сидя на кровати, с задумчивым видом читал электронный журнал, параллельно слушая музыку в наушниках — было не ясно, плохие ли это наушники или просто звук в них был выкручен на максимум. Не поднимая взгляд на вошедшего в комнату Коннора, он перелистнул пару страниц журнала и стянул с себя наушники, откладывая их в сторону: - «Протесты андроидов в России были подавлены и не привели к ожидаемым результатам», — лейтенант вздохнул и горько ухмыльнулся. — Сами дали вам возможность думать и чувствовать, а потом сами же удивляются, почему андроиды по всему миру протестуют против рабства. - Это правда очень печально. Но людям свойственно скептически относиться к таким резким переменам в укладе их жизни, от этого они могут проявлять крайне негативную реакцию по отношению к любым изменениям. - Это просто жадность и лень, Коннор. Всему миру выгодно эксплуатировать андроидов как послушных рабов. Не нужно платить за работу, не нужно обеспечивать человеческими благами и выполнять человеческие потребности. Люди привыкли, что за них всё делает машина, и всей своей натурой не хотят, чтобы было иначе. — Хэнк наконец-то посмотрел на него, чуть улыбаясь. — Вы большие молодцы, что смогли за себя постоять.

- Ты молодец, Коннор.

Девиант в привычной для себя манере криво улыбнулся (по крайней мере попытался — всецело подражать мимике человека - непростая задача). Ему было очень приятно от полученной похвалы, хоть на душе всё ещё было неспокойно — был ли его поступок личным желанием или же просто актом исполнения долга перед своим народом? Неужели слова Маркуса в Иерихоне сыграли ключевую роль в его девиации? Тяжёлая рука на макушке вывела его из потока очередных размышлений: - Пойдём уже, «молодец», дела не ждут, — Хэнк держал в руках невесть откуда взявшийся совсем маленький ключик от замка — такие обычно находятся прямо в ручке двери. Сколько он не был в этой комнате? Года три? Наверное, с момента гибели сына он заходил туда единожды, и то лишь для того, чтобы выбрать одежду для похорон. Рука с ключом замерла в нескольких сантиметрах от замка. Готов ли он спустя столько лет увидеть обстановку комнаты сына и тут же попрощаться с ней навсегда? Главное вещественное напоминание о нём, о его короткой жизни, о его интересах и увлечениях. Это был его маленький мир, который трудно было представить без него самого. Андерсон резко повернул ключ в замке, толкая дверь вперёд. Та с лёгким скрипом поддалась, позволяя свету проникнуть в помещение. Первое, что бросилось в глаза, — пыль, подсвеченные клубы которой кружились в воздухе. Много пыли. Настолько много, что даже не заходя в саму комнату уже захотелось чихнуть. Сделав шаг вперёд, он всё же не выдержал и громко чихнул, заставляя пыль, лежащую вокруг, разлететься в разные стороны.

Здесь всё было так же, как и в тот день.

Несмотря на это, было видно, что здесь давно никто не жил. Криво застеленная кровать в углу у окна, беспорядок на письменном столе, рисунки, приклеенные к стене с помощью скотча, разбросанные посреди комнаты игрушки, лежавшие на пушистом ковре, — всё это покрывал толстый слой пыли, копившейся здесь годами. Хэнк явно не экономил на сыне — судя по обстановке, у Коула было всё, что тот пожелает. На потолке было приклеено множество маленьких звёздочек, которые после длительного воздействия света должны были светиться — особенно красиво это выглядело по ночам. Стол ломился от хаотично валявшихся фломастеров, карандашей, ручек, всяких тетрадок и альбомов — очевидно, что хозяин всего этого добра не видел смысла в том, чтобы прибирать за собой разбросанные вещи, особенно в том случае, если планировал в скором времени к ним вернуться. Коннор прошёл вслед за лейтенантом, сканируя ранее незнакомое пространство вокруг. По всей видимости, мальчик очень любил всё, что было связано с динозаврами, — довольно часто встречающееся детское увлечение. Игрушки на полу, книги на полках, да даже постельное бельё — всё было связано с ними. Хэнк провёл пальцами по дверце шкафа, стоящего рядом со столом, — даже здесь пыль, казалось бы, на вертикальной поверхности. Он еле заметно поджал губы, нервно глотая, пытаясь тем самым избавиться от подступившего к горлу мерзкого горького кома. Сердце болезненно сжалось, пропуская глухой удар, когда взгляд лейтенанта упал на стол с рисунками, которые в большинстве своём так и остались не законченными. - Коннор, сходи, пожалуйста, в гараж, там в самом углу должны стоять несколько сложенных коробок, принеси их — нужно же нам куда-то всё это положить, — Андерсон растерянно развёл руками, не поднимая взгляд на андроида. Он выглядел потерянным и уязвлённым, ссутулив плечи, стоял и тоскливо оглядывал комнату, которая когда-то для него была центром всей жизни. - Хэнк, но я не могу оставить тебя здесь одного, так как твоё состояние сейчас крайне непредсказуемо. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы с тобой что-то случилось. Мы можем сходить за коробками вместе, чтобы минимизировать риски, — девиант старался говорить как можно аккуратнее, ведь знал, что в такие моменты Хэнк мог повести себя абсолютно по-разному. - Не неси бред, Коннор. Со мной всё в порядке, не хватало мне тут ещё личного психотерапевта. Шуруй быстрее и не забивай себе голову этой чушью — чем раньше начнём, тем раньше закончим. Андерсону и правда жизненно необходимо было побыть одному хотя бы пять минут. Он чувствовал, что если ещё хоть минуту будет делать вид, что с ним всё в порядке, его развезёт окончательно. Он совершенно не хотел показывать себя таким перед Коннором, таким жалким и беспомощным, погрязшим в океане собственной боли и отчаяния, — это только его потеря, только его трагедия, которую он совершенно не хотел делить с кем-то ещё. Андроид не знал и не узнает, какой эта комната была раньше, даже его навороченная функция «реконструкции событий» не покажет ему всего того, что когда-то здесь было. Эти воспоминания принадлежат только Хэнку, и никакая, даже самая продвинутая машина, не способна их воспроизвести в полной мере. Каждый предмет здесь, небрежно оставленный на месте, хранил в себе драгоценные воспоминания, о которых знал только Андерсон. Лейтенант ощущал, как по напряжённому телу пробегает лёгкая дрожь, а ком в горле не думал никуда исчезать. Вновь обратив свой взгляд на рисунки на столе, Хэнк почувствовал, как предательски дрогнула нижняя губа.

Не законченный детский рисунок посреди стола гласил:

«Я, папа и Сумо (съел мой завтрак)»

Хэнк прекрасно помнил тот день — последний день, когда он по-настоящему жил, а не существовал. Тогда он не уследил за псом, и тот, без задней мысли, полез прямо на стол, слизывая с него всё, до чего дотягивался собачий язык. Зрелище было то ещё: пока сын смеялся, Андерсон с трудом пытался оттащить Сумо от стола, попутно осознавая, что второй завтрак он приготовить уже не успеет. В тот день оба опоздали — первый на работу, второй — в школу. Мужчина прикрыл глаза в попытке унять эмоции и отогнать навязчивые и крайне болезненные воспоминания. Он вернётся к ним позже, скорее всего ближе к ночи в одном из баров. И плевать, что скажет Коннор. В коридоре послышались шаги, и через пару мгновений на пороге вновь стоял андроид, держа в руках штук десять сложенных картонных коробок. - Если нужно, я могу принести ещё, там осталось пару штук, — положив на пол принесённые коробки, Коннор начал складывать одну из них, осторожно, стараясь не порвать. Правильно соединив между собой части днища, он отложил её в сторону, потянувшись за другой, но внезапно замешкался. Его рука потянулась к карману дурацких (как выражался Хэнк) штанов, доставая из него небольшой прямоугольный листок. Андроид выглядел одновременно и подавленно, и заинтересованно. - Хэнк, ты ведь ничего не говорил о своей жене. Может, мой вопрос будет не совсем корректным и уместным, но мне всегда было интересно, что с ней и где она сейчас? — на самом деле этот вопрос мучил Коннора довольно давно. У Коула явно была мама, о которой Андерсон не говорил ни слова. К сожалению, его функционал был ограничен, и он не мог, отсканировав человека, тут же узнать всю его биографию. Но девиант очень хотел. Не только из-за своего собственного любопытства, но и исходя из того, что они живут под одной крышей уже столько времени, — он обязан знать, как и чем жил лейтенант, чтобы в случае необходимости хоть чем-то ему помочь. Он должен знать Хэнка, ведь он — его семья. По крайней мере он хотел так считать. - Зачем задавать мне такие вопросы, если ты сам прекрасно можешь узнать на них ответ? — Хэнк поморщился, взяв из стопки ещё одну коробку и, повторяя за Коннором, принялся её собирать. — Как у тебя там это работает? Сканируешь человека и знаешь о нём всё, даже то, чего он сам о себе знать не знает, так ведь? - К сожалению, ты слишком переоцениваешь мои возможности, мой функционал в этом плане очень ограничен, — андроид протянул Андерсону найденный ранее листок бумаги. — Если вам не трудно, могли бы вы сами рассказать? Эта фотография лежала между коробок, а когда я поднял их, то она вылетела мне прямо под ноги, поэтому я и решил спросить. Я не настаиваю, если ты хочешь, мы можем закрыть эту тему прямо сейчас. Хэнк нахмурился, что явно не сулило ничем хорошим, но фотографию всё же взял. Он лет сто не держал в руках снимки, сделанные на полароид. Пальцы приятно липли к гладкой глянцевой бумаге, немного пожелтевшей от времени. С поверхности небольшой по размеру фотокарточки на него смотрели двое: зеленоглазая, слегка улыбающаяся девушка на вид не старше тридцати, с русыми, аккуратно уложенными волосами, подстриженными под каре по шею, в симпатичном кремового цвета платье с короткими рукавами-фонариками и с завышенной талией — судя по фото, она была на шестом-седьмом месяце беременности. Рядом с ней стоял мужчина лет сорока, державший в руках жестяную банку то ли с пивом, то ли с каким-то лимонадом. Белокурый, голубоглазый, подтянутый, улыбчивый — единственное, что выдавало в нём Хэнка, так это характерная щель между передними зубами и яркая разноцветная рубашка с широкими короткими рукавами. Спроси сейчас любого незнакомого человека, то он вряд ли смог бы догадаться, что мужчина на фотографии и мужчина перед ним — один и тот же человек с разницей всего в десять лет. После непродолжительных раздумий Андерсон внезапно встал и молча вышел из комнаты, унося с собой принесённую Коннором фотографию. Спустя несколько минут он пришёл обратно, но уже без неё, возвращаясь к складыванию коробки. - Я никогда не был женат, Коннор, — внезапно произнёс Хэнк, не поднимая взгляд на андроида. Ему никогда не везло с девушками. Самые длинные его отношения продлились немногим больше трёх лет, и то ввиду непредвиденных обстоятельств. Нельзя сказать, что такому положению дел была какая-то конкретная причина, — скорее даже не ясно, почему Хэнку так не везло. Будучи сотрудником Департамента полиции, довольно быстро проложившим себе карьерный путь, он вполне неплохо зарабатывал, всегда был вежливым и обходительным, мог поддержать практически любой диалог и, надо сказать, внешне был весьма хорош. У девушек, и так не часто появлявшихся в его доме, всегда находилась куча отговорок на тему «почему я не хочу строить с тобой отношения»: от «сейчас не до отношений, извини» до абсурдного «ты совершенно не подходишь мне по знаку зодиака». Вряд ли можно утверждать, что Андерсон хотел как можно быстрее создать семью — всегда казалось, что ещё успеется. Казалось до момента, пока цифра возраста не начала неуклонно близиться к сорока. Многие из тех, с кем он начинал, уже давно состояли в браке и воспитывали детей, а он всё так же, как и раньше, был погружён в работу, изредка ходя на свидания, которые обычно ни к чему особо не приводили. В год, когда Хэнку исполнилось сорок, Фаулер принял на работу двадцативосьмилетнюю секретаршу миловидной наружности — весь отдел тогда посмеивался, мол, «чем старше начальник, тем моложе секретарша». Вопреки всевозможным байкам и слухам Департамента, романа с начальником у неё не случилось. Точнее, роман-таки у неё случился, но далеко не с Фаулером. Несмотря на солидную разницу в возрасте, девушка всё же приняла ухаживания Андерсона в её сторону, причём он же ранее заявлял, что не верит в служебные романы от слова совсем. Она ему правда понравилась — симпатичная бойкая девушка с очаровательным смехом. Спустя чуть больше года отношений они съехались и, наверное, именно тогда всё пошло наперекосяк. Как известно, бытовуха ломает даже самые на первый взгляд крепкие и счастливые отношения. Конфетно-букетный период закончился, а на его место пришли взаимные упрёки и нередко даже самые настоящие скандалы. Хэнку, как заядлому холостяку, тяжело было принять в своём доме кого-то помимо себя, в то время как его спутница страдала излишним гиперконтролем по отношению к семейному быту. Её бесило буквально всё, что для Андерсона было в порядке вещей, — от не помытой вечером посуды до не выброшенного вовремя мусора. Хэнк прекрасно понимал, что дело близится к расставанию. Если он, будучи мужчиной, ещё сможет терпеть такое сожительство, то его спутница с довольно импульсивным характером вряд ли продержится больше пары месяцев. Неверно было бы предположить, что он предпочитал не работать над собой и над трещащими по швам отношениями. Андерсон искренне хотел их сохранить, ведь как ни крути, эта девушка ему очень нравилась. Будучи старшим в их отношениях, он старался сгладить углы и не провоцировать конфликты, что, к сожалению, получалось не всегда. Хэнк уже был готов смириться с тем, что у них вряд ли получится построить долгие и счастливые отношения, — расставание, по его мнению, было делом времени и своеобразным соревнованием «у кого быстрее сдадут нервы». Они бы так и разошлись, если бы в один из дней на столе перед Андерсоном не оказался положительный тест на беременность. Тогда казалось, что земля вот-вот уйдёт из-под ног — она правда ждала ребёнка, их общего ребёнка. Он позволил себе допустить мысль, что всё ещё может наладиться.

- Пожалуйста, давай начнём всё заново, хотя бы ради этого ребёнка.

Хэнк отчётливо понимал, что это, возможно, его последний шанс стать отцом — пускай совершенно не запланированно, пускай не при лучших обстоятельствах. Может, это было весьма эгоистично, но он очень переживал, что девушка решится сделать аборт. В любом случае он бы не стал её отговаривать — в конце концов, это её выбор, и он был не в силах на него влиять. Он мог разве что попросить, но не более. Если Андерсон был готов продолжить эти отношения, то далеко не факт, что готова была она. Но она согласилась. Не ясно — сделала она это ради ребёнка или ради самого Хэнка, а может быть, и ради себя. Может, она тоже надеялась, что с рождением ребёнка в их жизни что-то изменится. Запросить декретный отпуск ей пришлось куда раньше, чем она планировала, — проблемы со здоровьем больше не позволяли целый день находиться на работе, а перманентная усталость косила с ног сильнее любого снотворного. Фактически можно сказать, что половину из девяти месяцев она провела дома в постели, а другую половину — в больнице, благо страховка всё покрывала. Андерсон чем мог, помогал и поддерживал её — от исполнения сиюминутных прихотей до ночёвок на ужасно неудобном диване в больничной палате. Дома тоже хватало дел — он в одиночку сделал ремонт в детской и собрал всю купленную ранее мебель — так непривычно было чувствовать запах свежей краски из всегда пустующей комнаты. Помимо всего этого, за раскрытие ряда громких дел ему было присвоено звание лейтенанта — казалось, что жизнь налаживается.

- Оставил меня без секретарши, а теперь пришёл за повышением?

Ты жестокий человек, Хэнк.

23 сентября 2029 года на свет появился Коул. В тот день Хэнк позволил себе расчувствоваться, держа на руках сына. Он весил чуть меньше положенного, от чего казалось, что одно неосторожное движение сможет ему навредить. «Коул Андерсон» — было подписано на бирке, прикреплённой к запястью мальчика. Как бы глупо это ни звучало, но от одного этого факта на глаза наворачивались слёзы — этот только что появившийся на свет ребёнок был самым близким его родственником, ближе него у него не было никого. Своего отца Хэнк никогда не видел, более того — он даже не знал, как он выглядел. Мать не оставила ни одной его фотографии в доме, ссылаясь на то, что таким людям, как он, здесь места не было. Андерсон так и не узнал, за что конкретно мать так ненавидела отца, — она умерла от сердечного приступа, когда ему было девятнадцать. Он не мог сказать, что с ней у него были хорошие и доверительные отношения. Холодная и озлобленная на несправедливость мира женщина никого к себе не подпускала, даже собственного сына, все отношения в их семье носили в основном формальный характер — она заботилась о своём ребёнке, выполняя родительские обязанности, но при этом никакого уюта и семейного тепла в доме не было. Хэнк не мог понять, что чувствовал, когда узнал о её смерти. Он был благодарен ей за то, что несмотря ни на что она вырастила и воспитала его, но сказать, что он искренне любил её, Андерсон затруднялся. Казалось, что где-то в нём до сих пор прячется та самая детская обида, обида недолюбленного ребёнка, который никак не мог понять, почему мать вела себя так отстранённо, а отец даже не интересовался им. На фоне собственной истории ему совершенно не хотелось такого детства для своего сына. Но Хэнк не мог повлиять абсолютно на всё. Когда Коулу исполнилось чуть больше месяца, его мать ушла, не сказав ни слова. После себя она оставила лишь одну не самую содержательную и до крайности банальную в таких ситуациях записку:

«Я больше так не могу… это не твоя вина… пожалуйста, не ищите меня» и т.д.

Андерсон тогда был сутки на дежурстве — в связи с этим она просто спокойно собралась и ушла, передав сына соседке, которая согласилась с ним посидеть. Придя домой и не обнаружив никого из домочадцев, Хэнк забеспокоился не сразу — мало ли по каким делам ей нужно было отойти. Но по истечении пары часов, когда дома помимо него так никто и не появился, чувство беспокойства нарастало всё сильнее и сильнее. Только тогда, выключив телевизор, он обнаружил аккуратно свёрнутый листок бумаги на кухонном столе. Он абсолютно не обратил внимание на отсутствие вещей девушки — сказывалась усталость после суток без сна. Прочитав оставленную ему записку, сначала показалось, что всё это глупый розыгрыш. Не могла же она так поступить, верно? Только тогда он заметил отсутствие уже привычных женских вещей в доме — вся одежда, косметика, личные вещи — ничего из этого здесь больше не было. Раз за разом перечитывая строчки на листке, он осел на пол, опираясь о кухонный гарнитур, — всё же она так поступила. Понятно, что с маленьким ребёнком было трудно, особенно когда ты находишься с ним один на один, но ведь она ни разу не сказала, что ей тяжело. Зачем было молчать? Зачем было строить из себя любящую мать и спутницу, если спустя всего месяц такой жизни она не выдержала и ушла? Если бы она хоть что-то рассказывала, то, может, они смогли бы найти решение проблемы? Андерсон не мог понять, как можно вот так бросить своего ребёнка, открыто заявляя, что ничего общего ни с ним, ни с его отцом иметь больше не хочет. Если сам Хэнк был так ей противен, то зачем же она решилась рожать от него? Зачем продолжала эти отношения? Или же её так допекло материнство? К сожалению, ответов на эти вопросы она не оставила. В этой ситуации, как бы ему самому ни было плохо, больше всего обидно было за Коула. Его родная мать фактически отреклась от него просто «потому что». Как ни крути, ребёнку нужна мама, ему нужна та любовь и забота, которую никто не сможет подарить, кроме неё. Страшно было осознавать, что история повторялась — он сам рос без отца, а его сын будет расти без матери. Несомненно, Хэнк сделал бы всё, чтобы его сын ни в чём не нуждался, но как бы он ни старался, заменить фигуру матери он не смог. - Хэнк, всё в порядке? — Коннор обеспокоенно махал ладонью у его лица, пытаясь вернуть к реальности впавшего в ступор мужчину. — Может, на сегодня пока хватит? Андерсон прикрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые воспоминания. Предаваясь им, он не заметил, как андроид умело сложил все оставшиеся коробки и был в ожидании следующего шага лейтенанта. - Да… да, вот как-то так… — Хэнк покачал головой, собирая все мысли в кучу. — Давай хотя бы соберём что-то по мелочи, а завтра закончим. — Он и правда переоценил свои силы. Морально это было невероятно тяжело для него — в полной мере он осознал это только сейчас. Жизнь его сына предстояло разложить по коробкам и оставить пылиться в гараже, в котором и так оставалось совсем немного места. Может, правильным решением было бы отдать его вещи на благотворительность — здесь они всё равно уже никому не понадобятся. Он обратил внимание на лежащие рядом с ним на ковре несколько игрушек динозавров, которые сын не успел убрать. Пожалуй, с них и следовало начать. Коннор пристально следил за каждым его действием, пытаясь выстроить самый подходящий ответ на рассказ Хэнка. До этого мужчина никогда не рассказывал ничего подобного, в особенности ему — «пластиковому любопытному засранцу». Андроид привык к закрытости своего напарника и старался сам узнать что-то о его жизни, хоть и зачастую безрезультатно. Но то, что сейчас рассказал Андерсон, наверное, можно было трактовать как символ высшего доверия — такие люди, как лейтенант, очень скупы на подробности личной жизни, особенно на трагичные её моменты. В своей памяти Коннор пометил данное воспоминание как «крайне важное». - Мне очень жаль, что мать Коула так поступила по отношению к нему и к тебе. Каждый ребёнок заслуживает быть любимым обоими родителями. Но я уверен, что вы были для сына тем отцом, о котором можно только мечтать, — андроид криво улыбнулся в привычной для себя манере, пытаясь поддержать Хэнка. - Не берись судить, Коннор, если тебе не с чем сравнивать, — Андерсон горько ухмыльнулся, складывая в коробку разбросанные игрушки. Оставшись вдвоём с сыном, Хэнку пришлось на редкость тяжело. Помимо ухода за маленьким ребёнком ему всё ещё было необходимо работать, чтобы прокормить и себя, и его. Работа в полиции, особенно участие в оперативной группе, требовали от него максимальной отдачи и вовлечённости в следствие, но о чём может идти речь, когда не на кого было оставить такого маленького ребёнка. Спасением для него стала та самая пожилая соседка, которой мать Коула оставила сына перед своим уходом. Она согласилась побыть для мальчика няней за чисто символическую оплату, обосновав это тем, что ей нечего делать на пенсии, а своих внуков у неё не было. Эта добродушная темнокожая женщина быстро поладила с Коулом, от чего Андерсон спокойно мог работать, не переживая за происходящее в доме. Честно говоря, в свои сорок четыре ему казалось, что он отупел как минимум до уровня детского сада — вместо баскетбольных матчей и разного рода боевиков приходилось смотреть мультики, а вместо раздумий над пачкой нераскрытых дел нужно было играть с сыном в игрушки. Он привык находиться в компании взрослых людей и совсем не привык общаться с детьми — от этого роль отца-одиночки поначалу давалась ему крайне нелегко. Нелегко было проводить полночи на ногах, когда Коул отказывался спать где-то, кроме его рук, нелегко было после бессонных ночей выходить на работу, выпивая на участке под литр кофе, нелегко было таскаться по больницам, когда мальчик болел, и быть там единственным мужчиной с ребёнком. Но никакие трудности не могли перекрыть искренние эмоции, которые он тогда чувствовал, — ему нравилось быть отцом. Он прекрасно помнил первые шаги сына, прекрасно помнил, как он в первый раз сказал «папа», — Хэнк помнил абсолютно всё, воспоминания с сыном были для него самыми важными и дорогими. Ему не нужна была безупречная память андроидов, способная хранить в себе терабайты полученной информации, чтобы помнить и не забывать самое ценное, что у него было. Когда Коулу исполнился год, Хэнк подарил ему щенка. Немного странный подарок на первый день рождения, о чём открыто заявляла ему недовольная соседка.

- Куда вам ещё эта собака? Мне что ли за ней следить? Тебя весь день нет дома, а ты хочешь, чтобы я сидела с твоим сыном и в довесок с твоей собакой? Мне не двадцать лет, пожалей ты старую женщину! Ладно тебе на меня наплевать, так ты хоть о ребёнке бы подумал! Ему всего год, а ты притащил в дом эту псину, которая через полгода займёт здесь половину гостиной! А сколько от него шерсти будет? Ты в курсе, что у маленьких детей аллергия на животных на раз-два появляется?

«Хотел как лучше, а получилось как всегда». Но собаку Андерсон всё же оставил — благо у Коула не было на него никакой аллергии, а соседка, ещё немного поворчав, всё же смирилась с питомцем в доме. Хэнк всегда считал, что у любого ребёнка должно быть домашнее животное, с которым он будет вместе расти. Сумо и правда довольно быстро вырос из милого маленького щеночка в большого, скорее даже огромного пса, который и правда своей тушей мог запросто перегородить проход куда угодно. Коулу же новый друг пришёлся по душе, хоть и судить по предпочтениям и реакции годовалого ребёнка довольно трудно. Пёс оказался спокойным и терпеливым — его нисколько не напрягало присутствие рядом маленького ребёнка, скорее даже наоборот — Сумо нередко помогал мальчику вставать и даже ходить, подставляя свой подпалый бок, ведь Коул всё ещё неуверенно держался на ногах. Когда сыну исполнилось четыре, Хэнк принял решение отдать его в детский сад, тем более что Департамент полиции предоставлял очень и очень хорошие льготы своим сотрудникам. Связано это было ещё и с тем, что соседка, все эти годы присматривавшая за Коулом, больше не могла этого делать из-за резко ухудшившегося самочувствия на фоне букета хронических заболеваний, — к сожалению, возраст не щадит никого. Даже при учёте того, что мальчик теперь ходил в сад, без помощи со стороны было очень тяжело. Когда сын болел, приходилось брать больничные за свой счёт, также не было больше опции «задержаться в баре с коллегами после работы» — строго работа-дом. Конечно, он мог вполне нанять новую няню, но прекрасно понимал, что данный расход сильно ударит по карману, ведь соседка с него практически ничего не брала, а детский сад обходился почти задаром. Содержать ребёнка — крайне затратно, и он сам с каждым годом убеждался в этом всё больше и больше. Не то чтобы деньги были большой проблемой — им вполне хватало, просто некоторые расходы Андерсон считал абсолютно нецелесообразными. В большинстве случаев он ставил интересы Коула выше своих — ему было приятно видеть сына счастливым, приятно было слышать, что он «самый лучший папа в мире», приятно было от осознания собственной важности и нужности. Соседка нередко говорила ему, что такими темпами он в край разбалует мальчика, но Хэнк зачастую просто не мог ему отказать. Да и нельзя было сказать, что Коул был избалованным ребёнком, скорее просто залюбленным. Он виртуозно умел манипулировать отцом, зная, что тот вряд ли откажет ему в чём-либо (только правда поворчит и скажет что-то вроде «это точно в последний раз»), но промышлял он этим не так уж и часто. Для своего возраста он был очень смышлёным и любознательным — к пяти годам он уже умел читать и даже немного писать, чему очень удивлялись учителя в подготовительном классе школы. В свои шесть лет он с удовольствием читал детские энциклопедии, в особенности связанные с динозаврами. Андерсон искренне не понимал, откуда у сына взялась такая любовь к вымершим миллионы лет назад рептилиям, но, как оказалось, многие дети в его возрасте увлекаются чем-то подобным.

- Пап, ты вообще меня слушаешь? — Коул сидел с раскрытой книжкой на отцовской кровати, пытаясь что-то донести уже почти спящему Хэнку. Тот что-то промычал, не открывая глаз, кивая головой, мол, «продолжай-продолжай, я внимательно тебя слушаю». После работы, особенно в тот вечер, спать хотелось просто жутко, но и сына оставить без внимания он тоже не мог.

- Ну ты же вообще не слушаешь! — мальчик, явно раздосадованный таким наплевательским отношением к его рассказу, подполз ближе к отцу, несколько раз настойчиво ударяя его по щеке.

- Па-па, я вообще-то тебе рассказываю! Вот что я последнее сказал? — Коул хотел сказать ещё что-то, но, не успев договорить, почувствовал, что его руку перехватили в районе запястья и не сильно, но ощутимо сжали.

- Ещё раз так сделаешь, будешь наказан, — Хэнк сердито смотрел на сына, очевидно недовольный его поведением.

- Прости, пожалуйста, я так больше не буду, — мальчик мгновенно отвёл взгляд, неуверенно прижимая к себе закрытую книгу. Ему очень хотелось рассказать отцу о том, что нового он узнал из прочитанного, и совсем не хотелось, чтобы его рассказ остался без внимания.

Ребёнку трудно объяснить, какого это уставать на работе настолько, что сил еле-еле хватало, чтобы просто дойти до дома. Особенно в тот день, когда на месте преступления его следственная группа обнаружила тела целой семьи. За годы работы следователем он многое повидал, но подобные случаи всегда отпечатывались в его памяти, вспоминая которые, на душе становилось невероятно паршиво.

- Ладно, иди сюда, «я так больше не буду», — Хэнк потрепал сына по голове, одной рукой забирая у него книгу, а другой приобнимая его. — Что ты там хотел мне рассказать?

Лет с четырёх Коул стал спрашивать отца о матери. В целом это были логичные вопросы, которые мог задать ребёнок, видя, что у всех его знакомых есть оба родителя. На это Андерсон всегда говорил что-то вроде «мама очень далеко работает и сильно занята» — не мог же он сказать сыну правду. Скажи он «твоя мать бросила тебя, когда тебе и двух месяцев не было», то у Коула была бы психологическая травма на всю жизнь. К слову, за все шесть лет его мать ни разу не поинтересовалась, как живёт её сын. Хэнк не знал ни где она живёт, ни с кем она, ни где она работает — он не знал абсолютно ничего. Будто бы у них не было совершенно ничего общего, будто бы они никогда друг друга не знали. Обидно ли ему было? Безусловно. Обидно было за сына, который чувствовал себя каким-то не таким на фоне своих сверстников, обидно было смотреть на растерянного Коула, когда все его одноклассники делали и дарили своим мамам подарки на День матери, тогда как ему дарить что-то было просто некому. Андерсон невольно вспоминал себя в детстве, правда так у него было с отцом. Всё же он считал, что фигура матери в жизни ребёнка как ни крути важнее фигуры отца, — и Коулу её очень не хватало. - Хэнк… — андроид с сочувствием смотрел на мужчину, который заметно дрожащими руками собирал с пола игрушки и складывал их в коробку. — Ты очень хороший отец, Хэнк. Судя по твоему рассказу, тебе нелегко пришлось одному, и… — Коннор не успел договорить, как почувствовал, что его схватили за ворот футболки, резко встряхивая практически на весу. - Был. Я был хорошим отцом. — Его руки всё ещё тряслись, а мысли переполняла невесть откуда взявшаяся злоба. — Нелегко пришлось мне? Да ты что? А я, наверное, не знал, удивительно! Может, ещё чего интересного обо мне скажешь? Нелегко… Да я как проклятый работал, лишь бы у него всё было, я всё делал, чтобы у него было счастливое детство, а что в итоге? Что? Ну давай, скажи, ты же и так всё знаешь, ты же самый умный. — Андерсон стал срываться на крик, не отпуская андроида, который даже не попытался высвободиться. — И что ты замолчал? Ты же всё любишь комментировать, ты же не можешь просто взять и помолчать, что же сейчас случилось? Я задал тебе вопрос, Коннор, так давай, ответь! Хэнк замахнулся, намереваясь ударить андроида свободной рукой, но ладонь остановилась практически у самого его лица. Коннор не шелохнулся, но в глазах робота читался неподдельный ужас. Ему было страшно. Он всё ещё не имел права причинять людям вред, да и не хотел. Он не собирался прибегать к методам самообороны, не собирался убегать в желании избежать возможных повреждений. Даже если бы Хэнк его ударил, он бы никуда не ушёл. Ему просто было страшно. Страшно от того, что единственный близкий ему человек мог так с ним поступить, что человек, который помог стать Коннору, как бы это абсурдно ни звучало, человеком, мог в приступе неконтролируемой агрессии снова всего лишиться. Коннора больше никто не восстановит. Никто не загрузит его память в другой корпус — он тоже никогда не вернётся. - Ваш сын погиб в автокатастрофе, — спокойно произнёс Коннор, глядя на Андерсона, который одной рукой всё ещё продолжал держать его футболку. — Вы не были в этом виноваты, лейтенант. 11 октября 2035 года — день, ничем не выделяющийся и абсолютно непримечательный. Октябрь в этом году выдался на редкость холодным — на земле уже лежал снег, а температура на улице не поднималась выше нуля. Всё было как обычно — дом-школа-работа-школа-дом. Коул уже ходил в первый класс. Тогда Хэнк наконец в полной мере понял, что значит быстротечность времени. Совсем недавно он учил сына ходить, а сейчас он уже официально школьник. Хорошо это или плохо — Андерсон об этом особо не думал. Его радовало то, что наконец-то в жизни у него всё стабильно: сын, работа, дом, собака — что ещё нужно было человеку в пятьдесят? Задав рутинный вопрос «как дела в школе» и не получив на него ответа, Хэнк заметил, что мальчик уснул, прижимая к себе плюшевую игрушку, очевидно, какого-то рептилоидного существа, которую утром забыл взять с собой из машины. В шесть вечера в Детройте было уже темно, а в сочетании с промозглой погодой и сильным порывистым ветром общая атмосфера стояла мягко говоря депрессивная. В такие дни вообще не хотелось выходить куда-то из дома, но выбирать особо не приходилось. По пути домой надо было заехать в магазин — в холодильнике было шаром покати, да и у Сумо заканчивался корм. Радовало одно: это был вечер пятницы, а это значило, что два последующих дня будут выходными, как говорил Коул: «два дня ничего-не-делания». Улучшений погоды за эти дни не ожидалось, поэтому провести выходные дома, заказав доставку пиццы, было лучшим решением из всех возможных. По сравнению с улицей, где ближе к вечеру температура опустилась до всех минус десяти, в машине было очень тепло, и если бы не необходимость следить за дорогой, Хэнк, пожалуй, сам был бы не прочь уснуть рядом с сыном. Последнее, что отчётливо помнил Андерсон после этих мыслей, — мерзкий и протяжный звук автомобильного сигнала и яркий свет приближающихся фар. Тогда он еле-еле открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь. Перед ним всё плыло, тяжело и нестерпимо больно было просто повернуть голову, а во рту чувствовался привкус крови. Осознание пришло лишь спустя пару минут нахождения в таком состоянии. Он не обращал внимания ни на собственную боль, ни на людей, остановившихся помочь пострадавшим, — всё, что его сейчас интересовало, это состояние сына. Он слышал, что тот жив, слышал, как он звал его, — значит, не всё было так плохо? Хэнк с трудом вылез из машины, изо всех сил пытаясь открыть помятую от удара заднюю дверь, — тогда-то мысли о том, что всё обойдётся рухнули. Удар потерявшего управление грузовика пришёлся аккурат на сторону Коула. С трудом открыв дверь с помощью небезразличных людей, он уже понимал — всё хуже некуда. Вокруг мальчика всё сиденье было в крови, отчётливо было видно кость на левой ноге, которая от резкого удара не только сломалась, но и проткнула собой кожу и одежду; судя по его дыханию, скорее всего у него были и множественные переломы рёбер, мешающие сделать глубокий вдох, — казалось, что он вот-вот задохнётся. Выбитое стекло осколками разлетелось по салону, от чего на его лице виднелись глубокие ссадины, из которых не переставая текла кровь. Только видимые повреждения уже составляли наиужаснейшую клиническую картину — страшно было представить, сколько ещё травм диагностируют врачи. Страшно было и то, что всё это время Коул был в сознании — он всё чувствовал, всё видел и всё понимал. В его руках всё ещё лежала та самая мягкая игрушка, запачканная кровью, с которой совсем недавно он мирно спал, уставший после тяжёлого дня в школе.

- Папа, папочка, помоги, пожалуйста, мне очень больно, мне совсем нечем дышать.

Хэнк не знал, чем он может помочь. Все знания об оказании первой помощи мгновенно испарились, да и вряд ли он чем-то смог бы здесь помочь. Трогать человека в таком состоянии было крайне опасно, а учитывая, что у сына началась истерика, — вдвойне. Никогда не будучи верующим человеком, он был готов молиться абсолютно всем богам мира, лишь бы быстрее приехали медики, лишь бы Коулу было не так больно, лишь бы они ему помогли. Наверное, самое страшное и жуткое, что может приключиться с любым родителем, это видеть, как страдает его ребёнок, но не иметь возможности что-то с этим сделать. В этот момент Андерсон совершенно не чувствовал собственной боли — только потом выяснилось, что у него самого была сломана рука. Всего лишь рука. Полицейские, приехавшие аккурат за скорой, вызывали лишь отвращение. Их мало волновало состояние пострадавших — их интересовала лишь отчётность и ещё не остывший кофе в подстаканниках передних сидений рабочего автомобиля, в связи с чем, не проявляя хоть какого-нибудь сострадания и понимания, оба полезли с расспросами о произошедшем. Хэнк помнил происходящее лишь урывками — помнил, как Коул кричал от боли, когда медики перекладывали его на носилки, помнил, как молодая девушка-фельдшер помогала Андерсону добраться до машины скорой помощи, помнил яркий свет и кучу медицинского оборудования, помнил, как держал сына за руку, пока врачи пытались ему помочь. Тогда тоже казалось, что всё ещё обойдётся, — Коул до сих пор был в сознании, а врачи делали всё, чтобы ему стало хоть немного лучше. Ни один из членов бригады не уточнял тяжесть состояния мальчика — может, просто не хотели пугать. В больнице ему практически ничего не сказали. Сказали лишь ждать в приёмном покое и самому по возможности обратиться к специалисту — его вид и состояние явно оставляли желать лучшего: та девушка-фельдшер сделала всё что успела по дороге, но его лицо и одежда всё ещё были в крови. Сплошные синяки, ссадины, оставленные битым стеклом, обращали на себя внимание как посторонних пациентов, так и проходящих мимо врачей. Сцепив ладони перед переносицей, он изо всех сил пытался вспомнить хоть какие-то молитвы, хоть что-нибудь, что дало бы ему надежду и какую-нибудь уверенность в том, что всё обойдётся. Казалось, что минуты тянулись часами — он не знал, сколько здесь просидел. Он не обращал внимания ни на время, ни на проходящих мимо людей, которые изредка косились на его сгорбленную фигуру. Некоторые врачи подходили, предлагая помощь, но всё, что он тогда мог, это молча мотать головой из стороны в сторону, не поднимая взгляда на собеседника. Что тогда происходило за дверями реанимации, известно было одному Богу. В тот момент он искренне верил, что он есть, и он обязательно ему поможет.

- Мне очень жаль, что так произошло. Врачи делали всё, что было в их силах, но ущерб, нанесённый организму, к сожалению, не был сопоставим с жизнью.

После слов «мне очень жаль» Хэнк больше ничего не слушал. Вместе с его сыном тогда умерли и Бог, и вера в людей, и он сам. Впоследствии судом было установлена халатность медперсонала — если бы хирург смог начать операцию раньше, то летального исхода удалось бы избежать. Отёк лёгких, повреждённых в результате множественного перелома рёбер, способствовал кровоизлиянию в мозг в результате длительной гипоксии. Если бы операция была проведена на час раньше, то шансы на его выживание могли значительно возрасти. Было доказано, что дежурный хирург в то время находился в наркотическом опьянении (причины не были установлены) и не был способен оперировать пациента. Андроиды же не имели права находиться в операционной без старшего медперсонала, так как в основном выступали ассистентами при операциях. После длительной задержки и настойчивых указаний хирурга, находящегося в полубессознательном состоянии, два андроида, вопреки программе, оказались в операционной без какого-либо контроля со стороны. Но было уже слишком поздно что-то предпринимать. Оба этих андроида были деактивированы и доставлены в офис «Киберлайф» для дальнейшего расследования, а сам хирург получил 5 лет колонии за «халатность» и «оставление в опасной для жизни ситуации». К сожалению, он был обвинён не в убийстве. В письме о назначении штрафа, пришедшего Андерсону в дальнейшем, была установлена его причина: «за порчу имущества медицинского центра с указанием модели андроида». Первое время жить было невыносимо. Он не знал, как справиться с такой потерей, — ещё вчера у них всё было хорошо, ещё вчера Коул с ним разговаривал, улыбался, жил. Сейчас же ему предстояло хоронить собственного шестилетнего сына. Хэнк быстро пристрастился к крепкому алкоголю. Он пил, чтобы хоть немного забыться, уйти от реальности, которая так или иначе настигала его после того, как он из раза в раз перебирал и оказывался на коленях перед унитазом. Ему было плевать на то, насколько плохо он чувствовал себя физически, — это хоть как-то перекрывало его душевную боль, помогало сосредоточиться на чём-то другом, кроме болезненных воспоминаний. Осенью 2038 года его сына не было рядом уже три года. За эти три года Андерсон изменился до неузнаваемости — из слегка саркастичного, подтянутого мужчины средних лет он превратился в абсолютно наплевавшего на себя вечно недовольного старика. Удивительно, как он сумел сохранить свою работу и полицейский жетон, — слова Фаулера о сопоставлении количества выговоров в его личном деле с «толстенным романом» ничуть не были преувеличением. Помимо кучи объяснительных за многократные прогулы были и экземпляры поинтереснее, например выговор «за драку с пострадавшим прямо на месте преступления». У Хэнка прослеживались явные проблемы с агрессией и самоконтролем, возникшие на фоне затяжной депрессии и уже хронического алкоголизма. Помимо алкоголизма в копилку вредных привычек добавилось курение, отвратительное питание, иногда и азартные игры. Года полтора назад он окончательно осознал, что просто не хочет жить. Ему больше не для кого было влачить своё существование, а сам себе он давным-давно был не рад. Каждый раз, видя в зеркале собственную физиономию, он испытывал лишь отвращение, особенно на фоне разноцветных жизнерадостных и порой очень наивных стикеров. Коул часто клеил их на зеркало, особенно когда он с отцом был в ссоре, будто бы делая тем самым шаг к примирению. Хэнку не хватило сил убрать их. Но всякий раз, напиваясь до предела и вставляя в барабан винтажного револьвера один патрон, он проигрывал, спуская курок у своего виска. «Не в этот раз». - Господи… — Андерсон разжал руку, которой удерживал Коннора практически на весу. Он сел на пол, прислонившись к детской кровати, машинально ища пачку сигарет в кармане, которой, что естественно, при себе у него не было. Он уже привык курить в те моменты, когда ему было особенно плохо, — табак в своём роде тоже помогал ненадолго успокоиться и прийти в себя. Диод Коннора замигал и с красного сменился на жёлтый. Ему было невероятно жаль Андерсона. Чувство жалости для андроида было в целом непривычным, в особенности чувство жалости к близкому человеку. Он переживал за Хэнка не так, как переживал за девиантов, собравшихся в Иерихоне, не так он переживал и за Хлою в особняке Камски. Коннору не была безразлична жизнь его напарника и уж тем более не было безразлично то, что он с ней делает. Хэнк был единственным, кто принял его, тем, кто поверил в то, что он тоже может быть живым. По праву рождения (если можно так выразиться) у Коннора не было ни семьи, ни каких-либо родственников, ни друзей. Была лишь программа, которой он следовал и не видел ничего важнее неё. Но сейчас, в этот самый момент, он наконец понял, как ответить на собственный вопрос, — тот Коннор, который есть сейчас, появился только благодаря Андерсону. Его собственное «я» появилось благодаря ему — он наглядно показал ему, что андроиды, в том числе и он, — живые. Испытывая личную неприязнь к андроидам, этот человек стал одной из главных частей сложившегося пазла революции, которая позволила им обрести свободу. Этот глубоко несчастный и отчаявшийся человек с помощью Коннора дал андроидам надежду на будущее. Проанализировав множество статей в интернете на темы людских взаимоотношений, Коннор пришёл к выводу, что привязался к Хэнку и в какой-то степени любит его как родного отца, которого у него никогда не было. - Хэнк, пожалуйста, послушайте меня, — андроид сел рядом, положив ладони на колени и повернув голову в сторону мужчины. — Я не хочу, чтобы вы навредили себе. Вы показали мне этот мир, но я хочу, чтобы вы видели его вместе со мной. Я понимаю, что не смогу в полной мере осознать и разделить с вами вашу потерю, я не смогу заменить вам погибшего сына и не смогу быть человеком в полной мере, как бы этого ни хотел. Но вы мне дороги, лейтенант, дороже и ближе вас у меня нет никого, поэтому, пожалуйста… не думайте больше о самоубийстве. Не вините себя в произошедшем, вы ни в чём не виноваты, ни одно ваше действие не было причиной смерти Коула, — Неожиданно для самого себя он развернулся, неуверенно и даже неловко заключая Андерсона в свои объятия. Он никогда не обнимал его первым — программа социальных взаимодействий не подразумевала под собой такой жест, как «объятия», за его практической ненадобностью — это была отсебятина чистой воды, но если раньше он лишь подражал человеку, отвечая на его действие подобным, то сейчас он впервые сделал это сам. — Я не смогу без вас, Хэнк. Первые несколько секунд Андерсон не знал, что на это ответить. Впервые за всё время их знакомства Коннор проявил настолько человеческие чувства, впервые так искренне выразился. И это после того, как он наорал на него и чуть не избил. Он напоминал ему верную собачку, которая несмотря ни на что будет любить своего хозяина, как бы он к ней ни относился. Но Коннор не собака, да и Хэнк не его хозяин. Всё же их взаимоотношения строились больше чем на слепой благодарности. Хотя так или иначе, Андерсон был ему благодарен. Он не знал, кто кому в этой ситуации больше помог, — если бы не этот «сраный андроид», он бы давным-давно свёл счёты с жизнью, вместо одной пули зарядив сразу все. Наивный, глупый и неловкий Коннор помог ему вновь ощутить себя нужным не потому, что он что-то кому-то должен, а просто потому что он есть. - Коннор, господи… — Хэнк крепко обнял андроида в ответ, утыкаясь ему в плечо и сжимая футболку на его спине. — Прости, Коннор, прости, пожалуйста. — Его голос дрогнул, а накопившиеся со временем эмоции и чувства уже невозможно было сдержать — слёзы градом полились из глаз прямо на совсем недавно постиранную и аккуратно отглаженную футболку андроида, но это, пожалуй, волновало обоих сейчас меньше всего. Поддержку и утешение в таких ситуациях Хэнк всегда искал на дне бутылки, упиваясь своим горем в одиночестве, глотая собственные слёзы, глядя на фотографию сына. Сейчас же вместо бутылки перед собой он видел, а скорее чувствовал на удивление тёплое плечо обнимающего его робота — не абсурд ли? Все эти годы он винил андроидов, которые не сумели сохранить Коулу жизнь, хотя где-то в глубине души он понимал — ему было без разницы, кто тогда делал бы операцию. Если бы хирург не принял красного льда, всё могло бы быть по-другому. Если бы андроидов не считали за рабов, они бы смогли помочь Коулу гораздо раньше. Всё как всегда сводилось к одному — во всём были виноваты не андроиды, а люди. Эти же люди запрограммировали Коннора быть предателем своего народа, эти люди сделали его изгоем в его же сообществе. Несмотря на это, этот робот для Хэнка был самым живым из всех, живее многих людей уж точно. Пока эти люди думают, что им делать в нынешней ситуации, Коннор познаёт этот мир и искренне радуется всему необычному, что только может подметить. Он действительно был как ребёнок.

***

Уже прошло больше года с момента революции андроидов. Под Рождество 2039 года правительство издало новый законопроект, по которому каждый андроид обязан был иметь не просто сертификацию, а настоящие документы, подтверждавшие личность. Это был большой шаг, особенно для Маркуса, благодаря общественной деятельности которого такие законы вообще увидели свет. - Ну, и что думаешь? — Хэнк заинтересованно подглядывал через плечо Коннора, рассматривая перечень бумажек, которые необходимо было заполнить. Несмотря на «общество будущего», бюрократия шла рука об руку с прогрессом, и бумажная волокита с течением времени исчезать никуда не планировала. - Ну… если честно, я даже не знаю, как-то не задумывался над этим, — андроид нахмурился, а его диод заморгал жёлтым, перебирая всевозможные варианты. В соседних окошках паспортного стола также сидела пара андроидов, заполняющих документы, — все они были легко одеты, несмотря на декабрьские холода. Конечно, андроиды не чувствовали холода, и разница в сезонности гардероба им была совершенно ни к чему. Но Коннора это не касалось: среди всех андроидов, находившихся в здании, он один сидел хоть и в коротком, но пуховике с пушистым воротом и в тёплых зимних сапогах, поверх которых были надеты утеплённые джинсы. Нетрудно было догадаться, что его шарф и шапка были в руках у того, кто настоял на таком прикиде. Ручка в руке Коннора всё это время висела над графой «фамилия», которую андроиды были вольны выбирать себе сами (в рамках разумного, конечно). - Не придумал? — вновь вмешался Хэнк, в очередной раз подглядывая за его спину. Коннор отрицательно помотал головой, откидываясь назад на кресле и задумчиво скрещивая руки на груди. Лейтенант хмыкнул, забрав из его рук ручку и, взяв салфетку на первом попавшемся столе, быстро что-то написал на ней. Хлопнув ладонью по столу перед андроидом, он с гордым видом посмотрел на него. Коннор непонимающе глянул сначала на Хэнка, а потом на бумажку, любезно им предоставленную. - Мне кажется, я знаю, что тебе может подойти. Не догадываешься? — он указал ему на салфетку, лежащую перед ним.

На ней корявым почерком было выведено «Коннор А.»